Подземный город встречает гостью

Распахнув глаза, Микаса поняла, что нечто неосязаемое переменилось. Быть может, время. Полночь? Это не имеет значения. Она покачала головой и поднялась. Голова болела то ли от недосыпа, то ли от переутомления, но вероятнее — от всего сразу. Микаса коснулась висков. Все это неправда. Театр одного актера. Этот Перо... Кто он? Впрочем, она не надеялась, что когда-нибудь узнает ответ. Это просто издевательство. Расплата за случайное желание. Сон. Кошмар. Чушь. Она шла и шла. Вот только куда? Уже знакомые улицы. Привычные. Нелепое чувство. Микаса вышла к безликим домам, услышала звуки жизни — честно говоря, не самые приятные. В одном из раскрытых настежь кабаков лился теплый свет и музыка. Уже знакомая ей музыка. Обойдя блевавших в канавы пропойц, Микаса вошла. За стойкой сидел Перо, обращенный к заду он играл. Люди вокруг веселились, стукались кружками, расплескивая нехитрое пойло. Некоторые сидели или стояли только немного поодаль игравшего, полностью обращенные к дивной песне. Микаса встала рядом с девушкой, волосы которой напоминали костер: и цветом, и не послушностью. Перо открыл глаза вдохновленного поэта и взглянул точно на Микасу. Ей захотело огреть его, желательно чем-нибудь тяжелым и тупым. Но вдруг стало суетно, люди вставали из-за столов — появлялись из коридора и заходили с улицы. На мгновение она потерялась в происходящем, лишь мельком заметив его цветастый берет, но не сумев найти через долю секунды. Микаса слишком устала. Пошатнулась, чудом удержавшись за попавшийся под руку стул. Бежит от нее? Правильно, ни то она за себя не в ответе, если попадется, черт из табакерки. — Что с вами? — участливый и нежный голос. Абсолютно незнакомый. Она подняла взгляд и первое, что увидела — тот самый огонь. Улыбнулась — криво от дурноты. Девушка помогла ей сесть и, поглаживая по ладони, заглядывала в глаза. Другой рукой прощупывала пульс. Микаса могла поспорить, что учащённый. Она на мгновение отлучилась, взяв кружку воды у кабатчика и подала Микасе. Та с благодарностью выпила. Через несколько минут стало лучше. — Я Изабель, — представилась девушка с лучезарной улыбкой. Микасе подумалось, что солнцем улыбки Изабель походила на Фарлана. И ей стало теплее под светом этих лучами. Микаса тоже представилась. — Давай я отведу тебя домой. У тебя есть дом? Микаса опустила голову, нервно сжимая кружку. Изабель нахмурилась, но решилась. — Пойдем со мной. Я не оставлю тебя одну. Микаса смотрела на нее непонимающе. Откуда столько милосердия в рожденном под землей цветке. Там, где всегда есть только серый. Все светлое, что произошло прежде, вымылось из памяти непримиримой волной всеобъемлющей тоски. Она поднялась сама — духота не отпускала, но голова прояснилась. Идти пришлось не долго. Микаса поднялась по каменным ступеням, держась за перила. Большой дом, походивший на общественный, встретил их запахом влажных полов и теплом топленной печи. При виде Фарлана Изабель хотела отстаивать позицию своей сердобольности, но задохнулась — он только удивился и воскликнул: — Микаса? Она сконфужено улыбнулась. Для нее прошло меньше дня. Интересно, сколько для него? — Не думал тебя увидеть. Но рад, что ошибался. Все хорошо? — Не совсем, — сказала Изабель, усаживая ее на диван — более новый и без заплат — отметила про себя Микаса. — Ей бы отлежаться. Фарлан принес подушку и одеяло. Изабель устроила Микасу, да так щепетильно, словно та была хрустальной. Но сопротивляться не стала. Не было сил, да и желания. Она просто смотрела на их лица, впитывая каждую черту и не веря, что видит их — живых, молодых, и несмотря ни на что сохранивших человечность. Она ведь знала, как они погибнут. Нет, не от Леви. Было бы слишком жестоко расспрашивать его. Архивы сохранили отчеты, имена, даты. Тогда всех мертвых записывали в «пропавших», чтобы у родных оставалась зыбкая надежда и только два дела сохранились с пометкой «мертвы». Это были они. Их отметили честно, без обиняков, потому что бессемейные: не было тех, перед кем разведчикам пришлось бы держать лицо, отвечая на неудобные вопросы, вручать скорбное извещение, виновато отводя взгляд. — Что случилось? Тебе хуже? — спросила Изабель испуганно. Микаса вытерла лицо и шумно вдохнула, уверив, что все в порядке. «Ничего не в порядке, — подумала Микаса, — вы умрете. Совсем скоро умрете. А я ничего не могу сделать». Она взяла Изабель за запястье и произнесла. — Пожалуйста, никогда не отходите от Леви. Никогда. Изабель смешалась, но тут же улыбнулась весело и беззаботно. — Мы всегда