Omniana

Во время взросления Чан думал, что, может быть, он отличается от других людей. Он всегда чувствовал, будто изучает мир из какого-то пузыря, безразличный к тому, что происходит рядом с ним. Например, Чан знал, что нужно слушаться родителей. Он знал, что нужно уважать их. Что нужно заботиться о них. Чан знал, что это было социально одобряемо в этом мире. Его родители никогда не обижали его, и всю жизнь дарили Чану любовь, в этом он был уверен. И в каком-то смысле они ему нравились. Но то, что он на самом деле к ним чувствовал, не было чем-то, что люди назвали бы любовью. Нет, это было больше признанием, благодарностью за его рождение. За то, что финансово его поддерживали. Ему также нравилось их присутствие, потому что оно ощущалось нормальным, обнадёживающим. Ему нравилось слушать пение матери и шутки отца, какими плохими они бы не были. Он просто относился к ним не так, как предполагало общество. Чан заметил эту оторванность от своих чувств, когда умер его кот. Ему было восемь лет, и Чан провёл с ним всю жизнь. Кот был чёрно-белым с тёмными глазами, немного толстым, потому что он всегда оставался дома и был любимцем окружающих. Идеальный питомец. Чан знал, что люди ожидали от него переживаний. Что он будет чувствовать грусть, что будет плакать, но он просто не мог. Было ощущение, что внутри не было никаких чувств. Он просто уставился на небольшую могилу, которую они сделали в их маленьком саду рядом с томатными грядками. Он нахмурился, пытаясь почувствовать что-то к этому маленькому созданию, которое согревало его в некоторые самые холодные зимы. Но всё ещё ничего. Как будто весь холод, который его кот забрал из его конечностей, переместился к его сердцу. Но Чан был хорош в актерской игре, и он плакал перед людьми, потому что знал, что этого люди ожидали от восьмилетки, который потерял своего питомца. Чану нужно было плакать, быть расстроенным. Чан уже знал, возможно из-за прошлого опыта в детском саду, что, если он не будет уважать негласные законы общества, все снова будут относиться к нему как к странному, изгою. И он не хотел этого — всё ради воспоминаний. И в ночь, когда все уже спали, он сделал то, что делал обычно, собрал ещё одно. Он руками раскопал могилу, схватил грязную кошачью шерсть и одним движением сорвал её с кожи. Может он ничего не чувствовал к этому коту, но он был воспоминанием, драгоценным воспоминанием. И Чан что-то чувствовал, глядя на эти предметы, на эту коллекцию. Он не был уверен в причинах. Он не спрашивал себя обо всём этом, но это было для него естественно. Люди не давали ему ничего, но то, как они жили, чему придавали достаточное значение, было важным. Кошачий мех был первым предметом в его коллекции, сделанным из чего-то, что когда-то было живым. Он положил его в предварительно подготовленную маленькую пластиковую коробку, спрятанную под кроватью рядом с игрушечной машинкой, что подарил отец. Чан был другим. Он знал это, когда ему было восемь. Но ничего из этого не было важным, потому что двумя константами его жизни всегда были его коллекция и Ли Минхо. Ничто больше не имело значения. Минхо плакал из-за его питомца. Минхо был там и обнял Чана. Это было первое объятие, что он когда либо получал от Минхо. Жёлтая куртка и чёрная футболка, которые Чан надел в тот день, стали частью его коллекции. И это заставило Чана что-то почувствовать; он думал, что это, возможно, было счастьем. Минхо всегда был единственным живым существом, которое заставляло его что-то чувствовать. Чан любил Минхо. Простой взгляд на него заставлял Чана чувствовать то, что могла заставить его почувствовать только собственная коллекция. Иногда даже что-то большее. Он хотел, чтобы Минхо всегда был на его стороне, хотел сберечь его. Он бы попытался надеть на него доспехи, чтобы никто никогда не посмел его тронуть. Он хотел поместить его в бокал в форме колокола, чтобы люди могли видеть, но никогда не подходили слишком близко. Он хотел, но не мог. Потому что больше