Подземный город встречает гостью

Микаса бесцельно бродила по улицам. Останавливалась, думала, не могла понять, как же так вышло. Она только привела маленького Леви домой и только вышла в коридор, как оказалась в незнакомом переулке, да и к тому же совершенно одна! Но разве перемещения не должны случаться во сне? На ум пришёл день, когда Кушель родила. Микаса ведь тогда задремала, но осталась там же. Так получается, перемещения зависят не от сна, а от времени прибывания в одном временной точке? «Чертовщина какая...» Впрочем, сейчас это не так уж и важно. Теперь в приоритете ночлег, а найти его будет проблематично — денег то совсем не осталось. Микаса вывернула карманы — пусто. В животе противно заурчало. Да уж... Она ведь не ела целые сутки! Если не считать обед, который почти сразу оказался на брусчатке. Микаса потёрла одну босую ногу о другую. Холод её мало беспокоил, чувствительность уже давно сошла на нет, однако теперь начинали лопаться мозоли. Решила идти наугад — всё равно терять нечего. С момента её появления здесь, изменилось многое: от заброшенности и ветхости самого города, до ее отношения к случившейся с ней необъяснимой чепухи. Сейчас город казался даже приветливым — приветливостью беззубого оборванца — и сносно грязным, по крайней мере дышать, на удивление, стало легче. Либо же она просто привыкла. Микаса смирилась и приняла ситуацию. В этом имелась собственная прелесть. Больше не было страха. Она вспомнила, что значит быть уверенной в собственных силах, когда жизнь вырывает тебя из размеренной череды повседневных событий. Даже сейчас, голодная и замёрзшая она чувствовала себя отлично, сильнее, чем в любой из наступивших мирных дней. Странное покалывание в кончиках пальцев, в теплом плеске энергии внутри. Леви предполагал, что ухудшения их самочувствия, вплоть до потери регенерации, связано с исчезновением титанов, ведь, хотят они того или нет, их сила тоже принадлежала Имир. Но в этом мире — в прошлом — сила титанов ещё действует, оттого Микаса вновь ощутила надолго забытое чувство. И, скорее всего, именно поэтому до сих пор не заболела от переохлаждения, сырости и всех сопутствующих подземелью факторов. И рана полностью затянулась через несколько дней. Микаса сжала кулаки. Почувствовала, что невольно улыбается. Её юность не была щедра на радостные моменты, но даже в том мраке иногда сияло солнце. И теперь она вспомнила это особенно ярко на фоне этих чёрных, держащих её в клетке, сводов пещеры. Сонливость ушла, остался лишь слабый туман в голове. На широкой улице, куда она вышла из тёмного переулка, загорались огни. Люди с каганцами снимали крышки у дверных фонарей и поджигали фитили. «Красиво», — впервые подумала про Подземный Город Микаса с легким, а не тяжелым сердцем. И действительно было красиво. Ночью искусственные фонари — с кристаллами — тускнели, но на смену им приходил танец живых огненных светлячков. Когда она проходила мимо некрытого кабака, то пожилой, но бодрый мужчина за стойкой отсалютовал ей кружкой и приветливо улыбнулся. Дальше была девушка с корзинкой цветов. Где она их взяла? Аромат, столь тонкий, но в то же время столь насыщенный разрезал застоявшийся воздух и окутал жизнью. Девушка улыбалась. Лицо её одновременно и светлое от радости, и испуганное от опаски. Она оглядывалась и раздавала цветы прохожим. Каторжникам, в жёлтых жилетках, простым рудокопам и уличным девкам. Сгорбленные, припадающие на одну ногу от кандалов каторжники выпрямлялись, лица их становились мягкими, лучистыми. Мужчины весело переговаривались, уличные девки звонко смеялись, вплетая подаренную ромашку в небрежные косы. На лице прежде угрюмого прохожего отражалось счастье, он заправил василёк за ухо. Даже Микасе достался один, который она с радостью отдала самому хмурому рабочему, обменяв на щербатую широкую улыбку. Девушка с корзинкой скрылась из виду в тёмном пересечение