Подземный город встречает гостью

Проснувшись в холодном доме, полном лишь одиночеством, Микаса не удивилась, только порадовалась, что не сняла сапоги — теперь хотя бы не мерзнут ноги, и не придется ходить босиком по скользким улицам. Тление и пустота отражались на стенах предсказуемым разрушением — сетью трещин и гнилью на древесине. Она вышла. Улица совсем опустела: будто в приземистых, покошенных, первых выросших в сырой пещере домах, больше никто не жил. Только крысы бегали большими тенями, однако не задерживались, эмигрируя с пустынной территории, как с тонущего корабля. Микаса напоследок тронула ветхий косяк и низкую притолоку дома, запустение которого больно укололо внутри. Она все еще видела теплый свет и слышала отзвуки детского смеха. Когда-то здесь была жизнь. Для нее — несколько дней назад, для них — десятилетий. Интересно, Миша еще приходит сюда? Или... Микаса тяжело вздохнула. В любом случае для нее они все — мертвецы. Подземный город изжил себя давным-давно. Как странно. Живая, в мертвом городе. А живая ли? Она странно усмехнулась, совсем не весело и побрела по пустой узкой улице. Рассматривала дома, небо — купол этого странного храма, несколько раз на нее упал конденсат — такой неправильный дождь. «Это были его призраки? — подумала Микаса. — Все это призраки Леви? Или... мои?» Она шла и вспоминала собственную жизнь, всю, с каждым шагом череду прожитых лет. Только несколько тех, что были в середине дались с трудом и оказались долгими, как отдельная целая жизнь. Призраки, следующие за ней след в след. Воспоминания — нечеткие, размытые, трепетные. Разные. И все собрались здесь, она принесла их с собой, чтобы развеять над городом похороненным под землей. Это было несправедливо по отношению к городу, но разве прошлому не место в могиле? По мере расширения улицы, начали появляться тени. На брусчатки не было крови и трупов. Должно быть их быстро убрали, ведь под землей трупный яд особенно губителен. Микаса была уверена, что за этим следили строго, иначе это место давно бы кануло в лету. Но как они обходились с телами? Этот вопрос отозвался леденящем кровь сквозняком. Сейчас не время думать о подобном. Больше людей, вернее их теней, мелькало перед ней — все спешили: взмокшие, пыхтящие, неспокойные, и только для нее все виделось каким-то вялым — ненастоящим. Так трудно отпускать и еще труднее удерживать в памяти, проматывая снова и снова то, что уже никак не сможешь изменить. Она села на лавочку, вокруг суматоха — где-то недалеко шумел рынок и, должно быть, галдела ярмарка. Перезвон колокольцев, песня шарманщика, зазывание балаганных лицедеев на кукольное представление через окно темного вагонца. Микаса наклонилась, хотела лечь, но удержалась, только больше оперевшись на дрожащие руки. — Вам плохо? — раздался мужской голос, с такой твердой выправкой, что ей не нужно было смотреть на его обладателя, чтобы понять — патрульный военной полиции. Она неопределенно качнула головой, а он сел рядом, придерживая за плечи. Ей стало лучше и подняв взгляд Микаса узнала его. Все отошло на второй план. — Феликс? — произнесла она удивленно, хотя нужно было уже перестать удивляться. Он кивнул, просветлел, узнав ее. — Да ты ничуть не изменились, моя госпожа, — сказал он весело с простой и доброй улыбкой. «Вот это манеры», — улыбнулась Микаса. — Может отвести тебя куда? Домой? А то неважно выглядишь. Она качнула головой. Отвести ее домой могло лишь время. — Все хорошо. Миша говорил, что ты учился в кадетском корпусе, почему ты снова здесь? Он улыбнулся еще шире. — Да вот отрабатываю, — хохотнул он весело. — Я то лучше всех знаю подземелье из легавых. А здесь много банд развелось, как Червивого не стало. Его владения раздробились на шайки, а кто и собственные из отщепенцев сварганил. Теперь приходится расхлебывать. Такие дела. — Я думала полиции нет дела до