Подземный город встречает гостью

Разбудил ее шум колокольного звона. Микаса открыла глаза, но вокруг стояла кромешная тьма. С перепуга она не удержалась и свалилась с деревянной лавки, на которой проснулась. Пол оказался холодным и твердым — каменным, как и любой пол в этом городе. Микаса на ощупь постаралась найти опору, но нашла только бочки, стоящие в ряд. С трудом поднялась, теряясь во тьме. Усмехнулась, вскинув руку. — Перо, титан тебя дери! — прокричала она от досады и нелепости, страха не было вовсе — вопреки здравому смыслу. Она села на лавочку и выдохнула. Холод покусывал пальцы, и только она вспомнила, что туфли, оставленные в комнате трактира так и не надела. Выругалась. Задумалась. Это место походило на погреб. И бочки... Свет ослепил ее, Микаса закрыла лицо рукой. — Я слышал шум, — услышала она незнакомый мальчишеский голос. — Это, наверное, была крыса, — ответил ему взрослый и приятный тенор. — Ага, — хохотнул мальчишка. — Большая крыса. Должно быть отъелась на священных облатках. Быстрые шаги по ступеням. Свет все еще резал глаза, но она уже могла различить спекающиеся к ней силуэты. — Как вы здесь оказались? — мягкий грудной тон и заботливая рука на плечо. Микаса выдохнула. — Не знаю, — сказала она, закрывая уставшие глаза, с трудом привыкающие к свету, — ничего не знаю. — Вы потеряли память? — участливо. — Давайте я помогу вам. Здесь холодно, в келье затопим печь. Фарлан... — он обратился к мальчишке, но тот перехватил мысль. — Понял, сейчас, — быстрый ритм поднимающихся шагов. Когда вышли на свет, Микаса увидела, что ее заботливо поддерживает мужчина в приталенной рясе викария. Он не был стар, но доброе лицо его избороздили морщины и пигмент, слишком рано появившийся на суховатой коже. А виски бледно рыжих волос припорошило пеплом сгоревших давно лет. Они поднялись по каменным ступеням и узким коридором прошли в маленькую комнатку с узким сводчатым окном, стекло в котором было раскрашено под витраж. На небольшом рабочем столе у стены уже дымили глиняные кружки, а маленькая печь посередине пыхтела жаром от съеденного угля. Священник помог ей сесть на кровати, что оказалась довольно твердой. Ноги отчего-то совсем не держали и мысли путал густой туман, к горлу противно подбиралась горьковатая желчь. — Как вас зовут? — он опустился на табуретку, а мальчик принес кружки и поставил на тумбу. — Микаса, — сказала она, потерев переносицу пальцами. — Красивое имя, — улыбнулся священник, перебирая в пальцах намотанные на запястье четки. — Как вы себя чувствуете? Что-то болит? — Нет, только слабость и немного тошнит. — Ложитесь, — сказал он и Микаса последовала его словам. — Скажите, вы не беременны? Микаса тут же поднялась, отчего в глазах на мгновение потемнело. — Я? Беременна? — она дикими глазами взглянула на священника, которого по всей видимости обескуражила такая перемена. Он кивнул, постаравшись сделать это как можно более мягко и дружелюбно. Микаса приложила ладонь к голове и была заботливо уложена обратно, после чего накрыта пледом. — Я беременна? Да ладно... — шептала Микаса, вглядываясь в потолок. — Я не могу быть беременна, — сказала она уже священнику. — Хорошо, — ответил он. — Значит, возможно, вы повреждали голову? Она перевела взгляд на потолок. "Точно. Вот голову я точно повредила... бы. Одному шутнику." — Да, — ответила она. — Помню только, что потеряла сознание. Может тогда и ударилась. Сейчас ей только лишних вопросов не хватало. — Тогда мы оставим вас, отдыхайте. Он дал знак мальчишке и тот поднялся. Микаса вспомнила, что он назвал его Фарланом. С соломенными волосами, даже видно, что мягкими, как у матери. Она видела черты погибшей в горячке девочки в его приятном лице. А глаза светлые и умные, как у Маргаритки. Рассказала ли она ему правду? Или он считает себя нелюбимым ребенком, от которого просто избавились? — Стойте, — шепнула Микаса, поймав полу черной расы. Он ответил ей вопросительным взглядом. — Можно мне с вами поговорить? — Конечно, — ответил он просветлев, — только сначала отдохните, а я пока отслужу обедню. Микаса слабо кивнула. Пахло ладаном и сладостью воска, заиграли колокола. Она задремала, а проснувшись, чувствовала себя намного лучше. Поднявшись на кровати, Микаса осмотрелась — все та же бедная