улиц. Странно, ведь если полицейские найдут цветы у этих людей, то будут последствия, обязательно будут, возникнут закономерные вопросы. Но никого, абсолютно никого, это не волновало. Они были рады цветам. Обычным, уже вялым, полевым цветам. И, кажется, были готовы заплатить за них достойную цену — жизнь. Только подумав об этом, Микаса вспомнила о полиции, окинула взглядом длинную светлую улицу полную прохожих и поняла — здесь нет полиции! Совсем нет патрулей. Ни одного солдата. Вгляделась в скользящих мимо людей и не увидела ни одного жестокого лица. — Где здесь можно переночевать и поесть? Если денег совсем нет, — спросила Микаса на свой страх и риск у стоящей на тротуаре маленькой старушки, что торговала чёрным стеклярусом. — Если уж совсем нет, то ступай в Толстую Клячу. Во-о-он там, у старого колеса. Видишь, к стене прибито? Трактирщику скажи: «Цветы растут под землёй». Будет тебе и ночлег и еда, коль трудиться умеешь. Микаса, конечно, хотела спросить, что имеется ввиду под многогранным понятием «трудиться», но воздержалась. Старушка уж показалась больно милой. На месте разберётся, не маленькая. Микаса приблизилась к трактиру с вывеской на толстом чугунном пруте. Вывеска раскачивалась и скрипела, однако ветра здесь быть не могло, только редкие пещерные сквозняки. Вглядевшись, Микаса приметила верёвочку, приделанную к двери и завязанную на колечке вывески. Каждый посетитель заставлял вывеску приходить в движение. Отчего притороченная к дереву вывески веревка с распушенной кисточкой, играющая роль хвоста для нарисованной клячи с рогом, дергалась туда-сюда, и карикатура становилась еще смешнее. Микаса даже хохотнула в кулак, углядев на чересчур толстой лошадиной морде рог. Более тонкого намека на военную полицию нельзя было себе и представить. Что ж, по крайней мере, юмор у хозяев этой забегаловки точно есть. Из окон исходил свет, но стёкла были настолько мутные, что можно было разглядеть лишь нечёткие силуэты и тени. Посетители шумели, веселились, доносился перезвон ложек и стук кружки о кружку. Похоже, ночью здесь жизнь только начиналась. Микаса взялась за ручку и потянула. Она невольно сощурилась, когда свет ударил в глаза. Люстра с холодным светом многочисленных кристаллов освещала трактир ярко, вперемешку с тёплым пламенем открытого очага и сальных свечей на столах. Она проходила мимо столов, никто не обращал внимания на незваную гостью. Микаса шла медленно, сама не зная зачем вглядывалась в лица, словно уже привыкла искать знакомых. Неожиданно человек, что сидел к ней спиной поднялся и ударил раскрытыми ладонями о стол: — Деньги на бочку, победа за мной! — задорный грубый голос принадлежал коротко стриженной девчонке, хоть крепко сбитым, приземистым силуэтом сильно напоминающей парня. — Да ну тебя, Марго, — буркнул парень с синеватой щетиной на впалых щеках и выбросил небольшой мешочек из рукава на стол. — Ничего, ещё отыграешься, — похлопал его по плечу другой. Третий же весело захохотал. — Реванш? — предложил проигравший. — А чёрт с тобой, раздавай! — она прихватила полагающуюся награду и отодвинув стул, закинула ноги на стол. Микаса прошла и села около стойки, трактирщика не было видно. Она вновь принялась наблюдать за играющими в карты. Карты зашелестели. Пока тасовали колоду, Марго потянулась, неприлично громко зевнула и повернулась из-за плеча, прохаживаясь взглядом по людям, словно кого-то высматривала или же просто запоминала. Она сощурила глаза и растянула губы в самодовольной ухмылке. На лицо не красавица — грубые черты очерчивали больше квадрат, чем овал, густые брови, немного впалые глаза, пятна пигмента на щеках смотрелись словно застывшие брызги грязи. Но было в ней особое очарование: в меру пухлые малиновые губы и озорные светлые глаза, обрамлённые скудными, почти невидимым белёсыми ресницами. А рваная стрижка и одежда только играли на заблуждение — штаны, ремень с кортиком