этого он хотел, чтобы Минхо был счастлив. И Минхо бы точно не был рад быть за стеклом. Но всё же мир не заслуживал Минхо. Если Чан был в пузыре, отделённом от мира, Минхо был его связующим звеном с реальным миром, единственным, кто мог войти в его пузырь, даже не стараясь. Минхо все ещё был частью мира, фрагментом которого Чан едва ли мог быть. К сожалению, Чан мог только с беспокойством наблюдать за тем, как Минхо взаимодействовал с людьми, всегда задаваясь вопросом, заслуживают ли они дружбы с ним. Должен ли он сделать что-то, чтобы держать их подальше от Минхо. Годами всё шло хорошо. Чан был рядом с ним, улыбался людям, которые подходили к нему, и просто был общительным, как Минхо, вероятно, и хотел, чтобы он был. — Нехорошо всегда быть одному! Я не могу быть твоим единственным другом, Чанни. Ты такой хороший и милый, люди тебя полюбят! И Чан никогда не мог отказать Минхо. И так, спустя года, он стал дружелюбным парнем, который всем нравился, человеком, которого все любили. И это потому, что Минхо видел его таким, воспринимал его так, и именно с таким поведением он был всё ещё к нему близок. Чан станет тем, кем только захочет Минхо его видеть. Чан с детства умел хорошо притворяться, и он никогда не останавливался. В тринадцать лет Чан был учеником средней школы, уставшим от учебной скуки, но всё ещё прилежным — Минхо сказал, что это необходимо для будущего — все ещё влюбленным, с растущей одержимостью и такой большой коллекцией, что он боялся, что она скоро не поместится в его шкафу. В тринадцать лет Минхо был более и более красивым, отличным учеником, с лучшим другом, который всем нравился, и с множеством обожателей. Поклонники. Чану, на самом деле, они не нравились. Они не были злыми или подлыми. Большую часть времени они были безобидными, но они были рядом. Всё время. Что бы они не делали. Что ещё хуже, Минхо уже был общительным, и время, которое Чан мог проводить только с ним, чтобы иметь возможность смотреть и восхищаться его красотой, его глазами и волосами, уже было коротким. Но с этими новыми людьми на картинке? За исключением тех случаев, когда он навещал его дома, чего он больше не мог делать, это раздражало. Но он мог терпеть всё это. Эти люди не вмешивались в их жизнь, они никогда не пытались что-то сделать, они просто наблюдали издалека. И какими бы раздражающими они ни были, если Минхо всегда дарил им милые улыбки и был с ними любезен, то и Чан будет вести себя также. Пока Минхо не привязался к одному из них. Его звали Ян Чонин, и если бы Чану пришлось назвать всего одно слово для его описания, он бы использовал милый. Минхо, похоже, думал также. Чонин был на год их младше, заканчивал свой последний год в начальной школе. Двенадцатилетний мальчик, который следовал за ними уже несколько лет. В какой-то момент Чан подумал, что они станут друзьями, и Чонин на самом деле был одним из нескольких людей вокруг них, о котором Чан не переживал. Потому что Чонин был милым, Чонин был ребёнком, и Минхо обожал его. Чан не любил чувство ревности. Это не было чувство, которое ему нравилось больше всех, но иногда, когда Минхо был с кем-то другим, не обращая внимание на него, Чан начинал ревновать. Он не думал, что ему идёт это чувство, оно отрицательно сказывалось и на его публичном имидже, и на нём самом. Но с Чонином это было что-то другое, потому что он не был угрозой. Чонин был маленьким ребёнком с яркими, любознательными глазами и большими скобками, покрывающими улыбки. Он всегда был счастлив. Чан не думал, что когда-либо видел Чонина, делающего что-то ещё, кроме улыбки, по крайней мере, не в присутствии Минхо. У этого ребёнка всегда были сияющие глаза, когда он смотрел на Минхо, с таким большим восхищением, что он мог ослепить любого, кто смотрел. — Но он такой классный, хён! Ты его друг, ты должен знать. Он уже высокий для своего возраста, и выглядит так мило, и всем нравится! У него хорошие оценки, и он такой красивый! Хён, как Минхо-хён может быть таким крутым? Чан