Подземный город встречает гостью

Проснулась она под раскидистой кроной широкого, старого дерева. Ветер касался лица, трепал волосы. Солнце яркое и теплое ушло за облака. Микаса потерла заспанные глаза, поднялась. Уже полдень. Зеленые холмы раскинулись далеко до предела серых высоких стен. Птицы летали, играя, не ведая печали и преград. Микаса заправила непослушную прядь за ухо. Шагнула, под ногой захрустел хворост. Она обратила внимание на котомку у корней. Обошла дерево. — Эрен, — шепот унес ветер вместе с беспокойными трелями птиц. Она не удивилась. Она пришла сюда сама. Микаса взглянула на стену. Скоро. Совсем скоро. Оставив эти мысли, она вновь остановилась на его лице. Умиротворенном в спокойствие сна. Что ему снилось тогда? Что снится ему сейчас? Она приблизилась наклонившись. Ласково коснулась его волос. Он был ей дорог. Всегда. И останется для нее таким несмотря ни на что. И сейчас, откинув тяжесть воспоминаний, она была счастлива видеть его живым. Просто спящим. И он обязательно проснется. Скоро проснется. Ее лучший друг. Названый брат, душевную близость и благодарность к которому она приняла за дурацкую влюбленность — лишь помеху на пути понимания. Помеху настоящей любви. Всегда рядом. Всегда желающий ей свободы. Свободы... Ветер подхватил ее волосы и отбросил назад порывом, начинающейся бури. Новый виток — виток прошедший. Круговорот? Спираль? Микаса улыбнулась ему спящему и опустилась, поцеловала его в лоб, нежным поцелуем любящей сестры. Она хотела, чтобы именно этот поцелуй стал последним для них. Не губы мертвеца — так подходящие для ее мертвой одержимости. Микаса хотела принять его тем, кем он сам хотел для нее быть, не вешая ярлыки от непонимания собственных чувств. Он раскрыл глаза. В них отразилось небо и птицы. Но себя в них она не увидела. — Почему ты обрезала волосы, Микаса? — сказал он спросонья и потянулся к ней, перебрал в пальцах короткий локон. Эрен улыбнулся. Лицо его хранило безмятежность и тайну, спрятанную глубоко и отразившуюся слишком взрослой для маленького мальчишки мудростью в детских чертах. — Микаса... — глаза его потеряли мутность дремы, но приобрели печаль. — Прости меня. Слезы задушили слова, которые срывались с дрожащих губ. И прежде, чем она нашла в себе силы ответить, мир растворился. Путь подошел к концу. Микаса поднялась на локтях, тяжело дышала, дрожа всем телом, будто вынырнула из ледяной воды. Темно. Мягко. Приятный запах родного, привычного. Она водила руками, ощупывая кровать, одеяло, подушки. Дома? Но Леви нет. Микаса вскочила, испуганная и заспанная, натыкаясь на углы. Вытерла мокрое лицо подолом ночнушки. В комнате на старом кресле сидел Леви под светом керосиновой лампы. Он качал на руках сына, напевая мелодию, которую Микаса уже слышала, узнавала. Она осела на стул, глупо уставившись на него и не веря в то, что вокруг. Голова разболелась, мысли неповоротливые и тягучие не хотели подчиняться. Леви увидел ее, долго и неотрывно вглядывался в лицо, перед тем, как сказать: — Микаса, ты забыла, что умеешь моргать, — прозвучало серьезно, но на деле он лишь шутил. Она пришла в себя, дернулась будто от спазма. Моргнула. — Леви... — прошептала она сухими неподатливыми губами. Теперь в его взгляде мелькнула серьезная обеспокоенность. — Кошмар? Микаса покачала головой, прогоняя туман. Встала, нетвердым шагом оказалась рядом, опустившись на подлокотник. Обняла его за шею, целуя в волосы. — Я так тебя люблю, — прошептала она, жмурясь и не веря. Эрен заснул на его руках, мирно посапывая. Микаса только аккуратно провела по ткани пеленок, боясь разбудить сына, но в этом жесте было столько тепла, что малыш ощутил его и улыбнулся сквозь сон. У нее вновь закололо глаза и Микаса только сильнее вжалась в Леви, шумно потянув воздух. — Я просто решил позаботиться о сыне, это не то, чтобы достижение, — хмыкнул он, в новых попытках шутить, но тревога сопровождала каждое слово. Она прижалась к нему щекой. — Я так скучала по тебе. Так скучала... Милостивые Стены, я здесь. Микаса шептала, переполненная так, что выплескивалось. Леви все слышал. Он тронул ее руку. — Что случилось? Она только покачала головой. — Ты не поверишь мне. — А вот это уже я решу, — сказал Леви. Микаса улыбнулась в его макушку. Он хотел взять ее руку, но Микаса сжимала ладонь в кулаке. — Что у тебя там? — спросил он обеспокоенно. Микаса