позади братика. Всегда. Да, Фарлан? Тот кивнул, наблюдая за ними, возможно, что для него в этой сцене жила минута безмятежного покоя, самая ценная и такая нужная. — Да. Мы всегда позади. Скрипнула дверь. — А вот и упомянутый. Словно черт, ей богиням, — хохотнул Фарлан. Леви скосил на него недоумевающий и хмурый взгляд. Черты его, уже заострились, а взгляд стал тяжелее с прошлой встречи. Заметив Микасу, он удивился. Как мог. Но едва ли перемену смог распознать случайный прохожий, только избранным довелось бы узнать в едва дрогнувшем лице удивление. Поприветствовав ее лишь взглядом, он скрылся в другой комнате. Микаса знала, что говорил этот взгляд. Много лет не прошли даром. Понимание и принятие, зачастую без слов, — залог их тихого счастья. Изабель сидела рядом с Микасой, на краю дивана. Попросила у Фарлана книгу. Тот принес ей небольшой томик. Изабель открыла случайную страницу и начала читать: довольно медленно, по слогам, но с таким завидным упорством, что Эрен бы одобрил. Они нашли бы с ним общий язык. Она улыбнулась, переполненная светлой грустью. Двое друзей так напоминали ей собственных. И это отзывалась особой болью, пронизывающей до крика. Жестоко. Все это так жестоко. Леви пришел с кружками. Не изменяя собственной — с отколотой ручкой. Связанной воспоминанием. Микаса знала, что для него значили эти сколы. — Настоящий чай, — сказал он, расставляя кружки. Микаса улыбнулась ему. Едва заметная подвижка губ — ему отозвалась ее улыбка? Она поднялась и села на диване. Они смотрели друг на друга. Микаса совсем забыла о времени. Забыла о том, что они были не одни и о том, что он еще ей не муж. — Чай остынет, — каким-то странным тоном напомнил Фарлан, улыбаясь, довольный как кот. Микаса опомнилась и взяла кружку — по привычке за бока. Отдернула руки — горячо! — и неловко опрокинула, зацепившись пальцами за ручку. Кружка упала, но благо горячий чай не залил никому ног, просто растекся по полу. Микаса никогда не чувствовала себя так паршиво, залилась краской от стыда и обиды на собственную неуклюжесть. Это же буквально золото! Она перемешала драгоценность с пылью. Но злость на саму себя оборвалась — Леви вытер край стола и поставил перед ней собственную кружку. Микаса опешила, столкнулась с ним взглядом, уловила в хмурых глазах улыбку. — Все хорошо, — сказал он спокойно. Фарлан и Изабель переглядывались, давясь от ухмылок с намеком. Эта возможность увидеть Леви галантным ребятам дороже любого золота и чая. Не обращая внимание на веселость друзей, Леви вышел за тряпкой, но протирать пол вызвалась Изабель. Он поднял кружку, Микаса увидела, что у той отломилась ручка. А через время принес в ней чай для себя. — Простите, — сказала Микаса, потупившись. — Не переживай, — засмеялся Фарлан. — Он любит разбитые кружки. Теперь в его коллекции будет еще одна. Леви только хмыкнул, но не слишком недовольно, так, для проформы. Микаса тоже повеселела. — Ладно, — сказала Изабель, когда допили чай. — Пойдемте. Нашей гостье нужен отдых. Да и нам тоже. Она потянулась и сладко зевнула. Когда все разошлись, Леви проверил запор на входной двери и обернулся. Заметил на себе ее взгляд. — Ты вернулась, — сказал он. Микаса неопределенно повела головой. — Можно? — спросил он, указав головой на край дивана. Она промычала, чувствуя, как рдеют щеки. Так странно влюбляться в собственного мужа. Снова. — Ты откуда? — спросил он. — Я искал тебя. И нигде не нашел. Микаса уводила взгляд. Леви задумался. — Но зачем вернулась? «А ведь Леви всегда говорил, что довольно болтлив. Только ему никто не верил,» — подумалось Микасе. — Судьба, — просто отозвалась она. Он покачал головой и поднялся. — Я рад, что ты... жива. Спокойной ночи. Микаса ответила ему тем же, но после его ухода еще долго не могла заснуть. Наутро Микаса помогала Изабель с завтраком. — Обычно готовит братик, — скорчила она недовольное лицо. — Но он ушел и отдуваться нам. Микаса только улыбнулась ей и продолжила чистить картошку. — Ты была наверху, да? — неожиданно спросила Изабель. Микаса призналась. — А ты видела магнолию? — Видела. Изабель выдохнула мечтательно. — Когда-нибудь я бы тоже хотела ее увидеть. Микаса залюбовалась ее лицом, таким очаровательным в светлой, почти детской, мечтательности, и вспомнила разговор с Маргариткой. Жаль, что ей не доведется узнать, увидела ли та цветы, определившие ее имя. — Обязательно увидишь, — сказала Микаса. — Не хочу ждать. Расскажи, какие они? — глаза ее восторженно блестели. Микаса рассказала, та слушала с жадным любопытством. — Интересно, почему