Подземный город встречает гостью

Ветер, цветы, солнце. Такое далекое и привычное. Микаса не верила тому, что видела. Она на поверхности. Даже больше — она узнавала узлы этих деревьев, эти смешанные кроны, поляну васильков, все здесь она узнавала! Обернулась. Стены. Стены... Такие высокие и, казалось бы, непреступные. Стены, в которых заживо погребено множество людей, ставших щитом на благо остальных. Или... простой прихотью безумного короля? В любом случае, это уже не важно. Трудно дышать. Эти стены, закрывающие горизонт, должны пробуждать в ней давно забытое тепло — она дома, но отзывались только холодом страха в груди. Давили, будто прутья давно сломанной клетки. Небо — вот оно, но туда не попасть. Крылья сломались. Все еще трудно дышать, несмотря на чистый воздух взамен затхлости подземелья. Но может именно в этом причина? Микаса опустилась на поляну, провела рукой по прохладной траве и теплой земле. Она заплакала. Смешалась в собственных чувствах. Она уже совсем ничего не понимала, только дышать трудно. Солнце пригрело, озноб отступил. Сейчас лето? Или последняя весна? Она поднялась, пошла по знакомой тропе, растирая все еще холодные руки. Услышав выстрел, вздрогнула. Зачем? Кто? Совсем быстро. Побежала. Еще шаг и минувший кустарник черники. — Стойте! — крикнула она, увидев мужчину, целящегося в птиц. Утки крякали, спешно поднимаясь в небо. Он обернулся к ней озадаченный и удивленный. — Стойте... — произнесла Микаса, задыхаясь. Он поднялся, последний раз взглянув с досадой в след улетающим птицам. Отряхнулся. — Тебе нужна помощь? — спросил он с тревогой Микаса внимательно вглядывалась в его доброе обеспокоенное лицо. — Не убивай, — сказала она, губы совсем пересохли и неприятно слиплись. Микаса, не дожидаясь ответа, взяла его за руку, которая сжималась на гладком стволе. — Пожалуйста... Мужчина убрал ружье за спину. Он охотился, чтобы прокормить семью, а не ради забавы, но сейчас даже мысль о чей-то смерти причиняла невыносимую боль. Он кивнул, печальный от мыслей о неудаче. С той самой скорбной складкой между бровей, которую она так хорошо помнила, как и помнила то, что всякий раз, когда отец предавался тяжелым думам, она старалась веселить и радовать его. Ей так хотелось видеть его теплую улыбку. Солнечные лучи упали меж раскидистых крон лиственниц, его золотые волосы загорелись янтарем. «Отец...» — подумала Микаса, разглядывая его, запоминая каждую черту родного образа. Она помнила, что время украло его лицо — их, с матерью, лица — вытравило из памяти, выжгло жестокой, немилосердной рукой. Микаса не хотела вновь цепляться лишь за тонкую дымку морока, в которой являлись ей родители. Каждый раз, когда она мысленно звала их, являлись лишь химеры воображения, призраки без лиц: расплывчатые, равнодушные, мертвые. Она пальцами нашла в кармане платья пергамент, оставила. Не время. Микаса улыбнулась, как завороженная любуясь ответной улыбкой отца. — Я видела недалеко поляну с грибами, пойдем, — сказала она. Взяла его руку, но тут же отпустила, попятилась, вспомнив, что сейчас его дочь дома — не здесь. Отец не разозлился на нее, только улыбнулся, привычно доброй в простоте улыбкой. — Если так, то идем, — сказал он, а от печали на светлом лице не осталось памяти. Они шли по хрустящим ветвям, ковру прелых листьев, иголок. — А ты откуда? Я никогда не видел тебя здесь, — сказал он по-деревенски простодушно, без «манер» и обиняков. — Я... — она осеклась. — вернулась домой. Слова дались ей с трудом, ком в горле трудно было проглотить. — Значит, ты здесь родилась? Она кивнула. — Где твой дом? Я знаю всех, кто живет в округе. — Он давно рухнул, — сказала она и печально улыбнулась ему. Отец понимающе кивнул, уже пожалев о свое разговорчивости. — Прости, родная, — ласково. — Ничего... Знаешь, — она с трудом сдерживала слезы, — ты очень похож на моего отца. Черты его стали мягкими. Добрый человек, он был отцом для каждого. Никогда не отделял себя от мира. Но мир отделил его от себя. — Ты тоже Аккерман? — спросил он и задумавшись добавил: — И ты