обстановка, но чудесный искусственный витраж, который рассыпал на пол разноцветные осколки. Делал искусственный свет, подобным солнечному. В этих крупицах чувствовалась жизнь. До Микасы слабо доносилось пение, чистое, на два голоса. Красивое и печальное, со своеобразным распевом, будто бы что-то древнее и хранящее тайну. Она вышла из кельи, осторожно закрыв за собой дверь и шла по узкому коридору из голых каменных стен. Звук привел ее к узкому проему, из которого лился теплый свет. Ей почудилось, что сейчас снова ночь, ведь как ей довелось понять днями светят кристаллы. Она осторожно вышла из коридора, оказалась позади нескольких человек, что стояли прямо, как свечи, горевшие в светильниках, и слушали чудесный мотив, слова которого лились с амвона в два голоса: мальчишки, уже взрослого для того, чтобы зваться ребенком, и старика, еще молодого, чтобы называться стариком. Черная ряса едва прослеживалась в тени изумрудной филони священника. Микаса знала, что цвет означает кому посвящен приход этого храма. Зеленый был цветом Розы. Фарлан же стоял в стихаре — простой длинной рубахе вышитой зелеными лентами и нитями. Микаса вспомнила слова про принца из сказки. Светловолосый, с изящным лицом, сообразительными глазами, прекрасным голосом, в изящной беленной одежде он действительно походил на принца. Мари бы гордилась им. Нет. Она гордится им. Сейчас. Где бы ни была. Микаса улыбнулась. Свечи на множестве подсвечников в тесном храме горели, как звезды в сумерках наступающей ночи. Как чьи-то надежды. Ей никогда не доводилось бывать на службах: , Эрен считал это глупостью, а ее в то время занимали совсем другие мысли. А позже... не довелось. Сейчас культисты восстановили главный храм и однажды ей удалось побывать там, но это был лишь осмотр на утверждение в безопасности общественного места — ничего больше. Отец Розарий был с ней очень вежлив, именно от него она узнала, что значит цвет их облачений. Довольно приятный старичок, манерой обращения походивший на ее нового знакомого. Жаль, что большинство из культистов не столь приветливы. Теперь же она стояла, прислонившись к холодной стенке и слушая голоса, которые эхо храма делало необыкновенно завораживающими и разбивало на целый сонм. В свете свеч от людей исходили множество полу видных теней, будто каждый принес с собой дюжину призраков. Микаса запнулась в мыслях. Наверное, за собой она принесла их две дюжины, если не больше. Тепло и полумрак обняли ее, стало совсем немного легче. И, верное, на этом ночном небе в пору было зажечься еще одной звезде. Она закрыла глаза, опираясь о прохладные стены. Но голоса стихли, началась проповедь и она, наверное, опять задремала. Не зная сколько провела в дымке усталости и внезапно укрывшей неги, теперь она вглядывалась в них пристальней. Микаса подумала и вспомнила — ведь священник — это отец Марк, о котором ей рассказывала Маргаритка. И правда, после проповеди, когда он закрыл книгу, люди начали стягиваться к нему, называя по имени. Последней к отцу Марку подошла Микаса. Она сложила руки, как складывали все, подходившие до нее. На лице священника заиграла мягкая улыбка и он накрыл ее епитрахилью, через нее очертил три круга и убрал. Так как она была последней, то отец Марк пригласил ее выпить чаю. В храме уже никого не осталось. Фарлан скрылся в где-то в коридорах, а они медленно направились в кухню. — А Фарлан... — начала Микаса и осеклась. — Он мой сын, — ответил на ее мысли отец Марк. Она взглянула на него удивленно и в смущении. — Вы удивлены, — сказал он с проницательностью в глазах. — Вы не обычная девушка, вам известно его происхождение, я прав? Микаса кивнула. — Я ничего не скрывал от Фарлана, но и не ослушался того обещание, которое взяла с меня его тетя. Я принял его своим сыном. Он очень озорной мальчишка, и один раз я даже выпорол его, о чем жалею до сих пор. Но такого ума я никогда не встречал. — По отцу и сын, — улыбнулась Микаса. Священник ответил ей мягкой улыбкой. Когда они вошли в кухню, то Фарлан уже наливал в кружки дымящий чай. А в трех тарелках их ждала жидкая, но аппетитная теплая каша. Микаса с благодарностью приняла скудный обед, время от времени поглядывая на Фарлана. Было так странно осознавать, что перед ней лучший друг Леви, которого она