и куртка, её легко можно было перепутать с мальчишкой. На стойку перед Микасой с глухим стуком опустилась тарелка. — Я не... — начала она машинально, но осеклась, стоило поднять глаза. — Это вы! — Больше изумлённо, чем с укором воскликнула она. Перо улыбнулся и двумя пальцами нагнул полу шляпы. — К вашим услугам, миледи. Микаса сжала губы, испытывающе заглянула ему в глаза. — Комната номер семь, думаю, вам понравиться, — он опустил ключи на стойку. Она всё ещё безмолвно и с угрозой наблюдала за ним. — Ох, вы, верно догадались, — губы его растянула лукавая улыбка. — Трудно не догадаться, — усмехнулась Микаса. — Только вот, единственное, дорогой Перо, почему же вы не оставили мне туфель? — Я оставил, у той самой скамейки, наверное, вы просто их не увидели, — пожал он плечами. — Впрочем, они ждут вас в комнате. — Вы так добры, — с сарказмом протянула Микаса, а глаза её сверкнули, словно лезвие стали на солнце. — Хотелось бы мне вас придушить, но свидетелей больно много. Перо ничего не ответил, только вновь улыбнулся. Она принялась за еду. Обернулась, почувствовав на себе взгляд, но Марго уже вернулась к игре. — Да, это она, — шепнул Перо, облокотившись о стойку. — Они все меня помнят? — Нет. Так же вы не влияете на события, чтобы ни сделали вы не можете изменить прошлого. Но они вспоминают вас, как только видят. А когда вы исчезаете, то вновь забывают. — Кто вы такой? — Я уже вам говорил — странник, романтик, возможно, поэт. Микаса замолчала, проходясь взглядом по веселящимся людям. — Всё стало другим, правда? Не таким мрачным, как было? Она не ответила. — Потому что вы смирились со своим положением и теперь можете увидеть то, что ваш разум отвергал, то, что здесь тоже может быть хорошо. Люди, удивительные существа. Они могут приспособиться к любым условиям. И скажу вам наверняка, что в этом городе было не меньше счастья, чем несчастья. Потому что человеческая природа не может жить во тьме, она требует света. Она молчала, наблюдая как повзрослевшая девчонка смеётся. Когда же повернулась, то увидела настоящего трактирщика. Заиграла свирель. Микаса увидела Перо у очага. Не стала тревожить этого странного человека. Всё равно он не скажет больше, чем сказал. А сейчас ей требовалось немного покоя в мыслях. Дверь открылась, впуская в душный трактир прохладный воздух. Вывеска заскрипела. Длинные полы плаща хлопали по ногам, а шляпа закрывала немного опущенную голову. Мужчина держал руки в карманах. За ним шёл маленький мальчик с невозмутимым лицом взрослого. Он что-то шепнул мальчишке и тот сел на шкуру у очага, рядом с Перо, который продолжал на свирели. Сам мужчина отодвинул стул и сел, запрокинув ноги на стол. Узкое, вытянутое лицо с щетиной и жестоким взглядом. Микаса узнала его. Спустя некоторое время, на его столе образовалась куча пустых бутылок и не одной миски. Он щелчком пальцев подбросил шляпу, открывая блестящий алкоголем взгляд, направленный именно на нее. По спине пробежал холодок, когда Кенни сделал жест рукой, приглашая подойти. Она повиновалась. — Я где-то видел тебя, — сказал он задумчивым полушёпотом щуря покрасневшие глаза. — Садись, хочешь? Кенни кивнул на бутылку. Микаса села напротив. — Не пью. — Пх-а-х, — Кенни опустил бутылку на стол так резко, что из горлышка брызнуло, — я тоже. Воцарилось напряжённое молчание. Кенни прищурился, сверля её испытующим взглядом. — Ты кто такая? Мы знакомы? Микаса не растерялась. — Да, мы однажды встречались. Я подруга Кушель. — А, — по пьяному громко воскликнул он, — одна из тех. Микаса не стала его разубеждать. — Надо же, как интересно получается, сестра померла, а подруги у неё ещё остались, — сказал он с какой-то горькой усмешкой и посмотрел на Микасу исподлобья. — Давно она померла, а будто бы вчера еще живой была. Поперся мстить гаденышу, а с сестрой не увиделся. Впрочем, она бы только прогнала. Не нравится ей как ко мне деньги