очень похожа на мою жену. Твоей семье должно быть выпало немало гонений? Микаса молчаливо кивнула, всматриваясь, запоминая. Она так хотела прижаться, сказать, что он ее отец, что их ждет беда, что он должен увести отсюда семью, что она так скучала. Но это все было невозможно. Просто сочтет ее сумасшедшей. Не оттолкнёт, нет, но не поверит. Она бы сама никогда не поверила. Оставалось только запоминать эти мгновения, когда судьба сделала подарок: вернула ей счастье быть рядом с теми, кого давно нет, встречу, которую она ждала каждый день, уходящей сквозь пальцы жизни. Единственное, что ей хотелось сейчас — познакомить родителей с Леви, показать внуков. Но даже несмотря на невозможность мечты, Микаса благодарила судьбу за возможность увидеть отца еще раз. Раз, который казался случайным мазком на полотне времени, и пока художник не исправил свою оплошность, она была счастлива. Пусть это все мимолетно, но воспоминания навсегда останутся в ее памяти. Навсегда. Они нашли целую поляну летних опят, и пару лисичек. — Этого хватит на пир! — весело отозвался отец, корзина для дичи которого быстро переполнилась грибами. Он предложил Микасе отужинать. Рассказал о семье. Ей приходилось претворяться несведущей, удивляться историям из его жизни: забавным и счастливым случайностям. Она, наверное, знала их лучше его самого, и так подмывало каждый раз рассказать кульминационный момент, что Микасе оставалось только кусать щеку и сдерживать предательский смех, шутке, которая только должна была прозвучать. Есть в этом и печаль: она рядом, отец вот здесь, протяни руку — коснешься. Он разговаривал с ней ничуть не менее тепло, чем если бы признал в ней дочь. Но преграда из абсурда времени, мешалась в счастье крупицей соли. Отец рассказал, что ему самому претит убивать птиц, но это необходимость. В некоторые дни, только благодаря охоте его семью не настигла гибель от голода. — Я всегда прошу прощения у птиц, которых подстрелил. Конечно, это ничего не может изменить, но нельзя принимать убийство, как должное, как что-то естественное. Нужно уважать чужую боль, — сказал он со скорбью и сожалением. — И учу дочку никогда не причинять вреда, если есть другой путь. Сегодня я не нашел ничего: звери съели корни, грибы будто попрятались, я понятия не имею как ты их нашла. Она улыбнулась ему с едва уловимой тоской и отшутилась. Да, она помнила то, чему учил ее отец. Но в какой момент мир стал настолько жесток, что потребовалось убивать людей, принимая это как должное? Микаса не знала. И никто не смог бы дать ответ. Она узнавала места, по которым они шли. Дыхание перехватывало, грудь будто сдавливали каменные плиты. Скованная волнением перед встречей с матерью она заледенела. Нет, Микасе не достанет сил сдержать слезы. Как она все объяснит? Мотнув головой, отогнала нелепые мысли. Да какая разница. Ее бил озноб. Микаса пропустила несколько шагов, оказалась позади, не отводила взгляда от отца. Рост их был одинаков. Она улыбнулась этой мимолетной заметке. Мама всегда называла ее папиной дочкой, а отец маминой. Но куда же делась улыбка отца, доброта и участливость матери? Почему последующие годы так старались вымарать эти качества, стирая лезвием карандашный набросок? Вытравить, отбелить, чтобы не осталось ничего от прошлого в ней самой. Заменить белое черным, смешав в серое. Теперь стало очевидно — она забыла все. Забыла, становясь другой, борясь и оставляя позади россыпь из драгоценностей. Неужели она должна была понять именно это? Так просто и так неясно потому что блекло. — Папа... — шепнула Микаса неслышно ему в спину. Сжала ткань на груди, повторяя снова и снова. — Папа, я предала все, чему ты меня учил. Я гналась за призраком и стала безразличной. Я впустила в свою голову ее и стала другой. Я позволила ей жить во мне, диктовать правила, навязывать отношение. Прости меня. Она коснулась висков, зажмурилась и выдохнула, отпуская память о раболепной жестокой девчонке, которая так давно ушла, но не оставила. Все закончилось. Сладкий воздух наполнил легкие. Она подняла