под землей так много цветочных имен и фамилий, — заметила Микаса. Изабель только пожала плечами. — Чтобы не забыть о том, что существуют цветы? — улыбнулась она. Микаса задумалась. Только теперь она поняла, почему "цветы растут под землей". Когда завтрак был готов Микаса помогла с нехитрой сервировкой стола и втроем они принялись за еду. Леви явился только на середине трапезы — недовольный и молчаливый больше обычного. — Принес? — спросил Фарлан. — Да, — бросил Леви и откинула полу рубашки, на поясе помимо ручки ножа виднелась изогнутая рукоять револьвера. Один из первых моделей, появившихся в Подземном Городе, наполовину заводская чеканка, наполовину самопал, — она помнила эти насечки. — Отлично, — Фарлан обделил оставшийся в тарелке завтрак, тут же переключившись на револьвер. — Теперь дело за малым. Передам нашим, пусть поколдуют... Леви промолчал. Задумчиво и напряженно. Фарлан поднялся, а за ним и Микаса. — Я принесу завтрак, — сказала она на вопрос в глазах Изабель. Та улыбнулась ей, едва заметно кивнув. — Я не... — Леви осекся, взглянув на Микасу, — не против. Он ел медленно и неохотно. Что-то занимало все его мысли. Собрав тарелки, Микаса сложила их в таз для мойки. Изабель отнесла остатки от порции Фарлана на улицу, где ее уже ждала орава разномастных котов. Микаса навела слабый отвар ячменя и вернулась на место, взглянула на Леви. Он почти справился с едой и, держа ложку на весу, разглядывал стену, погрузившись глубоко в себя. Волосы неаккуратно разметались и теперь она бы все отдала просто за возможность их поправить. Коснуться. Почувствовать. Но не шелохнулась. Нет. Нельзя. Оттолкнет, да и неправильно. Сейчас между ними пропасть из не случившихся событий. Леви заметил на себе ее взгляд и произнес, кладя ложку: — Тебя что-то беспокоит? «Да, ты», — хотелось сказать, но только выдавила: — Нет, просто неспокойно. Давно в обороте появились эти пушки? — Недавно. Но уже наделали шума. И добавили проблем. — Что произошло? — Они в обращении проще обычных, даже ребенок справится. И точнее, разброс небольшой. Кто-то скупил дюжину и за четверть стоимости продал, а потом только трупы собирать успевали. Не знаю, была ли это просто «шутка», или же специально, но парочкой трупов оказались и патрульные, отчего полиция теперь ищет, кого бы вздёрнуть. Хорошо так ищет, тщательно. Если надут такой, то сразу на плаху. Хотя чего уж — если порох учуют и то высекут. — А Фарлан?.. — Он знает, что делает. Только все равно неспокойно. Микаса накрыла его ладонь и тут же отдернула руку, будто обожглась. Поднялась и сгорая от стыда выбежала из комнаты. В дверях выхода встретилась с Изабель. — Тебе лучше? — спросила та. Микаса успокоила колотящееся сердце и выдохнула. — Да. Помедлила. Она не знала, как после столь глупой оплошности показаться Леви на глаза. Нужно было уйти. Быстрее. — Я хотела бы заняться делом. Ты куда-то идешь? — обратила она внимание на собранность Изабель. — В приют при церкви. Странноприимный дом Розы, знаешь? Микаса только качнула головой. — Если хочешь — пойдем вместе. — Хочу, — ответила она, — может найду там место. Про себя Микаса невольно подумала: «тяжело быть лишней». Изабель вела ее незнакомыми тропами, через расщелины между домами — это тесный и безлюдный путь. Кошачий путь. У низкого квадратного дома с выбитыми кирпичами Изабель поднялась на крышу. Микаса повторила за ней, восхитившись ловкостью Изабель. Она была полна грацией бездомной кошки, для которой свобода — единственная мечта. Они поднимались все выше, по квадратным крышам смежных домов и наконец добрались до точки, где можно наблюдать улицы, как большую карту. Здесь расположился брезентовый маленький навес с лежанкой из соломенного матраса и черная пушистая кошка, с края крыши наблюдающая за человеческим потоком. Изабель коснулась теплого кошачьего бока, провела между ушей и опустилась рядом, свесив ноги. Кошка приветливо урчала. Старая, с белыми шерстинками в темной шкурке. Микаса села рядом с Изабель. Та вытащила из промасленного тряпичного мешочка кусок мягкой булки и протянула на ладони к угольному сухому носу. Кошка дернула длинными усами и принюхалась: сначала лениво, а потом привстала в возбуждении. Изабель разделила мякиш на куски и положила перед ней, взялась за фляжку на поясе и налила в блюдце со щербатым ободком. — Прости, что привела сюда, — сказала Изабель. — Это место мне дорого. Я хотела показать его тебе. Она провела рукой, очерчивая пространство, будто собственные владения. — Здесь прекрасно, — ответила Микаса, любуясь видом