на самом деле не мог не согласиться. Но его восхищение было таким чистым. Чан просто не мог беспокоиться о ребёнке рядом с Минхо. Он был просто безвреден. И как бы Чан не любил слоняющихся вокруг людей, Минхо любил этого ребёнка. И Чан хотел, чтобы Минхо был счастлив. Если честно, он мог понять, почему. Если бы единственными вещами, которые Чан любил в этом мире, была не только его коллекция и Минхо, возможно, Чан смог бы найти в своём сердце чувства к Чонину. Все вокруг него так и сделали, поэтому и он сыграл свою роль. А вести себя так, будто он ценил присутствие этого ребёнка, было несложно, потому что ему не нужно было много объяснять. Чонин был Чонином, и этого было достаточно, чтобы он нравился Чану. Так как Чонин все ещё был в начальной школе, он заканчивал немного раньше, чем они, и заимел привычку ждать Минхо — и заодно с ним Чана, так как он всегда ходит с ним — около школьных ворот. И каждый раз, когда Чонин его видел, он быстро махал рукой и дарил Минхо широкую улыбку, как будто одно только его присутствие могло осветить весь день этого ребёнка. И Минхо каждый раз нежно смотрел на него, слегка махал ему в ответ и шёл к нему. Затем они вместе шли домой. И Чонин оставлял их первым, потому что его дом был ближе всех к школе. Это был самый обычный день, когда они привычно встретились после школы; день, когда всё пошло по наклонной в первый раз. Они шли домой, как обычно, Чонин рассказывал о своём дне, Минхо отпускал шутки тут и там, и Чан смотрел на них, улыбаясь, как ему и следовало делать. И, он был не уверен, в чём именно была проблема, может всё дело в природной неуклюжести Чонина, может его нога налетела на камень, или может это просто была судьба. Она проснулась и отправила Чану сообщение о том, что иллюзия, которую он построил (о том, что он был нормальным), была, в конце концов, лишь иллюзией. День, когда Чонин упал. Это не было резким падением. Нет, он просто споткнулся и упал, что-то, что вы можете видеть каждый день, что-то, что мог сделать один из ваших друзей, и вы, скорее всего, посмеётесь над ним в ответ, потому что знаете, что это не так уж плохо. И поскольку в данной ситуации такое поведение было принято в обществе, Чан так и поступил. Он засмеялся. Минхо сам немного хихикнул, прежде чем поднять Чонина на ноги. — Ты в порядке? — Д-да, хён! Я в порядке! Ребёнок выглядел смущенным из-за того, что упал перед своим кумиром, но Минхо только рассмеялся, отряхнул его одежду от грязи, а затем... Он взял его за руку. И Чан ничего не мог сделать, кроме как смотреть. — Поскольку Чонин не может ровно стоять на ногах, мне придётся убедиться в его безопасности, верно? У Минхо был такой блеск в глазах, какой появлялся у него, когда он дразнил кого-то, кто ему нравился. И Чан продолжал смотреть. — Х-хён!! Я уже не ребёнок, мне не нужно, чтобы кто-то держал меня за руку, пока я иду! И Чонин выглядел ещё более пристыженным, чем раньше, как будто факт того, что его кумир видел его несмышлёным ребёнком, был самой постыдной вещью в его жизни. И Чан смотрел. — Неа! Тебе явно это нужно, или мы вообразили, что ты прямо сейчас упал, Чонин? — Н-но! — Никаких но. Давай, пошли. И Минхо всю дорогу держал его за руку, переплетя свои пальцы с пальцами Чонина. И Чан смотрел. Минхо никогда не держал его за руку. Минхо никогда никого не держал за руку. Это был первый раз. Это был первый раз, когда Минхо держал за руку того, кто не был его родителем. Он, возможно, даже не думал об этом, но Чан думал. Это были первые пальцы, что его касались; это был первый раз, когда он делал что-то такое. Это было необходимо, что-то, что он, возможно, в дальнейшем будет вспоминать. Это было воспоминание. И это было воспоминание, которое Минхо создал без Чана. Это было значимое воспоминание, которое Минхо создал без него. Чану это не понравилось. Чану не нравилось ревновать, но он ничего не мог поделать. Он смотрел на пальцы, которые держал Минхо, он смотрел и смотрел, но не мог не думать Я