никогда не должна была увидеть, ведь он погиб еще когда стена Мария стояла целой. Сердце больно уколола тоска по неизменному будущему этого мальчишки, сейчас так резво уплетающего кашу. А что будет с ее собственными детьми в их будущем? Как же больно терзаться мыслями, видя перед собой пример жестокого рока. — Вам не хорошо? — спросил отец Марк, увидев, как Микаса застыла с ложкой и побледнела. Теперь на нее обратил внимание и Фарлан. — Нет-нет, — поспешила убедить их Микаса, а сама только почувствовала, как колит глаза. — Все хорошо. Она быстро отерла лицо. — Вы так прекрасно пели, никогда не слышала ничего подобного. — Я еще и не так могу, — сказал Фарлан, гордый и сияющий от похвалы. — Гордость — порок, — не преминул указать отец Марк, но так ласково, что это совсем не поколебало самолюбие мальчишки. Отец Марк только покачал головой и вздохнул с улыбкой. — Иногда кажется, что моя гордость родилась этим мальчишкой. — Значит не порок, — сказал Фарлан с лукавой ухмылкой. Отец Марк вскинул брови. — Это почему же? — Порок не может родиться в такого чистого и невинного ребенка, как я. — Ну конечно, — отец Марк потрепал веселого Фарлана по соломенным волосам и аккуратная прическа растопорщилась ежиными иголками. Теперь Микаса поняла, почему фамилия Фарлана была Черч. Черч — это принадлежность к церкви. У него была фамилия... его отца. Микаса улыбнулась своим мыслям, наблюдая за семейной идиллией духовной родни. Вспомнила про Деда, а после и про Мишу. Нужно было повидаться с ними. На душе заскребли кошки. Живы ли они еще? Но она пыталась отмахнуться от страшных мыслей, ей так хотелось верить в чудо. Легкость унес с души холодный ветер тревоги. Ей выдали старые, но в пору сапоги. Распрощавшись с Фарланом и Марком, Микаса направилась по улице, уже неплохо ориентируясь в этом муравейнике. "Сказка", — думала Микаса, перебирая в памяти слова дедушки. Он так много знал и она предчувствовала, что через его сказки можно было узнать правду, но Микасе все время не давало прислушаться к его рассказам или собственная опрометчивость, или обстоятельства. Она шла по тесной улице, где было тихо и пусто. Недоброе предчувствие теснило грудь. Почему здесь так тихо? Но эту тишину в одночасье нарушил оглушающий звон колоколов. Начавшись с одной часовни он захватил все, гудя негармоничной симфонией предсмертной агонии. Послышались крики, земля задрожала от вибрации множества колоколов и людских шагов. Микаса замерла, скованная волной холодящего страха. А гул приближался, нарастая в оглушительный рев разъярённого зверя. От иступленного бездействия спасла чья-то рука, резко дернувшая ее за собой в щель между домами. И тут же на месте, где она стояла, пронеслись люди, являя собой страшное месиво, больше походившее на неконтролируемый поток воды. Микаса обернулась и увидела перед собой детское незнакомое лицо, обрамленное копной ярких, рыжих волос. Девчонка показывала ей молчать. А колокола все били, отчего боль в голове нарастала, превращаясь в агонию. Микаса схватилась за волосы, жмурясь и глубоко дыша. Все прошло так же быстро, как и началось. Напряжение схлынуло, оставив пустоту и неприятное жужжание. Колокола все еще били, но теперь слабее и как будто устало. Рыжая девчонка, что стояла здесь несколько мгновений, а теперь же — испарилась. Микаса опустилась на жесткий каменный пол и прислонилась лбом к холодной стене. Она ждала пока утихнет пульсирующая боль. Внутри оборвалось. Микаса несильно билась затылком о стену, пытаясь заглушить звон и отчаянье. Здесь нет света. Совершенно нет. Только одна непроглядная, удушающая тьма. Как во сне Микаса брела по улице, все еще пустой и безжизненной, но теперь уже совершенно мертвой. Кое-где виднелись тела, как ненужные мешки, брошенные посреди дороги. А в сколах редкой брусчатки собиралась смешанная с грязью черная кровь. Она шла, даже не помня как оказалась в самых трущобах. Верно, ее сюда привела судьба. Или просто то, что насмехалось над ней все эти бесконечные дни. Отовсюду слышались приглушенные то крики, то смех. Город жил какой-то своей непонятной жизнью, затуманенной в этот странный день пьянящей безнаказанностью. Микаса остановилась, услышав четкие голоса. Выглянула из-за стены дома и смешалась. Мальчишка, худой и