этого места. — Не было, особого, — согласился Феликс, — но после Дня Колоколов все переменилось. Теперь патрули ходят день и ночь. За убийство, кражу, мысли — под арест, а там как повезет, согласится сотрудничать одно, а нет так казнь и яма. В его речи и лице было просто разглядеть непринятие такого устройства. — Мысли? — Корона боится революции. После Колоколов Червивый устроил бунт и подземщики прорвались в Стохес — этот день я не забуду никогда. Столько трупов. И по ту и по другую сторону. Он хотел свободы, но впустую заплатил невинной кровью. Почти всех поперешили наверху, забрав в кольцо, и Червивого тоже. А потом верхушка взяла в стальные рукавицы подземных. Тогда "черви" дошли до ратуши и все же вздернули несколько чиновников. — Червивый — это король ? — спросила Микаса, складывая один плюс один. Феликс кивнул. — Король червей. Да, по-всякому его кликали. Не нравится мне, что здесь развела полиция. Но когда дослужусь до верха — все поменяю. Все, что смогу. Микаса улыбнулась ему, приобняв за плечо. Мальчишка. Еще такой юный и такой наивный. «С другой стороны, — подумала Микаса. — Ведь в конечном итоге он оказался прав. Положение удалось изменить.» И это согрело ее огнем не гаснущей надежды. — У тебя получится, — сказала она. Феликс ответил ей улыбкой. Микаса изменилась в лице, увидев, как за ним две быстрые тени тащат куда-то третью — подозрительно обмякшую. Все бы ничего, но она узнала теней. И Феликс хотел обернуться. Она не позволила — обратив внимание на себя вопросом: — Где можно поесть? — спросила она, пытаясь не выдать смятения, но глазами так и возвращаясь в переулок, где скрылись силуэты. — О, — протянул он и указал в сторону, — там приют при храме, сейчас как раз подают кашу, я только оттуда. — Тебя не кормят на службе? — удивилась Микаса. — Нет, — зардевшись признался Феликс и хотел сказать что-то еще, но Микаса вскочила и с благодарностью распрощалась, завернув совершенно не в тот проулок, который он показывал. Мужчина лежал в одних портках, а вдали она разглядела беглецов. Прижала к шее два пальца — живой. Выдохнула. На сочувствие времени нет. Микаса узнала эту улицу и узкую щель между двумя домами. Проскользнула в нее, оказалась с другой стороны. Прогадала? Нет. Двое приближались точно к ней. — Стоять, — сказала она, а тени, в руках одной из которых был мешок, видимо с награбленным, остановились, но тут же бросились в разны стороны, намереваясь спутать ей карты. Погоня была сносной, но все же предсказуемо закончилась на повороте: Микаса схватила Фарлана за полу одежды, сбила с ног, и завела за спину руки. Парень даже не старался освободиться. Леви же, заметив отсутствие друга, обернулся и застыл. — Прекрасная дева... — начал Фарлан, но Микаса только сильнее нажала, заставляя его согнутся ниже. — Можно послабее, больно же! Леви медленно подошел к ним, вглядываясь в ее лицо. — Я тебя знаю, — сказал он и Микаса даже ослабила хватку — голос его почти не изменился с этих пор. Она взглянула на него, сердце екнуло в ответ на взгляд. Ему сейчас было не больше семнадцати. Мягкие черты юного лица, которых она до этого не знала, вместе с замешательством вызывали родную нежность чувств. — Ты отвлекла того легавого, пока мы тащили Микаса выдохнула — не узнал. Оно и к лучшему. — Да, — сказала она. Фарлан жалостливо постанывал, пытаясь вызвать сочувствие и пользуясь своей врождённой очаровательностью. Славная попытка. Но то, что он оказался в руках женщины, ему не помогло. Микаса надавила на запястья и теперь он заойкал по-настоящему. Вот теперь отпустила. — Почему? — спросил Леви, пристальным взглядом впиваясь в ее лицо. Она пожала плечами. А что ей ответить? Потому что ты мой муж? — Хорошо, — сказал Фарлан, разминая руки и выпрямился, натянув на лицо улыбку, словно все шло по плану. — Давай начнем знакомство сначала. Он поправил