приходят. Ха-ха, ну и дура. Впрочем, какими бы они — деньги — не были, все равно без толку. Сдохла как псина в грязном углу. Всем нам туда дорога. Кенни говорил вспыльчиво и зло, перемежая настроение в пьяном монологе перешедшем в исповедь. Засмеялся в каком-то тошном бессилии. — Надо же, ничего не помогло и Маришка тоже... умерла, — он сделал паузу. — Первой, дура! Эх, Кушель, Кушель... ты же бы мне деньги в рожу кинула, кабы я сам пришёл, правда? Ещё и родила, дура, ведь осталось бы жива, не будь ребёнка. А, чёрт с вами — крысьим кормом! Он сорвался, отхлебнул из горла, расплескав на подбородок и рубашку. Микаса молчала. Ей показалось, что она увидела блеск на щеке в тени шляпы. — Скажи мне, подруга, почему все дохнут? Как мухи дохнут, как крысы от стрихнина, а я живу, — он хрипло и страшно расхохотался. — Знаю почему, потому что я трус и боюсь смерти. Да, я боюсь сдохнуть, черт бы вас побрал! Он стукнул кулаком по столу и пустые бутылки опрокинулись, зазвенели. — Вымаливал пощады как жалкая собачонка, чуть сапог его не облизывал, лишь бы сохранить эту дрянную, поганую жизнь. А на кой она мне сдалась, эта сраная жизнь? Больше ведь не для кого жить, да и не за чем... Кенни отвел взгляд, из-под тяжелых век наблюдая за другими людьми, которым не было дело ни до него, ни до его проблем, и, кажется, в этом он обретал некоторое успокоение. — Что случилось с Маришкой? — спросила Микаса. — Мм? — взглянул на неё Кении. — Повесилась. Нашли её в борделе утром. Дура. На шнурке от корсета. Он вытер все еще мокрый подбородок тыльной стороной ладони и сжал переносицу, хмурясь, словно мучимый головной болью. — Маришка хорошая... была. Деньги передавала сестрице моей. Грязные деньги. Может и повесилась поэтому? — он убрал ладонь от переносицы и паршиво усмехнулся. — Нет, не поэтому, — шепнула сама себе Микаса задумчиво. — Наивная сестрица, откуда у шлюхи из медного борделя такие деньги? — мрачно хохотнул Кенни. — Что б еще и подружке помогать. Еще пару жадных глотков. — Я то думал их хватит. Нет, не хватило. Заболела и умерла. А может и не болела вовсе, а просто от голода. Не знаю. А мне теперь за её пацаном присматривать. Чёрт, да не гожусь я на роль отца. И ведь Кушель даже рода ему не дала. Стеснялась, видать, своего происхождения, принципиальная девка. Просто Леви. М-да... Как же он на неё похож... — Кенни обернулся, посмотрел на Леви, который с интересом слушал игру Перо, как и некоторые другие гости, образовавшие у музыканта полукруг. — Последний из нас. — Последний? — Теперь уже последний, — буркнул Кенни и взглянул на бутылку в своей руке, ухмыльнулся чему-то. — Знаешь, я ведь ненавидел этих пьяных свиней. Больше того — я их убивал. А сейчас я сам стал пьяной полицейской свиньёй. Гулкий смех перешёл в раздражённый, почти звериный, яростный рык. Кенни раскачивал соседний стул ногой из стороны в сторону, не давая ему упасть. Микаса покосилась на скучившуюся толпу. Кажется, начиналась перепалка. Недовольные голоса становились всё громче. Здоровый мужик пошёл на того самого парня, что ещё некоторое время назад играл с Марго, а вот самой Марго видно не было. Он взял его за грудки. Началась драка. — Заткнулись, мать вашу! — рявкнул Кенни и толкнул стул, тот с грохотом опрокинулся. В трактире стало тихо. — Я же сказал вам, это девка спёрла у меня деньги! — после недолгого молчания заголосил парень. — Ага, рассказывай, пойдём, выйдем. — Только здоровяк двинулся вперёд, как ему на плечо упала чужая ладонь. Остановил его неприятный тип с искривлённым клинком на ремне, остро поблескивающим в зазоре между рукоятью и ножнами. — Стоять. Парнишка то не врёт, — усмехнулся тот хитро, — а вы уже собрались кишки друг другу на кулак наматывать. — Чем докажешь? — здоровяк стряхнул его руку брезгливым передёргиваньем плеч. Неприятный тип щёлкнул себя по крылу носа и шумно вдохнул, оскалился довольный. — Крысу Червя я за