ловкий, расправлялся с двумя большими и крепкими — по всей видимости шахтерами — без колебаний, без сожалений. Так быстро, что даже Микасе с трудом удалось выловить его движения в мешанине красок. Она почувствовала, как сам воздух стал искрить. Это был. Тот момент. Момент, когда тебя пробирает до костей невиданная сила. Когда больше кроме нее ничего нет. Ни мыслей, ни чувств, ни жалости, ни тебя самого. Они рухнули к его ногам куклами, лишь слегка подрагивая еще не омертвевшими нервами в непроизвольных спазмах. Лицо мальчишки испачкалось кровью, брызнувшей из распоротых гортаней. Крепкая рука сжимала кинжал, натянутые до предела жилы на внутренней стороне кисти словно струны выдавались вперед. Взгляд его был мутный и отрешенный. Микаса будто видела себя саму на его месте. Одинокую, потерявшуюся, вспыхнувшую порохом и за миг сгоревшую до тла. Мгновение, которое длилось вечность, оборвалось с девичьим визгом, что раздался из-за его спины. Микаса перевела взгляд. В платье, забрызганном кровью стояла на дрожащих ногах девчонка. Она была старше и выше Леви. Ухоженная, но с растрепанными косами и порванными на коленях колготками. Слишком чистое платье на котором теперь так страшно смотрелись пятна. — Убийца... — прошептала она сначала неразборчиво, немевшими губами. — Убийца! Она повторяла это снова и снова, загнанная в угол, дрожащая, дикая от страха. Она рыдала, а с губ ее все так же срывалось:" Убийца, убийца!". Каждое ее слово било мальчишку кнутом, а на последнем выбило из руки окровавленный нож. Он повернулся к ней медленно, опасливо. Но дрогнувшая в успокаивающем жесте рука не поднялась. Она была в крови. Девчонка отшатнулась, вжавшись в каменную кладку и заверещав так, что на мгновение все остальные звуки пропали из мира, сорвалась с места, убегая, спешно теряя тряпичные сандали. Леви стоял некоторое время молча и неподвижно. Потом опустился на землю, вглядываясь в пустоту. Микаса онемела, замерзшая и раздираемая чувством жалости и боли. Протянуть руку, коснуться, успокоить. Нет, нельзя. Да и не имеет смысла. Она до белых пальцев вцепилась в промежутки каменной кладки, судорожно выдыхая накопившееся бессилие. Это было пробуждение силы и одиночества. Если бы не Эрен, она тоже осталась бы одна. Но он не гнушался ее лишь потому, что сам был таким же, по причудливой воли судьбы, мальчишка, рожденный с монстром внутри. Микасе до сих пор неведомо, как ребенок мог убивать с таким холодным расчетом, когда ей, рожденной для этого, Аккерман, потребовалось надломться, переступив через себя, через чувства. Но такие мысли также быстро отступали, как и возникали. Ей все равно. Эрен спас ее. Пробудил ее. Вероятно поэтому она никогда не боялась его, всю жизнь отчетливо помня тот дом, его взгляд. Как будто в ее голове жило понимание, что это привычно, нормально. Потому что самой предназначено омывать руки в чужой крови. Но с силой приходит и пустота. Тягучая, сковывающая, держащая за горло. Леви не шевелился, так и сидя, уронив голову в колени. Но услышал шаги, хотя Микаса старалась быть беззвучной, встрепенулся и убежал. Догнать его не возможно — слишком быстрый и проворный он за мгновение потерялся из виду в этих нелепо сколоченных улицах трущоб. Она подошла к месту, где сидел Леви, и подняла нож, который он забыл. Она отерла его краем платья от крови и налипшей грязи, очистила, как могла, хоть и остались разводы. От противного металлического запаха мутило. Пройдя несколькими улицами, она сделала полукруг, потому что узнала небольшую часовню храма из которого вышла. Колокол, словно отпущенный только недавно, все еще издавал фантомный перезвон, дрожь. Она толкнула приоткрытую дверь главного входа. Свет искусственного дня падал, а в его мертвенно-бледных лучах сидел Фарлан. Сначала Микаса не поняла, что произошло, но потом увидела, как мальчик баюкает голову, бездвижно лежащего пастора. Его слезы падали на щеки отца Марка, вымывая из морщин кровь. Теперь ей удалось разглядеть лучше — правая сторона головы, которую Фарлан прижимал к себе являла собой смесь, подобную вышедшей из мясорубки. Стихарь мальчишки, белый, пропитывался кровью. Микаса оступилась — споткнулась о сваленный подсвечник. Все здесь было будто после урагана. Взглянув под ноги, она увидела на углу