необычного пейзажа. — Да, — выдохнула Изабель. — Вообще-то это мой уголок. Моя тайна. Мой дом. Она замолчала и добавила: — Когда-то был. Теперь мой дом Леви и Фарлан. Больше нет одиночества. Изабель улыбнулась, и в этой счастливой улыбке прослеживалась необыкновенно глубокая печаль. — Прости, не знаю, почему  говорю это тебе. Просто... Ты девушка? — она рассмеялась. — Парни они, понимаешь, дуболомы. Немножко. Это немножко она показала жестом и Микаса тоже коротко засмеялась вместе с ней. — А это моя Уголька, — добавила Изабель, погладив кошку по спинке. — Она уже старенькая и не спускается. Но это и хорошо, здесь ей безопасно. — Почему ты не заберешь ее в дом? — спросила Микаса. — Ты не подумай! — спохватилась Изабель. — Леви и Фарлан не против. Но Уголька возвращается сюда. Все время. «Возвращается домой», — подумала Микаса. — И еще я хотела спросить, — Изабель сделала паузу, во взгляде заплясало веселое лукавство. — Тебе понравился Леви, да? Микаса вспыхнула, словно застенчивая юная девчонка. Изабель запросто могла сбить с толку своей прямолинейной проницательностью. — Можно я не буду отвечать на этот вопрос? — выдавила она сконфуженно. Изабель расхохоталась и подмигнула ей. — Конечно, я просто хотела сказать, что Леви, похоже, влюбился в тебя. Никогда не видела его таким. Это так... чудесно. Она вздохнула мечтательно и прикрыла глаза, напивая что-то сама себе. Микаса зачарованно наблюдала за Изабель, ее непосредственная жизнерадостность отзывалась теплом и радостью. «Цветок под землей», — подумала Микаса, ласково улыбнувшись. — Можно я... — неуверенно начала она. Изабель распахнула глаза и уже была вся внимание. — Обниму тебя? Вместо ответа Изабель раскинула руки, сияя широкой улыбкой. Микаса обняла ее. Теплая, она пахла молоком. Сердце ее громко стучало и Микаса поймала себя на том, что отмеряет мгновения промежутков. Она закрыла глаза. Спокойно. Так спокойно. Когда они спустились и прошли через промежутки между домами, то Микаса спросила: — Как ты догадалась ходить этими путями? — Меня научили бродячие кошки, — улыбнулась Изабель. — Они всегда находят безопасную дорогу. Микаса улыбнулась ей в ответ. Она хорошо понимала, какого это быть неприкаянной душой. Но Изабель являла собой идеал сильной воли. Оставшись в полном одиночестве, смогла бы Микаса выжить? Она не хотела думать над ответом. Приют находился в большом прицерковном помещении — каменном и холодном. Множество постелей устроились стройными рядами вдоль стен, почти на каждой лежал или сидел какой-нибудь человек: от старика до ребенка. Некоторые кровати отделены тканевой ширмой, только несколько пустуют. В воздухе душным облаком витал тяжелый дух болезни и спирта. Страдальческие стоны заставляли сердце плакать, те, кому они принадлежали, были укрыты от глаз перегородками. Монашки, в небелёных закрытых одеждах с вышитыми эмблемами Розы на груди, непрестанно ходили мимо коек: приносили, уносили, лечили, бинтовали. И непрерывно раздавался кашель, страшный и не проходящий. Большинство лежащих здесь походили на каторжников-шахтеров, доживающих свой век, но другие — совсем разные. Среди разношерстной группы была и беременная женщина, одолеваемая потницей, и молодой мужчина без кисти руки, с туго перебинтованной культей. Микаса следовала за Изабель в отгороженную от лазарета комнату, там послушницы стирали простыни в железных тазах и развешивали на веревки, что тянулись поперек комнаты. От сырости и запаха плесени становилось трудно дышать. Изабель представила Микасу женщине со строгим взглядом и нервно сомкнутой линией губ, но та вопреки ожиданиям лишь улыбнулась с едва заметным кивком. Микаса рассказала, что умеет обращаться с ранеными и больными — опыта у нее было хоть отбавляй. Очищать, зашивать, бинтовать раны. Стерилизовать инструменты. На самом деле, проговаривая все свои навыки вслух, Микаса дивилась длине списка. Женщина сказала, что вручает ее руководству Изабель. Изабель коротко поговорила с другой женщиной — низенькой и немного одутловатой из-за неприятных отеков, но с бесконечной добротой в лице, и ввела Микасу в курс дел. Только принесли раненых, а твердых рук вынуть пули и зашить рваные раны нет. «Пули? — подумала Микаса. — Чертовы самопалы.» Она плотно сжала губы и тяжело выдохнула через нос. Главное, чтобы не начало тошнить. Нет, Микаса прежде никогда не боялась крови, но теперь, в ее нынешнем состоянии могла ожидать от собственного тела любой подлянки. Им указали как раз на те койки, что были ограждены ширмами и откуда доносились болезненные