волосы, отдернул сбившуюся рубашку и качнулся на пятках. — Приятно познакомится, миледи. Очарован вашей силой и холодом взгляда. Фарлан взял ее руку и поцеловал костяшки. Микаса едва сдерживала смех. Какой же лицедей. Но обаятельный — ничего не скажешь. Только за его мягкостью она видела прочный каркас из ума и расчета. Ее не проведешь наигранным легкомыслием. Леви недовольно скрестив руки на груди, наблюдал за очередным спектаклем друга. Микаса вздохнула, отвечая молчанием на любезность Фарлана. «Знал бы, что для меня он, как сын», — грустная улыбка тронула ее губы, а воспоминания — тот самый момент, когда от новорожденного и одинокого ребенка пахло карамелью и молоком. — Пойдемте уже, — хмыкнул молчаливы до этого Леви. — Иначе нарвемся на патруль. Да и кошелек давно очнулся. Фарлан кивнул и двумя шагами длинных ног оказался впереди, вел их маленькими улочками и лазами. Микаса поравнялась с Леви. Смешанные чувства. Он не смотрел на нее, но сказал: — Не обращай внимания, Фарлан всегда играет в игры. И у него всякий раз отменно выходит. Она только качнула головой. Дошли до дома, невзрачного, уходившего лестницей вниз. Небогатый схрон. Только две комнаты и те полупустые. — Теперь нам придется тебя убить, — сказал Фарлан, на что Леви только ударил себя ладонью по лбу. Он хохотнул, взглянув на друга. — Разве это не прозвучало убедительно? — Нет, — проворчал Леви. Не изменяя краткости ни в прошлом, ни в будущем. — А вообще предлагаю вступить в банду, — сказал Фарлан, опускаясь на старый ободранный диван. — Я восхищен твоими умениями... — Микаса, — помогла ему она. — Микаса, — кивнул Фарлан. — Нет, — сказала она, улыбнувшись. — Тогда чай за помощь? — не сдавался парень. — С какой-нибудь дурью, чтобы я отключилась, а вы слиняли? — Обижаешь, — вклинился Леви, — мы никогда так не делали. Да и некого нам боятся. — То-то, — кивнул Фарлан. — Пусть нас боятся. Леви стоит тысячи легавых. — Да? — ответила Микаса будто бы удивленная. — Ага, не веришь? — Верю, — остановила она взгляд на Леви. За эти дни, которые тянулись так долго, она совсем забыла какого это просто быть рядом с ним. Только вот ее Леви здесь все же не было. Слишком юн и не знает ее. Тепло, но бесконечно тоскливо. — Знаешь, вы даже похожи. Ребята у вас у обоих рожи, что капусту квась. Микаса выдавила слабую усмешку, а Леви поставил чайник. — Нет, нам в команду нужен еще один человек, срочно. Мне нужен товарищ с хорошим вкусом на шутки. Освободив место на столе Фарлан высыпал добычу: тугой кошель, трость с позолоченным набалдашником и даже одежда вышитая блестящей нитью. — Кто это был? — спросила Микаса, разглядывая награбленное. — Какой-то хрен с поверхности, ходит в жемчужный бордель. Видели только пару раз. Ему повезло, что он попался нам, другие с ним бы не церемонились. — Вы обращались с ним ласково? — усмехнулась Микаса. — Ага, остальные так не цацкаются — веревку на шею и конец. А ты не местная что ли? Микаса покачала головой. — Надо же, а мне ты показалась знакомой, — сказал Фарлан внимательно изучая ее черты, но после отвернулся, махнув на неверную память рукой. — Как занесло к нам? Она отвела взгляд. — Ладно, все понимаю. У каждого своя история. Давай лучше ты, что-нибудь спроси. Я как открытая книга. И люблю поболтать. Правда, Леви? — Если он книга, то закрой его, прошу, — сказал Леви, указывая на Фарлана большим пальцем. Микаса едва сдержала смешок. Фарлан внимательно пересчитывал деньги. По всей видимости, поверхностный был скрягой — шел с борделя, а деньги остались. Леви принес несколько глиняных кружек, с маленькими сколами, а себе взял с отлетевшей ручкой, поэтому пил так, как Микаса помнила — неудобно обхватив за горлышко. — Как вы познакомились? — спросила Микаса, узнав у Леви рукоять ножа, заправленного в ножны пояса. — Интересно познакомились, — хохотнул Фарлан, откладывая некоторые