мог бы позаботиться об этом куда лучше него; я буду дорожить этим. Если Чан мог указать момент, когда он переключился, когда именно изменил свой взгляд на мир, это было здесь. Он переключился, когда Минхо радостно держал левую руку ребёнка, когда сам смотрел на мягкие, всё ещё пухлые пальцы этого ребёнка и задался вопросом, как он их соберёт. Чан нахмурился. Это было сложно. Он никогда не собирал что-то, что ещё было у живого существа. Это было немного сложнее, чем получить что-то от мёртвого, как он сделал со своим котом. Кроме того, он какое-то время думал, как ему их сохранить; мясо сгниёт через некоторое время. Был ли лёд хорошим решением? И сколько его необходимо? Ему придётся изучить этот вопрос. — Чан? Ты в порядке? Чан переключился назад, в реальный мир. Минхо обеспокоенно смотрел на него, одним из тех взглядов, когда Чан забывал, как именно нужно себя вести. Чонин выглядел растерянным, как будто он увидел что-то странное. Всё в порядке; ему просто нужно улыбаться. И это то, что он сделал. Он покачал головой, бросил короткое «просто устал» и всё сразу вернулось к норме. Но Чан не забыл. Он должен добавить что-то к своей коллекции. И ночью, когда он вернулся домой, он начал планировать. Чан не был тупым, он знал, что то, что он собирался сделать, не было законным, и особенно, что это не было социально одобряемым поведением. Если его поймают, у него будут неприятности. И Минхо, милый, милый, Минхо никогда не будет рядом с ним. Поэтому ему следует быть осторожным. Возвращаясь к этому моменту, Чан сказал бы, что не был достаточно осторожен. Но он тогда был всего лишь ребёнком, и это был его первый раз, он не знал, как сделать лучше. Но всё ещё, то, как он это провернул, было слишком рискованным. Его план был прост. В назначенный день притвориться больным, подождать Чонина в переулке, по которому он каждый день ходил с Минхо, и где Минхо просил его быть осторожным. Закрыть Чонину глаза и рот и отрезать руку. Не забыть что-нибудь украсть, чтобы казалось, что это сделал вор. Забрать руку и вернуться домой, будто ничего не произошло. Положить руку в шкаф к остальной коллекции. Он не продумал план. Недостаточно. Но он всё равно сделал это, потому что хотел. Он хотел это воспоминание. Потому что оно должно было быть его. Не Чонина. Не этого глупого ребёнка, который не знал, как оценить этот подарок. Чан нуждался в нём. Так что это он и сделал. Днём ранее он сказал, что приболел. Минхо взволнованно сказал ему поберечь себя, и что он навестит его после школы. Чан отмахнулся, сказав, что он всё ещё будет болен, и что он не хочет, чтобы Минхо также заболел. Что лучше они увидятся через два дня, когда Чану станет немного лучше. Минхо немного настаивал, вероятно, думая, что его лучший друг заботиться о его здоровье. На этом было всё. Его родители не задавали лишних вопросов, они ему верили. Он всё же был идеальным сыном, получал хорошие оценки, никогда не вляпывался в неприятности, дружил с хорошими ребятами, с чего бы ему врать? Он не стал бы, не так ли? Чан был милым, заботливым и честным ребёнком. Бан Чан должен был быть таким ребёнком. Когда наступило утро, он был готов. По крайней мере он так думал. Он проснулся, принял душ, поел и принялся ждать. Он ждал несколько часов, просчитывая, как сделать это быстро, чтобы не было проблем. Он взял мясницкий нож, принадлежавший его матери. Он прочёл в Интернете, что им легче разрезать кости. После этого он взял пластиковый пакет, чтобы положить туда руку. Ему следует действовать быстро после этого, ему придётся побежать домой и положить отрезанную часть в холодное место. Он уже приготовил другой пластиковый пакет, наполненный кубиками льда, и положил его в морозилку. Позже Чану придётся найти другое место для хранения, потому что пакет не будет долго оставаться замороженным, когда Чан уберёт его в шкаф. Но с этим он разберётся позже. Он схватил свой школьный рюкзак, положил туда пластиковый пакет с розовыми хозяйственными