стоны. Микаса закрыла глаза, выдохнула медленно и спокойно. Теперь можно и входить. На двух кроватях лежали мужчины. Она поняла, почему их оградили. Они были в форме военной полиции. В груди стало тесно, Микаса узнала в одном из раненых Феликса. Ему наскоро забили пулевое отверстие в груди под ключицей тряпками даже не разрезав форму. Он плотно сжимал зубы, сдерживая крик, но громкое, прерывистое дыхание говорило яснее ясного о скорбном положении дел. Второй же, моложе Феликса — совсем мальчишка, скулил, скручиваясь эмбрионом. «Неужели попали в живот?» — ужаснулась Микаса. Но нет, нет... Если бы попали, то он не продержался бы так долго. Микаса обернулась. Изабель стояла в нерешительности. — Я никогда не видела такого, — прошептала она. Микаса улыбнулась ей ободряюще и произнесла: — Я покажу тебе, что делать. Есть обезболивающее? Хотя бы хлороформ? — Только хлороформ. — Неси. Микаса опустилась рядом с кроватью и коснулась спины паренька, который все пытался вжаться в себя самого. — Все хорошо, — сказала она мягко. Он ответил ей протяжным стоном и всхлипами. Значит слышит. Она развернула его на спину и поняла — ему раздробило предплечье. Скручиваясь, он пытался баюкать руку. Бинты из толстой ткани уже пропитались кровью. Им не стремились помогать, потому что не могли, или потому что не хотели? Микаса нахмурилась, распарывая ножницами ткань на рукаве. Пуля прошла навылет. Все оказалось менее страшно, чем она думала. Изабель принесла бутылек хлороформа. Микаса прислонила смоченную тряпку к его лицу и, когда парень затих, убрала. Все произошло быстро. На удивление руки оказались послушными и твердыми. Она очистила рану, зашила, забинтовала. Все как учили. Тяжело выдохнув, Микаса стерла со лба испарину тыльной стороной ладони. Феликс не открывал глаз, все еще в полузабытье борясь с болью. Когда она поднесла тряпицу к его рту, он открыл глаза, схватив ее за запястье. Хотел что-то сказать, но тут же провалился в беспамятство. Когда все было кончено, Микаса вымыла руки в тазу, который принесла Изабель и села на свободную койку, переводя дух. — Запомнила? — устало улыбнулась Микаса. — Да, — ответила ей ободряющей мягкостью Изабель. В ее лице была стойкость и проницательность. Изабель все запомнила. — Тебя учить должна была я, а получилось все наоборот, — хохотнула она, промакивая пот со лбов больных. — Жизнь очень непредсказуема, — по-доброму усмехнулась Микаса. Но спокойствие нарушил шум распахнутых дверей и топот тяжелых ног. — Отдайте нам свиней. Где это полицейские отребье? — почти рычал незнакомый злой голос. — Говорите, нет смысла их укрывать. Дело кончать надо. А вам они никто, свиньи наземные. Говорите! Микаса поднялась, взяла прислоненное к стене древко швабры и встала у ширмы. Прислушалась. Их было не больше трех. Она заглянула в просвет между шторами. Заглядывали в постели, искали полицейских. Послышался шелест ткани — начали проверять ширмы. Микаса сжала древко сильнее. «Сколько же проблем», — подумала она с досадой. — Что здесь происходит? — голос властный и громкий принадлежал настоятельнице. — Свиней резать будем. — Свиньи здесь только вы, — едкий тон. — Вон как наследили! — Женщина, не провоцируй. — А то что? Ты забыл как корчился здесь, когда по голове бутылкой съездили? Не командуй мне тут. Здесь я — закон. И ни одного своего подопечного я никому отдавать не намерена. Если хочешь их забрать, то давай, убей сначала меня. Микаса следила за этой сценой внимательно и настороженно. Худая женщина с гордой выправкой преградила путь бывалому мужику, раза в три шире той в плечах. Он сжимал в руке уже знакомый Микасе самопал, но не пытался угрожать. Плюнул и показал знаком остальным уходить. Микаса поставила швабру на место и обессиленная осела на кровать. Этой монашке стойкости не занимать. Должно быть, он и правда обязан ей, раз так легко сдался. Взгляд зацепился за лицо Феликса, она помнила его загорелым, веселым мальчишкой, теперь же болезненная бледность и хмуро сдвинутые брови сделали его лицо необыкновенно печальным и взрослым. Микаса погладила его по волосам, вспоминая ребенка, с которым познакомилась несколько дней назад. С мечтой и неукротимым желанием ее достичь. — Ты будешь жить, — прошептала она, ласково перебирая пряди. — Обязательно будешь жить. За свою работу Микаса заслужила одобрительную улыбку настоятельницы и удивление других сестер. Теперь часы били обед, а им с Изабель предстояло помочь накормить тех, кто не мог есть самостоятельно. Несмотря на то, что настоятельница велела ей отдохнуть, взглянув