монеты в сторону. — Расскажи. Перевел он на Леви. Тот вздохнул. — У этого паршивца откуда-то оказался мой нож, — сказал Леви. — Я не виноват, что ты его потерял. — В общем, услуга за услугу — вернет, когда сделаем одно дело. — Сделали? — Да, только и нас потом схватили за жопу, — отозвался Леви с совершенно серьезным видом. — Пришлось выбираться из передряги, а так, работая бок о бок и притерлись. — Что ты скромничаешь, — весело сказал Фарлан, — я просто тебе нравлюсь. Леви усмехнулся уголком губ. — Молчи, — фыркнул он для приличия. Микаса улыбнулась их разговору. Сейчас они были не одиноки. Ей вспомнилась ее собственная дружба на троих. Светлое и радостное чувство. Но где же третья? «Должно быть это случится скоро», — подумала Микаса. Фарлан закинул в простой кошелек несколько монет — треть от выручки — и бросил Микасе. Она поймала прежде, чем осознала. — Тебе тоже нужно, — пояснил Фарлан. — А я плачу свои долги. Помощь за помощь, так? — Так, — вместо Микасы ответил Леви и их взгляды вновь столкнулись. Она опустила голову, внутри рвалась нить, удерживающая ее от рыданий. Невыносимо быть далеко от любимого, но еще мучительней видеть его призрак, во взгляде которого читается лишь холодная осмотрительность. Микаса улыбнулась, через силу. Выпила уже остывший чай и вышла, напоследок отпечатав его лицо в сердце. Ей нужно было двигаться вперед. Но с каждым шагом становилось мучительней пробираться сквозь терновник времени. Разом навалились отчаянье и скорбь, которые она с таким трудом прежде прогнала. Не ведая себя, она шла, как в тумане плотной дымки. Ее взяли за руку. Она остановилась. Не повернулась, но сжала ладонь крепко, пытаясь запомнить его тепло. Он не отстранил руки. Почему? Может быть, она дома? Микаса повернулась, в глазах ее застыли слезы. Нет. Не дома. — Тебе ведь некуда идти, — сказал он. Она покачала головой, в мыслях пусто до дурноты. — Тогда останься с нами. Я защищу тебя. Микаса долго вглядывалась в его глаза, стараясь найти там хоть что-то кроме простой доброты. Не нашла. Выпустила его руку, до неприличия долго сжимая ее прежде. Стало холодно. Он ждал ответа. Молчание трудное и пустое натянулось канатом, ожидая, пока кто-нибудь обрубит его. Но напрасно. Никто не сказал ни слова. Она опять качнула головой и направилась туда, куда и шла прежде — в неопределенность. Оставляла за собой призраки минувших лет. Слезы высохли, пришлось очнуться. Кто-то волочил мешок, в котором Микаса могла бы поспорить — лежало тело. Она взяла его с другой стороны. В немом горе женщина приняла ее помощь. Женщина в которой Микаса узнала Маргаритку. Осунувшаяся, с синим оттенком в бледном лице, квадратные черты ее стали острее и безобразнее. Волосы отчего-то потемнели, а в опухших глазах не осталось света и слез. Они шли долго, у Микасы заболели руки. Крыс стало больше, они сновали, роились, копошась во тьме. Когда дома начали редеть, уступая место неотесанным камням сталагмитам, Маргаритка остановилась. Они опустили тело на холодный пол. Маргаритка села, поджав ноги и поглаживала мешковину пальцами. В этом жесте собралась вся женственность и нежность ее огрубевших рук. Микаса прошла пару шагов — впереди был покатый обрыв, уходящий во тьму, он очерчивал периметр, как Микаса могла предполагать, на протяжении всего городского контура, как ров перед замков, только без крокодилов. Шелест множества ног во тьме вселял страх и мысли, о том, что бывает нечто хуже крокодилов. Микаса опустилась по другую сторону. Она не смотрела на Маргаритку, только во тьму обрыва. Кто был этот мертвец? Знала его Микаса? Она точно не спросит Маргаритку. Слишком больно. И ответа она знать не хочет. Маргаритка отогнала наглую крысу, что принялась проедать мешковину погребального савана. — Еще немного, — прошептала она, словно просьбу, обращаясь к крысе. Та, на удивление Микасы, больше