версту чую, пахнут они так, что не спутаешь. Здоровяк недоверчиво вскинул брови. — А ты свои карманы проверь, — вновь оскалился нюхач. Сначала в карман запустил руку здоровяк, а потом и все остальные начали проверять сбережения. Поиски некоторых закончились витиеватой бранью с упоминанием чьей-то мамы и яростными восклицаниями. Началась охота. Микасу прошиб нервный холод от вида разгневанной толпы, что с оскалом и яростью в глазах принялись рыскать повсюду. Разделились и одна часть толпы двинулась на улицу. Звуки свирели продолжали доноситься до Микасы сквозь нарастающее волнение. Она взглянула в сторону очага: за Леви присматривал Перо, уводя его внимание от того, что творилось вокруг. Неожиданно рядом с ней упала монет, она предательски весело дзынькнула и покатилась по полу, Микаса ловко накрыла её ногой — подошву обожгло холодом. В то же мгновение она вскинулась к потолку, захлебнулась, но не издала ни звука: на балке сидела Маргаритка и показывала ей молчать. Микаса быстро опустила голову, уставившись невидящим взглядом на сомкнутые в замок пальцы. В висках шумно пульсировала кровь, а рядом раздавалась брань и копошение. Кенни взглянул на нее мутным, но задумчиво-молчаливым взглядом и ударил по козырьку, по привычке подбрасывая шляпу. — Господа, — сказал Кенни, поднимаясь из-за стола и скалясь в обычной улыбке. — Если вам нужна девчонка, я знаю, где она. Микаса замерла от удивления и ожидания. Надо было что-то придумать. Она не могла так просто отдать Маргаритку на растерзание, она была за нее в ответе. В решительном жесте она операясь о стол ладонями и поднялась, но не успела вовремя: — Она скрылась в Шахтерском переулке, — он взял бутылку и безразлично отхлебнул. Микаса проглотила возражения. Парни воззрились на Кенни с перешепотом, словно забыв о своих потерях. Он уже набирал свою знаменитость. Убийца полицейских. И заслуживал беспрекословное доверие юных и не очень. Хотя тип с кривым клинком и не поверил ему, что считывалось в напряжённых уголках рта. Но промолчал, не решаясь проверять насколько его любит удача. Несмотря на то, что Кенни мертвецки пьян, Микаса была уверена, никто не будет испытывать судьбу, бросая ему вызов. Не прошло и минуты, как уже все причастные высыпали на улицу, в поисках воровки. А та в свою очередь балансируя на узкой балке, прошла к лестнице, скользнув вниз по стропилу. Хотела юркнуть в проход, но тут ее схватила за руку Микаса. Маргаритка от неожиданности сделала выпад, но Микаса скрутила ее. — Я помогу тебе, — шепнула она, наклонившись к уху. Она отпустила девчонку, у той в лице прочитала подозрительность, но тут же Маргаритка просветлела, вспомнила незнакомку. Микаса взяла ее за руку и потянула за собой, пересекая коридор, открыла дверь, втолкнув ее туда, зашла сама и наконец вздохнула с облегчением. — Микаса? — тут же вспыхнула Марго. — Как? Откуда? Что ты здесь забыла? Вопросы перебивали друг друга, пока она вовсе не замолчала. Микаса не находилась с ответом, а Маргаритка просто смотрела на нее большими светлыми глазами. Теперь она явственно видела перед собой ту маленькую девочку и дыхание перехватило от обрушившихся чувств вины и боли. Молчание прервалось, когда Марго порывисто и крепко обняла Микасу. — Спасибо, — прошептала она горячо. Микаса, сконфуженная и медленная, обняла ее в ответ. — Прости меня. — Прошлась рукой по коротким соломенным волосам, жестким и непослушным. — Нет-нет, — Марго отодвинулась, звеня полными кошелями на бедрах и за пазухой. В глазах ее стояли слезы, которые она быстро смахнула. — Ты помогла мне. Опять помогла. Микаса молчала, пытаясь проглотить вязкий ком. — Я отнесла Фарлана в обитель, к отцу Марку. Храм Милосердной Розы. Он там растет. Я видела его пару раз, но... Никогда не подходила. Знаешь, Марк берет его в алтарь и доверяет подготовку к службе. А этот паршивец однажды продал облатки через лавку старьёвщика. Выручил