удивилась и открыла ладонь. Сложенная бумага, помятая и слегка влажная. — Не знаю, — ответила она бездумно, но сразу же вспомнила. Развернула пергамент дрожащими руками. Сердце замерло, когда она увидела угольные наброски любимых лиц. Леви же, к которому была обращена обратная сторона прочел: — Откуда мыши? А от своих следов куда убежишь... Микаса вздрогнула — это же конец сказки! Так вот, что написал ей Перо. Она отложила пергамент и вновь обняла Леви. Выдохнула. Закрыла глаза. Все это было правдой. Буря внутри превратилась в штиль. Она слушала его спокойное дыхание, частое дыхание сына. Дочка! Встав, не забывая про тишину, Микаса прошла в комнату дочери. Мариан сбила одеяло и наполовину раскрытая лежала поперек широкой кровати. Микаса улыбнулась, села на край, убрала прилипшие ко лбу волосы с детского нежно округлого лица и поцеловала. Расправила одеяло, хорошо укрыла. Нежно погладила по голове и коснулась собственного живота. Рука сама тянулась гладить живот. Такое бывало каждую беременность, даже когда Микаса еще не знала наверняка. Когда не догадывалась. Неужели?.. Вспомнились слова Кушель. Она улыбнулась сама себе. Поднялась, вернулась к Леви. Он уже уложил маленького Эрена и рассматривал оставленный Микасой пергамент. Она опустилась на подлокотник, обняла его одной рукой, а второй перебирала волосы. — Откуда это взялось? — спросил он. — Такое чувство, что это нечто важное, о чем я забыл. — Это правда важно, — ответила она, вдыхая его тепло. Микаса рассказала ему сказку. Леви задумался. — Кажется знакомой. Она кивнула. — А эти портреты? — спросил Леви переворачивая пергамент. — Это мои родители, — прошептала Микаса. — Они приснились тебе? Леви повернулся, взглянул на нее заботливым и понимающим взглядом. — Можно сказать и так, — улыбнулась Микаса с толикой светлой тоски. Брови его дрогнули, выражая заинтересованность наполовину с непониманием. Теперь сердце ее успокоилось и в душе осталось место только легкой радости. Ей хотелось петь. Она дома. Но вспомнив Перо, которому больше некуда возвращаться, ее уколола скорбь. — Микаса, — ласково позвал Леви. Она вышла из мыслей и поцеловала его в губы, спустилась на сиденье рядом и положила голову ему на плечо. — Мне очень много нужно тебе рассказать. — Обязательно расскажешь, но ты выглядишь уставшей, может пойдем спать? — предложил он. — Не хочу, — сказала Микаса, в страхе потеряться вновь. — Тогда пойдем, — Леви взял ее руку и прикоснулся губами. — Куда? — На веранду. Уже рассвет. Микаса улыбнулась, переплетая пальцы их рук. — Пойдем. Утро они встретили вместе, завернувшись в теплый плед на диване веранды. Микаса рассказывала ему все, что с ней случилось. Леви слушал внимательно и серьезно. Несколько раз на ее глаза выступали слезы и он сильнее прижимал ее к себе, согревая теплом тела и чувств. Солнце забрало чернила ночи, сменив нежно персиковым пергаментом утра. Словно читатель перелистнул страницу с исписанной на чистую, нетронутую пером, где ему оставили место дополнить окончившийся рассказ. Леви гладил ее по плечу, целовал в волосы и задумчиво вглядывался в светлеющее над верхушками деревьев небо. — Ты считаешь, что я сумасшедшая? — спросила Микаса с горькой усмешкой. — Нет, — сказал Леви. — Я верю тебе. Глаза горели от пролитых и непролитых слез. Микаса не знала что ответить, отчего-то его слова забрали у нее воздух. — Я всегда на твоей стороне, — прошептал он. — Я знаю, — выдохнула она сквозь дрожь голоса. — Я знаю... Микаса вспомнила, выпрямилась. Нащупала на шее цепочку — вот оно доказательство! Она провозилась долго — пальцы отказывались подчиняться. Но застежка поддалась и Микаса вытащила цепочку из под ночнушки. На ней кулоном висело кольцо. То самое помолвочное кольцо. Микаса заглянула Леви в глаза, взяла его руку и вложила кольцо на цепочке в ладонь, нежно сомкнула пальцы. Он понял. Он все понял. Они зашли в дом, когда настала пора и дети проснулись. Эрен разглядывал разукрашенный потолок и резные игрушки, которые крутились по кругу над его колыбелькой, спокойно посасывая большой палец. Мариан на его месте бы ревела, прося свой законный завтрак. Микаса улыбнулась тому, как же различны ее дети. Как различны все люди. Взяла его на руки, напевая колыбельную. Вспомнила новорожденного Фарлана, теперь этот мотив прочно сплелся в ее памяти с маленьким одиноким