тупой ножки подсвечника кровь. Поняв, что произошло, Микаса опустилась на колени, рядом с Фарланом, который не замечал ничего, кроме собственного горя. Он шептал что-то, за всхлипами не было возможности разобрать. Но потом сглотнув и выправив дыхание, мальчик запел, дрожаще и тихо. А эхо храма вторило ему, пробирая насквозь, растворяя в самом себе. Микаса смотрела на лицо отца Марка, что приобрело земляной оттенок, но оставило отпечаток привычно доброй улыбки на мягких губах. Когда Фарлан умолк, то положил его голову себе на колени, поглаживая короткие волосы священника. Он отер лицо свободной рукой и выдохнул. Именно этот день стал известен, как день Колокольного звона. Когда разъярённая толпа прошлась по храмам, уничтожая крыс кардинала, как они называли тогда всех приходских священников подземелья. Микаса вспомнила, об этом она читала в одной из книг, что хранились в храмовой библиотеке, и после разрушения стен стали доступны всем. Но Леви никогда не комментировал это событие, если ему доводилось слышать упоминание о нем. — Пойдем, — глухо шепнул Фарлан. — Сюда могут снова прийти. — Куда? — спросила Микаса по инерции, даже не осознавая, что он говорит с ней. — Не знаю. Подальше. Мальчик аккуратно, даже ласково поднял все еще кровившую голову опуская на холодный пол. Он взял бархатную подушку с алтаря и подложил ее. Делал это так, будто укладывал отца спать. На время Фарлан пропал из храма и Микаса осталась наедине с мертвецом. Слез не было, но изнутри ее разрывало на части. Так странно. Так плохо. Так несправедливо. Проснулась она, когда кто-то взял ее за руку. — Фарлан?.. — увидела она его серьезное лицо. — Пойдем, — сказал он. — Отец хотел бы, чтобы я заботился о его пастве. Она кивнула. Теплая рука мальчишки, которого она когда-то накормила, сделав своим сыном, отозвалась в сердце радостью, сквозь непроходимую грусть. Они вышли и Микаса пришла в себя, потянула его в сторону, куда еще можно было прийти. Она верила, что можно. Когда миновали несколько пустых кварталов, то с первыми живыми огнями оказались у порога. Совсем прохудившейся двери и забытого жилища. Микаса выдохнула и постучала. Слабо, будто боялась потревожить бродивших в тишине мертвецов. — Здесь никого нет, — сказал Фарлан. — Пойдем в приют, может быть, его не тронули. Но послышалось движение и дверь открылась. Миша, совсем осунувшийся и бледный стоял на пороге. Он узнал ее, но в чертах его ничего не изменилось. Безучастный и усталый, он просто впустил ее. Все изменилось. Теперь здесь было пусто. Совсем. Лишь столик и стулья, да ветхая штора, что раньше делила комнаты, а теперь висела забытым штандартом. — Я здесь больше не живу, — сказал Миша. — Только прихожу иногда. Вспомнить... Он опустился на стул, даже предложить ничего не мог — все съело время и проворные крысы. Фарлан разглядывал жилище, осматривая облупившиеся стены. Миша хорошо вписывался, почти сливаясь с окружением серостью измученного лица. — Где... — Микаса проглотила слова. Ответ был очевиден. Миша просто покачал головой. Она все поняла. Больше не будет сказок. И финала тоже не будет. — Кто это с тобой? — он улыбнулся одними уголками губ, рассматривая слишком ухоженного для этих мест мальчишку. — Сын священника, — ответила Микаса. Миша все понял и выдохнул. — Теперь мы пойдем в приют Розы, — ответил Фарлан, уже, по всей видимости, разметив план действий. — И к Учетнику. Нужно рассказать о... об отце. — Можно не ходить, — сказал Миша. — Полиция будет осматривать все храмы. Они найдут мертвецов. Фарлан неопределенно качнул головой. Микаса вынула из кармана платья складной нож и передала Фарлану. Тот удивился, но принял его. — Что это? — Знак, — ответила Микаса. — Это то, что должно быть у тебя до времени. Он посмотрел на него пытливо любопытным взглядом. Может, она сейчас совершает ошибку, но забирать с собой вещь не из ее времени опасно, а выбросить не позволит совесть. Микаса слабо улыбнулась ему. Фарлан ответил ей солнечной улыбкой. Она погладила его по волосам и переглянулась с Мишей, который, кажется, понял ее без слов. — Уже ночь, здесь есть кровати, сейчас опасно идти куда-либо. Фарлан, подумав, рассудил о разумности его слов. Сегодня все легли спать на голодный желудок, впрочем, есть совершенно не хотелось.