голову. Дом. Приземистый, неказистый, теплый, забытый. А за ним сад, она вспомнила. Сад, где росли абрикосы, вишни, яблони. Одна яблоня — старая, дикая, с маленьким кислыми яблоками от которых сводило зубы. И другая — тугая, юная, гибкая. Ее посадила Микаса, откопав в лесу росток от старого дерева со сладкими и большими яблоками. Огород, на который носила воду из колодца — совсем мало тогда, даже меньше половины ведра — просто не могла утащить больше. Она вспомнила. Вспомнила. — Кто же наша гостья? — голос ласковый, приглушенный. И его она тоже вспомнила. Микаса робко подняла взгляд. — Мама, — беззвучно шевельнулись губы. Но слезы отчего-то не шли. Она не могла наглядеться на мягкое, любящее лицо, на светлую усталость в морщинах у глаз, улыбчивость, отпечатанную в уголках губ. Пока отец рассказывал, Микаса просто смотрела на нее, заворожённая таким реальным, таким живым образом, который давно обезличило время. — Мама, папа, — сказала девочка, подбегая и повисая на материнской руке. — Вы долго! — Уже идем, — ответил отец. Маленькая Микаса не задала вопроса, просто смотрела на незнакомку умными глазами. Знала, что все равно представят. Не ошиблась. Так странно видеть саму себя. Еще маленькую, еще свободную. Еще себя. Микаса улыбнулась ей. Милая девочка с чертятами и озорством в блестящем взгляде. Девочка, пока что знающая лишь любовь и мягкость рук. Девочка, совсем не готовая к жестокости, к пеплу и крови. Девочка, которую Микаса давным-давно потеряла, обронила тогда на холодном полу неизвестного дома, как случайно выпавшую из кармана безделушку. Слезы все еще не шли. Микаса улыбалась самой себе, невольно перенимая жизнерадостность малышки, ее веру в лучшее. Веру в то, что мир все таки прекрасен больше, чем жесток. Мама направила всех в дом, украдкой шепнула Микасе пару ласковых, но строгих слов. «Нужно быть вежливее, милая», — Микаса живо представила, как эти слова, говорила сейчас мама Микасе, надувшей от недовольства губы. И тут же беззвучно рассмеялась, прикрыв рот рукой, будто зевнула. Отец принялся разжигать печь — сейчас только первые числа лета и по ночам бывают холода. Они спрашивали ее, что-то рассказывали о себе. Микаса больше хотела слушать, поэтому отвечала односложно, больше задавая вопросы. Родители отвечали ей открыто, без утайки и стеснения. Счастливые в своем тихом мире они говорили полушепотом. Микасе не составляло труда слышать их слова, ведь ее сердце тоже перешло на шепот, полное любви. С Леви они давно уже не замечали, как поступали точно так же. Мама принялась мыть и очищать грибы от прилипшей травы и еловых иголок, маленькой не нужно было указаний она уже сидела рядом, со всей детской тщательностью подходя к поставленной задаче. Микаса хотела помочь, но мама указала ей на кружку отвара, которым только недавно угостила Микасу и которое осталось почти нетронутым. — Прошу тебя, отдохни, — сказала мама. — Я вижу, как ты устала, милая. И Микаса опустилась обратно на мягкую скамью, устланную хмелевыми подушками. Только теперь она вспомнила про усталость и та немилосердно давила на плечи. Но Микасе не поддалась ей, только улыбнулась себе и попросила уголь. Мама кивнула и маленькая принесла жестяную коробку — сокровищницу — помнила Микаса. В ней лежали заточенные треугольники угольков. Она взяла один и достав из кармана свернутый лист пергамента, развернула внешней стороной, чтобы не видеть записи. Перо сказал ей прочитать тогда, когда путешествие кончится. И Микаса не стала действовать вопреки. Она положила пергамент на стол и, поглядывая на маму и папу, сделала зарисовку их лиц. Микаса не назвала бы себя художником, но время от времени делала наброски. Годы предали ее рукам твердость, глазам внимательность, а разуму понимание того, что обычно неуловимо, не имеет объяснения, только ощущение, но время научило придавать форму непознанному, точным штрихом карандаша. Закончив работу, Микаса аккуратно в несколько раз свернула лист, чтобы не смазать лица. И вернулась, теперь внимательно осматривая комнату. Все здесь ей так