ребенком, которому она отдала все тепло, чтобы согреть. Микаса взъерошила нежные и еще редкие волосы сына, поднесла его к груди. Через несколько мгновений он отстранился. Она не поняла причины, попробовала выдавить молока, но не смогла. Пропало. Догадка вторглась в мысли и отразилась улыбкой, в который раз подтверждая реальность произошедшего. — Что ж, придется нам обойтись молочной кашей, — сказала она и поцеловала сына в щеку. Он ответил ей радостным возгласом и захохотал, когда Микаса принялась с ним играть. Потом прижала его к груди нежно и крепко. Как же она скучала. Вышла в кухню, где была тут же схвачена Мариан, непоседливой и как всегда требовательной. — Мама, мама, поцелуй меня! — запрыгала она на месте. Леви взял Эрена у нее из рук. Микаса подняла Мариан и расцеловала негодницу и в лоб, и в нос, и в обе щеки. Та смеялась звонко, с веселыми визгами, стараясь уйти от поцелуев. — Сама напросилась, — сказала Микаса хитро, не прекращая играть с ней. — Я поняла, поняла, — задыхаясь от смеха, вся красная и счастливая, завопила Мариан. В саду Микаса сидела на лавочке, а Эрен лежал рядом в корзинке и с упоением наблюдал за движением облаков. Мариан собирала всякие непотребства от камешков до жуков оленей и складывала в коллекции, которые разбегались до того, как удавалось закончить. Микаса достала записную книжку, которую взяла из дома и хорошо наточенный карандаш. Она записала сказку и слова колыбельной, которую пела Кушель. Записала все, что пережила. Микаса чувствовала ответственность за свое знание. Память случившегося не должно стереть время. На следующий день она отправилась в город. На улицах кипела жизнь: ездили дилижансы, дамы ходили под руку с мужчинами, бегали мальчишки, продавая газеты. Сладкий аромат выпечки манил в булочные и уютные чайные дома. Городовые следили за порядком. Парадиз жил и всеми силами хотел соответствовать своему названию, искореняя предрассудки прошлого. Микаса завернула на улицу старьёвщиков, портретистов и фотографов, где ходили только редкие пары. Она заглянула в один из художественных домов. Встретил ее низкий приятный старичок с золотым пенсне на кривоватом носу. Поприветствовал дружелюбно и спросил, чем может помочь. Микаса достала пергамент и передала его художнику. — Сможете нарисовать совместный портрет по этим наброскам? Он почесал бороду, рассматривая уже неряшливо смазанный уголь. — Конечно, почему бы не смочь? — весело ответил он. — Только укажите цветовую палитру, мадам. А наброски весьма хороши, передают характер и типаж. Да-да, весьма недурно, даже похвально. Условившись они обговорили сумму и Микаса помедлив сказала: — К этим мне нужен еще один портрет, — это большой, но подъёмный расход для офицерского жалования и пенсии. Тем более, они не часто тратились и скопили немного впрок. Леви поддержал ее идею, но мысль порадовать его пришла к ней только сейчас. Микаса укорила себя за это, но тут же похвалила за вовремя принятое решение. — Сейчас, — сказала Микаса и тут же попросила листок. Художник дал ей необходимое и увлеченно смотрел, как она рисовала, старательно вглядываясь в воспоминания, разгоняя дымку памяти, превращая мутные черты в живой портрет. Теперь же Микасу ждало главное здание управления. Она миновала базар выходного дня и представление уличных артистов, оказавшись у главного собора культистов — величественного и прекрасного. Восстановленный, он стоял исполином меж двух и трех этажных худых домов. Запах ладана, прекрасное пение манило внутрь, отдаваясь горечью на языке. Она успела только на последние слова чудесной песни, после чего к аналою вышел отец Розарий в такой же изумрудной фелони, которую Микаса видела на отце Марке. Стало больно, но невесомый дым ладана будто забирал скорбь с собой, унося ее к сводчатому расписному потолку. Она помолилась, улыбнувшись тому, какой набожной стала за пережитую ночь. Когда проповедь подошла к концу, отец Розарий поманил ее едва заметным движением рук. — Рад видеть вас, моя девочка, — сказал он радостно, своим бархатным грудным голосом. Микаса улыбнулась ему, справилась о делах. После короткого разговора он взял ее ладонь в свои морщинистые и сухие. — Я кое-что нашел в старых книгах, думаю вам будет интересно. У вас есть время? Микаса кивнула. Отец Розарий вернулся через несколько минут с увесистым томом в серебряном переплете. Водрузил