на бледность лица, Микаса выпросила работу. Она уносила пустые графины, приносила полные, разливала по чашкам, взялась кормить жидким перловым супом детей. Дети вели себя неспокойно, все еще напуганные закрывались под одеялом, отказываясь выбираться и Микасе с другими сестрами никак не удавалось их успокоить. — Чертовы идиоты, — слышала Микаса злой шепот настоятельницы, когда та проходила между рядами, следя за порядком и бранящей молодчиков, которые своими сумасбродными выходками перепугали больных. Микаса гладила по дрожащим ладоням, сомкнутым в крепкие кулачки, девочку лет семи: всю тощую и бледную от измождения и чахотки. Она напевала колыбельную тихим голосом, но не могла достучаться до закрывшегося в страхе сердца. Звук свирели, распевный и складный сначала показался ей дымкой нечетких воспоминаний. Микаса не поверила себе, хотя нужно было уже привыкнуть. Кулачки разжались и девчушка боязливо приоткрыла глаза. Лазарет окутала очаровательная игра. Перо прошел между рядами. Не успел опуститься на свободную постель, как его уже обступили дети, выбежавшие из соседней комнаты приюта, где содержались здоровые, но обездоленные. Сестры тут же стали выводить непослушных детей из лазарета, попутно журя за беспечность. Перо весело улыбнулся детям и кивнул, давая знак, что сыграет и для них, после чего дети перестали вырываться и покинули комнату. Никак не изменился: шляпа, золотые кудри и простое лицо с умным взглядом ясных глаз. Заметив внимание, Перо подмигнул ей и, смежив веки, принялся играть на свирели. Микаса вышла из мыслей, почувствовав, как ее руку сжимают маленькие слабые пальцы. Девочка смотрела на нее с уставшей полуулыбкой, дрожь совершенно прошла, она потянулась к тарелке, которую Микаса так и держала на коленях. Поела сама, порадовав проходивших мимо сестер. Неспешно прошел обед, Перо не переставал играть до тех пор, пока больные не насытились, а после покинул лазарет. Странный человек, он оставлял за собой след из света и легкой грусти. Микаса поцеловала девочку в мокрый лоб, похвалив за прилежность, и встала отнести тарелку на кухню. Теперь музыка лилась приглушенно из комнаты приюта. Микаса поняла, что ей нужно поговорить с ним. Даже если он вновь не скажет ничего конкретного — попробовать стоило. Другого шанса может не быть. Оказавшись в комнате приюта — более уютной и большой, чем лазарет, но не менее бедной и скудной. Микаса опустилась на соломенные матрасы устилающие часть комнаты как ковер, на которых сидели многие, кому не достались постели, облепив чарующего музыканта со всех сторон. Когда музыка кончилась, сестра принесла ему отвар с приятным запахом тимьяна. Вторую кружку поставила Микасе и улыбнулась, как бы говоря — ты хорошо поработала, отдохни наконец. Микаса ответила смущенной улыбкой. Понемногу все начали возвращаться к делам: обитатели приюта трудились в меру сил на общее благо. В конечном итоге Микаса и Перо остались одни. Микаса пила чай, изредка поглядывая на Перо. — Почему ты молчишь? — спросил он, отчего-то перейдя на «ты». — От тебя ответа не дождешься, — сказала Микаса, вверив ему такую же фамильярность. — А ты не задавай вопросы, — произнес Перо с хитрой усмешкой. Она только подняла на него испытующий взгляд и вздохнула, собираясь с мыслями. — Леви... сказал, что искал меня. Перо низко кивнул, проявляя гротескное участие. — Ты говорил, что они вспоминают меня, только когда видят. Но он искал меня! Вновь кивок и улыбка. — Я соврал, — просто и даже весело. — Да как... — Микаса невольно сжала ладони в кулаки, раздражение вперемешку с негодованием и гневом стремились прорваться бурей бранных слов, но она сдержала порыв. Перемена с беззаботной веселости до печальной задумчивости заставила ее остыть. На мгновение Перо показался ей бесконечно уставшим и одиноким. Микаса больше не злилась. — Почему ты соврал? — спросила она и тут же осеклась под взглядом, в котором заплясало прежнее веселье. — Никаких вопросов. Микаса мысленно выругалась. — Ладно. Леви помнит меня. А это значит, что я не просто наблюдатель. Я влияю на время, в котором нахожусь. На мир... — Микаса запнулась, проговорив это, она дала силу грузу, который все это время лишь призраком нажимал ей на плечи, страх расплаты за вмешательство обрел явные черты. — Сколько не кидай камни в воду — озеро вернется к изначальному спокойствию, волны сойдут на нет. Микаса взглянула на него растерянно. Он продолжил. — Но если долго кидать камни, то неспокойные воды смоют тебя с берега и заберут на дно. — Откуда ты знаешь? — она