знакомо. Вязаный кружевом легкий тюль на окнах, вышитые гладью круглые салфетки на комоде и тумбах, сухоцветы и прошлогодние колосья в вазе с узким горлом и растительными узорами, вдавленными тонким тростником на еще не застывшей глине. Плетеными из лоскутов длинными коврами-дорожками и шумом лиственницы за окном. Поднялся ветер, разогнал облака. Ночь обещала быть звездной, почти белой. Отец никогда не ошибался в погоде. Скоро нагрянет мороз. В печи гудел огонь, на сковороде готовился ужин. Дом наполнился вкусным запахом жареных опят и картошки с диким чесноком. Память вспыхнула: ведь это было! И опята, и ветер, и гость. Вот только лица не вспомнить... Пока мама готовила, отец чистил ружье и колол щепу впрок. В окно заглянуло предзакатное солнце, подмигнув алым ореолом. Мимолетное, спрятавшееся за стеной. Обед оказался чудесным. Помимо основного, мама достала половинку укутанного в полотенце хлеба. Немного кислый от закваски, он был несказанно вкусен. Микаса и забыла, как его готовить. Сама только пекла на сковороде пресные лепешки. После ужина, взяв вышивание, мама опустилась рядом с Микасой. Отец ушел спрятать дрова от возможного утреннего дождя — было серо, но не темно. А маленькая убежала к себе, верно, дошивать куклу. Мама отложила льняную салфетку, взяла ее руку в свои ладони. — Тебе ведь некуда идти? — спросила она мягко и понимающе. — Оставайся, я постелю тебе. Микасе ничего не оставалось кроме кивка, все еще мысли как в дымке. Но тепло ее ладоней согревало сердце. — Почему вы помогаете мне? — спросила Микаса и губы ее задрожали. Мама гладила ее ладони, говорила тихо и ласково. В груди стало тесно, Микаса сдерживала слезы. — Мы с тобой связаны и должны держатся вместе, — она улыбнулась с горечью и сильнее сжала ее холодную ладонь. Микаса ответила ей на улыбку, позволив сжать руку в ответ. Она касалась своей матери. Вот она, перед ней. Это ведь правда она. Микаса слышала размеренный стук собственного сердца, так гулко бьющего по ушам. Дом. Дом... — Пожалуйста, будьте осторожны, — сказала Микаса, чуть не срываясь. — Мы всегда в опасности. Мама кивнула. Улыбнулась, забирая тревогу. Она прекрасно понимала их положение. Отец тоже на стороже. Все было бы иначе — не жди они тогда доктора Йегера. Все было бы совсем иначе. Слишком роковое стечение обстоятельств. Материнская сухая и грубая от работы с землей рука легким касанием очертила линию ее подбородка. Глаза задумчиво нежные, полуоткрытые. — Почему-то я думаю, что знаю тебя. Микаса запоминала касание, ее любовь. Любовь, которая несмотря на парадоксы времени позволяла ей узнать свою дочь, пусть и не осознавая этого до конца. — Мы связаны, — ответила Микаса, прикрывая блестящие глаза. — Мы все друг другу родные. Мама задумчиво кивнула, убрала с ее лба непослушную челку. Такой знакомый жест. Микаса спрятала лицо, неуклюже размазывая слезы в попытке скрыть чувства. Но от матери ничего не скрыть. Она успокаивающе провела по плечам Микасы. — Мама, — прошептала Микаса бессознательно. Мама услышала и ответила ей лаской, объятьем. Микаса не сопротивлялась, прильнула к худому плечу, чувствовала теплое дыхание. — Муж сказал, что ты теперь одна. Если хочешь, я буду для тебя мамой. Бережное объятье. Сколько в ней любви — хватило бы укрыть весь мир. Теперь Микаса слышала не только свое сердце. Закрыла глаза, вдыхая ее запах: любимый, родной. Морок развеялся, оставил. Это правда. Все это — правда. Микаса судорожно сжала кофту матери и чувства взяли свое. Осознание прошлого, настоящего, будущего слились в одну линию, стали болью и радостью. Сплелись в один путь, по которому шла Микаса. Прошел миг, или час, или вечность. Мама шепнула ей весело: — Ты умеешь вышивать? Микаса качнула головой. Нет, она ведь так и не успела научиться вышивать так, как мама, хоть и часто бралась украшать ткань узорами из нитей. Мягко отстранившись, мама взяла свое вышивание и начала показывать, ловко пропуская сквозь льняную ткань небольшую иголку. — Это успокаивает и дарит счастье. Попробуешь? Она протянула ей вышивание. Начатый