не предпринимала попыток поживится мертвецом, только наблюдала влажными кровавыми глазами. А ведь Микаса никогда не задумывалась, как хоронили в Подземном Городе? По коже пробежал озноб, она потерла замерзшие плечи и встала. Слишком холодно. Где обрели покой Мари, Кушель, Марк, дедушка? Где можно было теперь найти их? Как вспомнить, поговорить, пусть и монологом? Ответом ей были действия. Маргаритка встала и столкнула мертвеца с края. Он остановился глубоко, наполовину съеденный тьмой. А вокруг собирались крысы. Все больше и больше, пока тьма их лоснящихся шкур не покрыла часть, что осталась на свету. Маргаритка смотрела без эмоций, как-то пусто и тупо. Она потеряла все, что у нее было. Но продолжала жить. Микаса хорошо понимала ее. Даже лучше, чем хотела. Сама она отвернулась, когда крысы разорвали мешковину, впиваясь в рябое, мертвенно восковое лицо. А Маргаритка смотрела. Принимая как должное крысиный пир. — Сначала мы едим их, — сказала она глухо, — потом они нас. Это справедливо. Не истерики, ни мольбы. Это случилось тихо, как оборвалась нить. Смирение с бессилием и отстранённость собственных чувств. Вот она — икона Подземного Города. — Это Нил, — сказала она улыбнувшись безжизненно и бледно. — Ты его видела. Давно. Он тогда был немым мальчишкой, помнишь? Микаса кивнула. — Немого его заставляли работать на кухне. И помогать относить непригодные останки сюда. В бардовом квартале был кабак, где подавали мясные пироги. Их готовили из мертвецов, которых отбирали у крыс. Самые хорошие части. Туда ходили только верхние. Бордели от позолоты до вельвета — не для местных. Нил был сыном шлюхи. Немым и покорным. Она продала его повару. А повар придумал такую забаву: кормить толстосумов убитыми и умершими здесь. Давая пару медяков за еще тепленьких. Боюсь, некоторые были убиты просто ради этих медяков. Повар так шутил. Наглядно доказав, что верхние пожирают нас. Это даже поэтично. Так же справедливо, как с крысами, да? — она мрачно и невесело рассмеялась. — Но слишком подло. Зачем заставлять мальчишку помогать? Удобного, немого и покорного мальчишку, который никогда ничего не сможет рассказать. Зря старался, все равно вздернули. Прилюдно, в Стохесе, знати на потеху. Висел в одном из окон Монфокона. Она замолчала. Голос ее был ровным и хрипел хронической простудой. Микаса слушала, а грудь все больше распирало от невысказанного отчаянья, бессилия и злости. Маргаритка развернулась. У них не было погребальных ритуалов. Здесь нет молитв, нет надежды, даже костра нет. Только яма. Еще более глубокая, чем та, в которой им приходилось жить. Путь вниз, без шанса подняться. Глубже и глубже. Вперед до абсолютного ничего. Микаса двинулась следом. — Я видела Фарлана, — сказала она. — Он жив. Маргаритка неопределенно качнула головой. — Ты не хочешь взглянуть на него? — Я часто его вижу, — сказала Маргаритка. — Но не подходишь? — Нет. Я оставила его. Он никогда не знал меня. Бросила. — Ты была ребенком. Не было выбора. — Оправдания для верхних — у нас не в цене. — Почему ты не рассказала ему правду? Отец Марк ведь тоже ничего не сказал. — Ненавидеть бросившую мать проще, чем всю жизнь винить себя в гибели любящей. Микаса замолчала. — В нем нет ненависти, никогда не будет, — сказала Микаса. — Плохо. В нашем мире без ненависти не прожить. Они шли долго, пока Микаса не остановилась, упуская из виду Маргаритку. Та шла, не замечая ничего. Призраком скрылась в тени узких улиц. Микаса позволила ей уйти, а себе — остаться. Выдохнула и побрела прочь. День подходил к концу. Гасли краски, зажигались огни. Осталось совсем немного. Призраки слабнут, оставляя цепь остывающих следов. Построить город на костях — было ошибкой короны. И Стохес много раз расплачивался за нее. Снова и снова. Снова... В глазах потемнело. Микаса опустилась на корточки и зажмурилась. Часы отбивали полночь.