осеклась, замотала головой, выставляя руку. — То есть, ты знаешь что происходит. Точно знаешь! — Знаю. Когда-то давно я пытался идти против вод, хотел, чтобы вода вернула мне то, что забрала. И я кидал камни, пока озеро не вышло из берегов. Теперь я утопленник. — Ты здесь долго, — прошептала Микаса одними губами. Ее сковал ледяной страх. Она тоже не сможет вернуться? — Долго, — подтвердил Перо. — Но ты не я. Во взгляде его читалось ободрение. — Микаса, — произнес он слишком певуче, словно хотел услышать каждую ноту ее имени. Как будто для него был дорог сам факт их разговора. — Вода ведет тебя Путями, показывает важное. Не тревожь воду, просто иди по Пути и она позволит тебе вернуться. Я не знаю, имеет ли она разум, но злого умысла точно нет. Есть правила. Правила, которые нельзя нарушать. Она осторожно и медленно кивнула, принимая его слова через густое марево неверия и отрицания. Он говорил серьёзно, больше не походил на дурачевшегося пижона, любящего поразглагольствовать о высоком и непостижимом: иллюзия, Творец... — Но может быть, малое действие приведет к разветвлению Путей и... они будут счастливы. — Перо улыбнулся с едва уловимой тоской и воспоминанием во взгляде. — Ничего не знаю наверняка, но уже не удивлюсь. Микаса улыбнулась, как ей было знакомо это «ничему не удивлюсь». — Пути... Пути, в которых жила Имир. — Да. Она жила в Путях. Теперь ее нет. — Тогда все это лишь сон. — Ты уверена, что Имир — не сон, но отрицаешь, что есть что-то большее. Интересно. Микаса опешила. — Имир жила в Путях, но Пути жили и до Имир. Пути будут и были всегда. Такова их природа. Пути исполнили твое желание заглянуть в прошлое, потому что ты можешь с ними взаимодействовать, всегда могла. Ты Аккерман, Микаса. Этот род способен не только впитать силу Путей без вреда, но и вторгаться в это полотно пересечений, в саму суть. И связь Имир с Путями. Вырывать нити из ее неумелых рук. Поэтому она смотрела твоими глазами. Поэтому ты можешь ходить Путями. Сила рода исходит не от девочки, породившей титанов. Эту силу дали сами Пути. Он помедлил, задумчиво скользнул по свирели пальцами. — Этот род был до Имир, будет и после, как и Пути. Королевская семья провела селекцию, да, селекцию на самых преданных рабов. Не на способности. Силы Путей невозможно вывести через примитивный отбор. Они умело воспользовались этим, чтобы обезопасить себя. Но ты свободна, Микаса. Свободна, как и каждый Аккерман. Теперь Имир не может посадить на цепь и держать подле короля род Аккерман. Возможно ты свободна больше других. Потому что твоя свобода определяется не только на горизонтали, но и вертикали времени. — Это не может быть правдой, ведь наши силы пропали, когда исчезла Имир. — Сила не пропала — вы отказались от нее. Захотели стать обычными, «нормальными». Поверили, прервали, обрубили. Эта сила не проходящая, она есть и черпается из неиссякаемого источника. Ты сама знаешь, что так и есть. — В этом промежутке еще остается Имир, значит, неправда, — она пререкалась не потому что безоговорочно верила тому, что говорила, а чтобы он продолжал говорить. — Здесь нет Имир. Здесь есть только Пути. Когда мы здесь, Имир остается на другом берегу. Она играет в песке. — Нужно много времени, чтобы все это понять. — Очень много времени. — У всех, кто попал сюда есть дом. И каждый может вернуться. Ее слова отозвались грустью в мягких чертах его лица. — Нет. Не каждый. Я говорил — нельзя слишком долго кидать камни. — Кидают камни, чтобы изменить узор на воде. — Да, сначала хочешь изменить узор, но потом понимаешь, что все бессмысленно, потому что вода всегда возвращает гладкость, стирая любые попытки. Но когда решаешь отпустить, смиряешься с неизбежным, то понимаешь, что озеро вышло из берегов и ты утонул. Он взглянул на нее. Микаса нервно кусала губы. — Я просто путешественник. Путешественник по Путям. Пилигрим, поэт, музыкант. Я много знаю, но еще больше от меня скрыто. Больше у меня нет для тебя слов. Перо поднялся, заткнул свирель за пояс. — Но кто ты? — не удержалась она от последнего вопроса. — Я... — он улыбнулся ей. — Я не скажу. Помнишь же — никаких вопросов. Микаса не отводила пытливый, цепкий взгляд. Перо улыбнулся ей. — Последнее... — он прочистил горло. — Никогда не забывай то, через что прошла. Всегда доверяй собственным глазам и никогда тем, кто подвергает сомнению твой опыт и слова. И... я очень рад, что ты пришла сюда, Микаса. Микаса проводила его безмолвным взглядом. Слова его крутились в голове, бились о стенки разума и заставляли снова и снова задаваться