силуэт птицы, в котором Микаса узнала ласточку. Руки предательски дрожали, но она смогла унять озноб. — Покажешь? — спросила Микаса со смущенной улыбкой. Мама весело улыбнулась и неспешный урок начался. Стяжек за стежком очертания становились птицей. Свободной, парящей и безмятежно счастливой. Несколько часов прошли как миг. Теперь она одна сидела на застеленной скамье, та была длинная и широкая. Восковая свеча горела ночником на тумбе. В проходе мелькнула тень. Микаса ждала застенчивую малышку. И та вышла на свет. Села рядом, аккуратно отдернув подол платья. В руках ее была небольшая книга из сшитых толстой нитью самодельной рогозовой бумаги. — Смотри, она волшебная, — сказала маленькая. — Да, — прошептала Микаса, касаясь раскрашенной бумаги. — Мы с мамой сочинили сказку. Она помогла мне нарисовать и написать. Микаса кивнула. — Ты умеешь читать? Если нет, то я прочитаю тебе сама. — Прочитай. Сказка небольшая, маленькая читала еще по слогам, но довольно уверенно и явно гордясь и красуясь. «Откуда в тебе столько порока, малышка? — в шутку подумала Микаса о таком невиданном тщеславии. Микаса разглядывала узоры, украшающие страницы и даже пару забавных иллюстраций. Почерк местами волнился: она помнила, как сильно старалась выводить завитки гусиным пером. Чернила тогда они сделали вместе с мамой из смеси сажи, хвойной смолы и раствора пепла. — ... и жили долго и счастливо, — прошептала она в один голос с маленькой. Та повернулась, с робкой улыбкой, ожидая похвалы. Микаса не поскупилась, погладив ее по шелковым волосам. — А ты похожа на колдунью, — неожиданно сказала маленькая. — Мама рассказывала, что такие есть. — Я такая страшная? — Нет, — хохотнула маленькая, — загадочная такая. — Хочешь узнать будущее? Та закивала, преисполненная детским восторгом. — Давай руку. Маленькая вложила ладошку в руку Микасы. Та водила по линиям, будто ходила по Путям. Маленькая сдерживалась — щекотно. — Совсем скоро у тебя появятся двое прекрасных друзей. Маленькая спросила о них. Микаса ответила. — Скажи про мужа, про детей! — нетерпеливо затребовала она. — Муж у тебя будет самый лучший: добрый, заботливый, хоть и хмурый. — Хмурый? Почему хмурый? — недоумевала маленькая. Микаса только игриво пожала плечами, с красноречивым выражением лица. Они обе рассмеялись. — Ладно, а про детей? Про детей расскажи! — Первой родится девочка. — А сколько будет детей? — не унималась она. — Сколько? — Двое. — Но я хочу пятерых, — сказала маленькая с упрямством высшей наивности. Микаса опять пожала плечами. Она всегда хотела большую семью. Возможно, немного позже... — Я только знаю, что двое у тебя точно будут, — сказала Микаса со смешком, но тут же стала серьезной, взяла девочку за плечи. — Важнее всего то, что ты будешь сильной. Сильнее всех, Микаса. Ты можешь творить собственную судьбу. Собственное будущее. Ты должна брать свою жизнь в свои руки, не упуская нитей, иначе другая возьмет их. Девочка смотрела на нее большими глазами, приоткрыв рот в удивлении. После тишины Микаса добавила: — Никогда никому не позволяй решать за тебя. Никогда не забывай кто ты, — обратилась она к самой себе. Маленькая кивнула, полная ребяческой уверенности и бравады. Микаса усмехнулась грустно. Все равно забудешь. Ей ли не знать. Девочка, ушла, превратившись в тень. Ночь была теплой. Через время огонь в печи стих, гул сменился тишиной. Микаса закрыла задвижку, когда погасли последние угли. Она долго думала, сминая пальцами лоскутное одеяло, которое тоже помнила. Сон не шел, да она и не пыталась ему поддаться. Микаса села, огонь от огарка восковой свечи еще танцевала саламандрой, отбрасывая тени на стены. Она прошла в родительскую спальню. Дверей не было, только вязаная штора. Спали мирно и глубоко. Микаса поцеловала отца в волосы, маму в щеку. Та улыбнулась во сне. — Микаса, ступай спать, — отозвалась она сквозь дрему. — Я люблю вас. Очень. Очень... — Мы тоже любим тебя, милая. Она сморгнула слезы. — Спите спокойно, — звучало двояко, перекликаясь и с прошлым и с будущим. — Спите спокойно...