столько, что хватило на месяц содержания странноприимного дома. Марк, конечно, выпорол его, но отметил, что с Фарланом лучше не заводить разговор — проиграешь. Он доказал служителю, подкрепив измышления богословскими доводами, что его дело угодно богине Имир. Она расхохоталась и села на кровать, импульсивная и непоследовательная от эмоций. Микаса опустилась рядом. — Что произошло? Марго улыбнулась. — Сейчас я работаю на Короля, — сказала она и ловким движением двух пальцев вынула карточную восьмёрку из рукава. — Мне нужно было узнать, что готовят наши солнышки. — Недобрая усмешка заиграла на аккуратных губах. — Солнышки? — вскинула брови Микаса. — А? Это наркоши-распостранители, — пожала плечами Марго. — Солнышки, потому что наркоту прозвали — лучами. Ты не слышала, что ли? Микаса качнула головой, отчего Марго удивленно хмыкнула такой неосведомленности. — Почему лучи? — Потому что многие здесь хотят увидеть солнечный свет перед смертью, — все та же мрачная усмешка. — Но зачем ты их обокрала? — спросила Микаса скептично, по привычке допросной комнаты, в которой частенько имела дело с разными субъектами. Марго отвела взгляд. — Потому что я поклялась стереть эти самодовольные ухмылки с их лиц. Голос ее звучал холодно и решительно. Микаса ничего не успела ответить — Марго поднялась и перебила. — Спасибо тебе. За все. Правда-правда. Но я не могу задерживаться здесь. С ними Нюхач, он найдет меня. Микаса с тревогой наблюдала за ней, а Марго открыла ставню окна, осматриваясь. — Идеально, — причмокнула губами девчонка и встала на подоконник. — Прощай, моя добродетельница! — Береги себя, Маргаритка, — только и смогла вымолвить Микаса перед тем, как девчонка вовсе скрылась из виду. Микаса опустила ставень и тяжело выдохнула. Сумбурны разговор почти ничего ей не дал, разве что спокойствие слышать и знать, что девочка, мечтавшая увидеть маргаритки, еще жива. Опустилась на кровать, коснувшись прохладной рукой лба. Водоворот событий и чувств не давал покоя, а мысли вновь спутались неряшливым клубком. Когда она начала проваливаться в сон, робкий стук разогнал дрему и она поднялась на кровати. Подошла и отомкнула дверь, слишком бесстрашно, оттого что мысли были совсем ватными, зазря набивая пустую голову. Но обошлось — перед ней стоял только маленький хмурый мальчишка, в котором она безошибочно определила того, кто лет через тридцать станет ее мужем. Он смотрел на нее внимательным изучающим взглядом, из-под угольно-черных бровей. И молчал. Микаса улыбнулась ему. — Я тебя откуда-то знаю, — сказал он всматриваясь в ее черты до натуги внимательно. — И девчонку ту на потолке я сразу заметил. — Пройдешь? — спросила Микаса, которая хотела закрыть дверь, оградившись от нежелательных ушей. — Нас никто не слышит, — сказал Леви, уверенный в своей правоте, но все же вошел. — Дядя не будет тебя искать? — спросила Микаса, которой так хотелось дать ему что-нибудь вкусное, что она все время искала глазами по комнате. Только ничего не было, а беспокойным пальцам оставалось растирать ткань платья. Впрочем, мальчишка ничего и не ждал. Он сел на кровати, вглядываясь в окно. — Не будет, — пробурчал Леви, наконец вспомнив про вопрос, либо взвесив ответ. — Он напился и спит. Там воняет, а у тебя хотя бы чисто. Леви повернулся и посмотрел на нее. Только сейчас она распознала полумрак комнаты и решила зажечь фитиль каганца. — Почему кристаллы гаснут к ночи? — спросила Микаса сама себя риторически с уставшей улыбкой, но Леви услышал ее. — Потому что они засыпают. — Что? — удивилась Микаса. — Ну, — протянул Леви, — Я видел как по утрам в фонарях ворошат и они загораются. Наверное, их будят. И мама трясла кристаллы в ладонях, чтобы те загорались. Она улыбнулась и тоже села на кровать, но со стороны изголовья. Теплый свет играл на его серьезном и схуднувшем лице, окрашивая в румянец болезненную бледность щек. У губ виднелись