вопросами. Проснувшаяся боль мешала думать. Она потерла виски, до сих пор не разложив по полочкам все, что довелось пережить. Явилась к настоятельнице и отдала кошелек с монетами, что путешествовали вместе с ней на годы вперед из прошлого дня, на нужды приюта. Изабель уговорила Микасу вернуться с ней. Внутри все скомкалось и порвалось. В голове морок, в душе смятение и страх. Но всем своим естеством Микаса старалась сохранять лицо, не давая волю чувствам. Она нужна Изабель. И эти последние часы их дружбы она не омрачатся глухой скорбью. Вернулись в теплый дом, который как не старался Леви, пах пылью и ветхостью старой кладки. Фарлан сидел в главной комнате, пересчитывая монеты и записывая что-то на волокнистые листы пергамента старого блокнота. То и дело задумчиво почесывая висок карандашом. Изабель потревожила его без зазрений совести плюхнувшись рядом на диван. Они разговорились весело и непринужденно. Микаса улыбнулась, но не вошла в комнату, только провела замерзшими пальцами по деревянному наличнику и последовала вглубь коридора. Из кухни тянуло жаром и приятным ароматом. Она слышала шаги и звук ножа о доску. Леви нарезал половинку капусты. Микаса застыла прячась за углом и робко наблюдая за ним. Он всегда был таким. Собранным, угрюмым, ответственным и необыкновенно заботливым. Годы ничего не изменили, лишь обесцветив некоторые пряди. Человека может направить время, но в своей сути он неподвижен. Она слабо улыбнулась — усталость брала свое. Ноги болели, но Микаса не хотела уходить. Наблюдая за ним, пусть и издалека, она чувствовала счастье. Тихое, необъяснимое счастье. Леви задел рукавом чашку и она устремилась вниз. Ловкое движение — чашка в руке. Но теперь он смотрел в ее сторону. Микаса вздрогнула, похолодела, будто совершила преступление. Сорвалась с места и опрометью выбежала на улицу. Быстро перебирала ступеньки и упала на последней — подкосились нетвердые ноги. Слезы брызнули из глаз, но не из-за боли. Всему виной было непонимание того, что правильно, того, что ей делать, как реагировать. Она была полностью подавлена неопределенностью случая и неприменимостью к происходящему обычных рамок. В один миг силы закончились и она зарыдала, даже не подумав подняться с грязного пола ледяной пещеры. Леви помог ей встать. Она не сопротивлялась. — Прости, я чем-то обидел тебя? — спросил он, вглядываясь в ее лицо. Она только покачала головой, сглатывая слезы. Леви после мгновения нерешительности притянул ее к себе, обнял, поглаживал по спине. Стало тепло. Микаса не сопротивлялась, только опустила голову на его плечо и закрыла глаза. Она замерла, пока не прошли слезы. Он был здесь. Рядом. Даже теперь. В незнакомом месте и времени он был с ней. На мгновение она утонула в тепле его таких знакомых рук. Микаса сильна. Но всякий раз, когда слабость брала свое, она могла забыться в его нежных объятьях. Чувствовать его силу, оберегающую и защищающую безусловно. Так тепло. Но когда наваждение прошло, она отстранилась. Леви хотел взять ее руку, но лишь схватил воздух. Микаса понимала — надо уйти. Непременно надо уйти. Но она не могла отвести от него взгляда. Микаса так по нему скучала. Но еще больше — по детям. Неугомонная Мариша, такой крохотный и спокойный Эрен. И это дало сил отступить в темноту узких улиц. Леви стоял неподвижно в свете холодного фонаря. Его одолевали сомнения и мысли. Микаса знала это. Она умела читать его как книгу. И от этого не становилось легче. — Останься, — попросил он, добавив погодя, — со мной. Микаса безмолвно покачала головой. — Мы когда-нибудь встретимся? — едва ли с надеждой. — Когда-нибудь, — она улыбнулась ему самой ласковой улыбкой, но и та дрогнула, не послушалась. Отвернулась, ушла, наскоро утирая щеки. Оказавшись в темноте переулка, Микаса осела на колени, тело вновь подвело неожиданной слабостью и дрожью. — Верни меня домой, Перо... Перо? Где ты, черт тебя дери! Она кричала хрипло и глухо, от отчаянья — не от злости. Шаги. Он пришел, сел перед ней. — Я не могу тебя вернуть, — сказал Перо. — Я лишь путешественник. Такой же, как и ты. Но я помогу тебе. Я, как ты заметила, приноровился. Он хотел скрасить ситуацию шуткой, но ей было не до этого. Микаса молчала, но взгляд ее умолял. — Прочитаешь, когда закончишь путешествие, — сказал он и вложил что-то ей в ладонь. — Закрой глаза. Прежде, чем она успела последовать его словам, Перо коснулся ее головы. Та отозвалась дикой болью, заставляя жмуриться. Боль отступила через миг, а может час. Когда Микаса раскрыла глаза, ее ослепил яркий свет.