на аналой и раскрыл нужную страницу. — Это специальная книга благодарностей благодетелям, которые участвовали в делах церкви, занимались благотворительностью или совершили что-то важно, — пояснил отец Розарий и провел пальцем по витиеватым красивым буквам. Микаса вглядывалась в слова и некоторые были ей совершенно незнакомы, будто на другом языке. — Так вот, — он прочистил горло, — я подумал это будет вам интересно. Здесь есть запись о мужчине из вашего рода. Еще до переселения на остров он сделал огромный вклад в богослужения, сочинил немало музык для песнопений и записал партитуры на уже имеющиеся. Перонези Аккерман. У Микасе перехватило дух. Перонези. Перо? Но ведь он сказал, что его зовут Яцек Крескунт. Опять обманул? Это так на него похоже. Только теперь в голове складывалось одно с другим. Он с таким знанием говорил о роде Аккерман, о Силе, о Путях. Не мог человек со стороны знать столько, тем более быть путешественником. Микаса выругалась про себя, но не со злостью, а грустью. «Чертов Перо, так вот почему ты так носился со мной. Неужели ты мой прадед?» Это не укладывалось в голове, но она была готова поверить и самой безумной идее. — Про него известно что-нибудь еще? — живо откликнулась Микаса. Розарий печально покачал головой. — Пока что это все, что я нашел. Но если вы хотите знать больше, то я подниму архивы, возможно, где-то остались записи, все-таки человек был гениального ума, как я могу судить. Теперь она взяла его руки, заглядывая в глаза умоляюще и восторженно. — Прошу вас, сделайте это для меня. — Хорошо, дочка, — улыбнулся он доброй и широкой улыбкой. — Я так и думал, что это важно для тебя. — Очень, — ответила Микаса, целуя его старые руки. — Спасибо, я не знаю как благодарить вас, отец Розарий. — Ты много сделала для этого места, а значит для меня, — сказал отец Розарий, хотя подразумевал много больший подвиг, но был чуток и не спешил тревожить только зарубцевавшуюся рану. — Вы сказали он отличился до прихода на остров. Тогда тоже был культ Стен? Культ Стен без Стен, — улыбнулась Микаса совсем не желая оскорбить его чувства. Отец Розарий только хохотнул на ее вопрос. — Мы культ Сестер, а не Стен, — сказал он добродушно. — Но в какой-то момент люди стали называть нас именно так. Вот и прицепилось. — Поняла, — ответила Микаса. Она не слишком интересовалась богословием и сейчас ей подумалось, что зря. Интересная тема, возможно, подав в отставку, она займется архивами и историей. Поблагодарив доброго старика еще раз, Микаса вышла из собора. Оказавшись у высокого здания главного управления, Микаса вошла, распахнув высокую тяжелую дверь. Поприветствовала дежурного. Направилась длинными коридорами к лестнице, а там выше и выше — на третий этаж. Она достала бумаги из сумки и постучала. Услышала глухое: «Войдите». Вошла в кабинет, довольно скромный — без излишка. Мужчина, что сидел за рабочим столом поднял голову и поприветствовал ее кивком. — Генерал Франко, — сказала она и, остановившись у стола, положила перед ним бумаги. Он пробежался глазами по строкам, опять кивнул, но теперь в этом движении головы читалась досада. — Отставка, — пожевал он губами задумчиво и вновь взглянул на Микасу. Она только пожала плечами, как бы оправдываясь. Франко выдохнул, тяжело и печально. Микасе нравился этот старик, один из немногих вояк внушающих глубокое уважение напополам с доверием. Редкое сочетание. — Моя семья скоро станет непотребно большой, — улыбнулась она. — Хочу быть рядом с ними. Преступников вы и без меня переловите. Он покачал головой и морщинистое лицо его разгладило неподдельно светлое удивление. — Что ж, — он сцепил руки в замок и весело заключил, — преступникам и правда придется ловиться без вас, дорогая. Она хохотнула в ладонь и ответила: — Точно. А вы приходите как-нибудь к нам, генерал. У нас много будущих рекрутов, правда некоторые из них все еще не прочь облегчиться в портки. — Обязательно, командир Аккерман, — произнес он ей в тон и морщины на его лбу совсем разгладились, а у уголков рта наоборот собрались складками. Пожилой, но активностью обойдет любого юношу. Микаса была рада, что именно он занял генеральский пост. Повезло тем, кто находился в его подчинении. Она уже собиралась откланяться, но он сказал с широкой, неподражаемой улыбкой. — И... раз уж вы больше не моя подчиненная, то зовите меня просто Феликс.