впадины — оставшиеся рубцы пережитого голода. Уставший, задумчивый взгляд и молчание, в котором ему было уютно. Микаса любовалась им, живым портретом собственного ребенка, оставшегося далеко в будущем. Но как же больно обрывать себя, осознавать, что нельзя обнять и подарить даже частицу материнской любви. Это будет неправильно, маленький Леви совсем не знает ее, хоть и смутно помнит их встречу. Она отвела взгляд. — Уже поздно. Хочешь спать? Леви безразлично кивнул. — Тогда ложись, — сказал Микаса и откинула тонкое шерстяное одеяло, под которым оказалась вполне сносная на чистоту подушка. Сама же она пересела на стул. Леви взглянул на нее странно удивленно. — Раз дядя спит, то и тебе нужно, — объяснила она. Он смотрел на нее немигающим взглядом пронзительно синих глаз. — Ты похожа на мою маму, — неожиданно, одними губами произнес Леви. В груди стало тесно, она улыбнулась, пытаясь скрыть дрожь. — У тебя такой же взгляд... — он запнулся и опустил голову. — Не знаю... материнский что ли? — Наверное, потому что у меня тоже есть дети, — сказала Микаса, силясь не заплакать. — Дочка почти твоего возраста, а сын совсем маленький. — Тогда почему ты не с ними? — как-то насупился Леви. — Потому что... — она не знала, что сказать, подкрепленные смятением, из глаз брызнули слезы, убегая бороздками к подбородку. Закрыв лицо руками она разрыдалась, каря себя за слабость. Пришла в себя лишь тогда, когда почувствовала странное, открыв глаза поняла — Леви почему-то встал рядом и накрыл их одеялом. Микаса часто заморгала, отняв руки от лица. Он выставил руки, стараясь поднять одеяло выше ее головы, но не получалось, пока Микаса сама не помогла ему. — Это небо, — сказал Леви. — Смотри, как красиво. Пожалуйста, не плачь. Я не могу просто смотреть, когда плачет мама. Микаса неровно улыбнулась ему и всмотрелась в то, что он пытался ей показать. Одеяло, погрызенное мышами и молью было усыпано дырами самого разного размера. И через них лился слабый свет каганца, отдаленно напоминая звезды. "Небо", — с каким-то детским восторгом подумала Микаса, ясно увидев перед собой настоящее звездное небо. Под одеялом стало тепло — надышали. И перед ними предстала такая звездная, летняя ночь, когда свершаются чудеса. Слезы высохли и Микаса засмеялась, только глаза припухли, неприятно болели. Леви взглянул на нее растеряно. — Красиво, — пояснила Микаса. — Только это секрет, — совершенно заговорщицки сказал Леви. Она кивнула, серьезная и собранная. — Это наше с мамой небо, — вместе со словами с его губ сорвалась улыбка. В детских, больших глазах Микаса видела отражение настоящего неба. На сердце стало тепло, а на лбу выступила испарина, дышать стало трудно под пыльным одеялом. Леви убрал его, умело застелив постель. Потом повернулся, замер, собираясь с мыслями. Микаса внимательно смотрела за его нерешительностью, полная недоумения. Он сжал в пальцах край одеяла и опустив голову попросил: — Ляжешь со мной? Пожалуйста... Эта просьба стиснула сердце и Микаса подошла к нему, мягко коснулась волос, вкладывая всю материнскую любовь в этот жест. — Конечно, — улыбнулась она. Он молчаливо закивал, потом вытер лицо, не оборачиваясь и залез под одеяло. Микаса погасила фитиль пальцами и зашторила окна. Она легла, не удержавшись от того, чтобы обнять его легким и ласковым движением. Леви не сопротивлялся, положил голову на ее плечо. Дыхание его прерывалось и сопело. Он плакал, молчаливо, тихо, сдерживаясь более умело, чем Микаса. А она просто гладила Леви по волосам, прижавшись щекой к его макушке. — Ты помнишь сказку? — спросила Микаса, зная, что он не спит. Его слезы насквозь пропитали рукав ее платья. — Какую? — Про ворона. — Помню. — А чем она кончилась? — Не знаю, — сказал Леви, подумав. — Я обязательно должна узнать. — Тогда расскажешь мне, когда узнаешь? — Обязательно расскажу, — тепло выдохнула Микаса и, обняв его сильнее, смежила веки.