перчатками, которые использовала его мать, и, наконец, вышел из дома. Время пришло. Дорога не заняла много времени, примерно 15 минут, и вот он уже заглянул в переулок, где Минхо предупреждал Чонина об осторожности. Переулок был тёмным. И длинным. Он был довольно изолированным, и, ожидая Чонина, Чан заметил, как мимо прошли два человека. Окна в здании были закрыты и, вероятно, никогда не открывались, потому что кому захочется смотреть на тёмный, заброшенный переулок. И да, это было опасное место. На минуту он задумался, как с таким маленьким ребёнком, как Чонин, здесь никогда ничего не случалось, и почему его родители позволяли ему здесь ходить. Но как только эта мысль пришла, она также исчезла. Ему было всё равно. Он встал рядом с большим мусорным контейнером, который выглядел так, будто его годами не использовали. Он решил немного оттолкнуть его от стены, чтобы на всякий случай спрятаться за ним. Пространства было немного, и было слишком темно, особенно в этот час, чтобы найти что-то другое. Чан достал свой шарф, чтобы позже завязать Чонину глаза, и сунул его в карман. Чан надел перчатки и оторвал кусок скотча, достаточно большой, чтобы заклеить чей-то рот. Руки Чана крепко сжимали конец скотча, пока он терпеливо ждал появление Чонина. Теперь, когда Чан подумал об этом, весь план был недостаточно продуман, и так много всего могло пойти не так. Он может недостаточно быстро схватить Чонина, не сможет заклеить ему рот, не сможет завязать шарф на глазах, и самое худшее, тот увидит лицо Чана и сможет сбежать. Но Чонин был наивным невинным ребёнком, и это единственное, что спасло Чана. Он услышал приближающиеся шаги. Он услышал пение. И он знал, что это Чонин. Он резко вздохнул и приготовился. Чонин был маленьким, схватить его будет легко. Шаги стали приближаться, Чан приготовился к прыжку. Шаги стали приближаться, Чан приготовил скотч в своих руках. Шаги стали приближаться, Чан немного приподнялся. Шаги стали приближаться, Чан был готов. Как только шаги приблизились к его месту, Чан действовал быстро. Чан думал, что Чонин даже не сразу понял, что происходит. Он прыгнул на него, быстро заклеил рот, затащил ребёнка за контейнер и завязал ему глаза за такое короткое время, что Чонин был в состоянии шока, чтобы действовать. Но когда Чонин всё осознал, он начал упорно бороться. Скотч, закрывающий его рот, отлично справлялся с приглушением звуков, но Чан, прислушавшись, мог услышать сдавленные крики. Он схватил его и бросил на пол. Затем взял свой рюкзак, вытащил верёвку, которую заранее положил, и с трудом попытался связать Чонину ноги. Мальчик слишком активно двигался, и это раздражало. И, поспорив на мгновение самим с собой, Чан схватил левую ногу Чонина и резким движением сломал её. Шок заставил Чонина перестать двигаться, что хватило Чану, чтобы связать его. Чан был удовлетворён своей работой. По крайней мере, ребёнок будет меньше сопротивляться. Чонин теперь плакал и дрожал. Чан видел, как сквозь шарф по его щекам катятся слёзы; он видел, как его конечности слабеют из-за боли. И если у Чана были к нему чувства, он думал, что ему будет плохо. Но единственное, о чем он сожалел, так это о том, что Минхо после всего этого будет грустить. Чан надеялся, что однажды, если он узнает об этом, то поймёт. Через мгновение Чан, наконец, вернулся к верхней части тела Чонина, взял его левую руку в свою и переплёл свои пальцы с пальцами Чонина, пытаясь таким образом почувствовать Минхо. Но мальчика трясло, и, похоже, он не мог сомкнуть свои пальцы на пальцах Чана. К счастью для него, отрубить руки было несложно. Нужно просто быть точным в области, которую придётся прорезать, как раз на пересечении ладони и запястья. Это было не так уж сложно; Чан и раньше резал мясо. Таким образом, он прижал руку к земле, пытаясь как можно больше стабилизировать мальчика, чтобы сделать как можно чистый порез. Чан был недоволен тем, сколько у него ушло на это времени. И, в момент утомления, он разочарованно выдохнул, и именно тогда он понял свою ошибку. Его голос. Чонин замер и уставился в сторону Чана, насколько это было возможно. И Чан мог только представить, какое чувство предательства этот ребёнок сейчас ощущает. В момент паники, Чан как можно быстрее отрезал ему руку, одним резким движением. А поскольку Чонин не двигался, всё ещё находясь в состоянии шока, это было легко. Нож прорезал кожу, мышцы и нервы, словно масло. Но Чана это не обрадовало. План шёл не так хорошо, как предполагалось. Он быстро поместил руку в рюкзак, посмотрел на Чонина, схватил его рюкзак, достал оттуда кошелёк, снова посмотрел на мальчика на земле, который был почти без сознания от боли, взял его за голову и ударил её о землю. Чан снял скотч. Он развязал и убрал шарф. Мальчик застыл с кричащим выражением на лице. Его глаза налились кровью и слезами. Чан развязал верёвку и положил её обратно в рюкзак. Затем схватил ребёнка за ноги и потащил обратно на середину переулка. А потом, так же быстро, как и произошло всё остальное, он побежал домой. Трудно было вспомнить, что было потом. Он вспомнил, как положил руку в пластиковый пакет в морозилке. Он вспомнил, как потом положил его в шкаф к остальной коллекции. Он вспомнил, как положил розовые перчатки обратно в шкафчик под раковиной, чтобы мать могла дальше их использовать. Он вспомнил, как сжег свою одежду в гостиной, что чуть не привело к пожару. Он вспомнил, как оправдывался перед родителями. Он вспомнил, как позже на той неделе купил мини-морозильник, чтобы поставить его в свой шкаф. Он вспомнил новости о том, что Чонин не был мёртв. Нет, он не умер. Но он не мог вспомнить ничего из того, что произошло. Некоторые доктора думали, что это было из-за удара головы о землю; другие думали, что таким образом его психика защищается от травмирующих событий, но все они пришли к соглашению в том, что, учитывая все обстоятельства, Чонину повезло — не было никаких повреждений мозга. Только ампутированная кисть была физическим напоминанием о произошедшем. Они сказали, что ему повезло, что нападающий использовал чистый нож. Власти, как и предполагал Чан, подумали, что это было ограбление. Так как Чонин ничего не помнил, они пришли к выводу, что кошелёк был у него в руке, и по каким-то причинам рядом оказался какой-то психопат, которому нужны были деньги. Было проведено расследование, но оно ни к чему не привело, как и многие подобные дела. И Чан знал всё это благодаря Минхо, которого допрашивали первым, потому что он был последним, кого видел Чонин перед нападением. И если Чан и сожалел об одном во всём этом, так это о том, что Минхо был невольно вовлечен. Чану не нравилось видеть его плачущим. Спустя годы Чан пожалел, что не убил тогда Чонина. Слишком много рисков, и, учитывая все, Чану очень повезло. Так много возможностей, о которых он не позаботился, так много всего могло пойти не так. Но тогда он был молод, ему было тринадцать, он не знал, как сделать лучше. Однако, он должен был лучше позаботиться о Минхо. Это было единственное, чего он стыдился, даже годы спустя. — И Чонин... Он не хочет меня видеть. — Почему? — Я не знаю... Он не узнаёт себя, но он сказал, что каким-то образом убеждён в том, что я виноват в произошедшем. Чан хранил молчание после этих слов. И после паузы заговорил. — Не беспокойся, Минхо. Он не помнит о том, что произошло, но он помнит тебя. Ты просто напоминаешь ему о травмирующих событиях, и это нормально. Минхо все ещё плакал на его плече и потом, возможно в качестве утешения, взял руку Чана. Переплёл их пальцы вместе. И несмело улыбнулся. — Ты же никогда не оставишь меня, верно? Ты обещал это несколько лет назад. Чан просто ласково ему улыбнулся. — Никогда

***

Первая жертва: Ян Чонин Возраст: 12 лет Статус: Жив Повреждения: Ампутированная кисть руки, травмированная психика. Будет годами посещать психотерапевта, и, по некоторым неизвестным причинам, бесконечно страдать от Хирофобии, боязни рук, а в случае Чонина, страха держаться за руки.