Softcore

      

Use the sleeves of my sweater

Let's have an adventure

Грейся рукавами моего свитера,

Давай устроим приключение.

                    Осень почему-то всегда в последнее время приходит неожиданно. Резко. После жаркого солнечного дня вдруг дует холодный ветер, залезает в рукава и горло вязаного свитера и неприятно бьёт по щекам. Если ещё и заплакать, то станет совсем плохо.              Марку кажется, что все вокзалы похожи друг на друга одной лишь атмосферой. У них может быть разная архитектура, поезда от них могут разъезжаться по разным направлениям, в них может быть две-три-четыре платформы, но всех их роднит одно — почти кожей ощутимый дух прощания.              Саша почти жалеет, что надела этот свитер на голое тело. Надо было найти что-то поплотнее, чтобы ветер не продувал насквозь.              — Не холодно? — спрашивает Марк, когда замечает, как она вздрагивает от очередного порыва ветра.              Конечно, ей холодно. Но холод на улице не сравнится с бурей в душе.                            Она знала, что так будет, потому что сама подвела к этому. Ехать в Москву ей правда не хотелось, расставаться до его отъезда — тоже. Поэтому они решили использовать сполна всё оставшееся до отъезда время, влюбляясь и любя.              Марк впервые прыгнул олли на скейте, отчего Саша громко смеялась и хлопала в ладоши. На улице тогда стояла тягучая августовская ночь, футболка на Марке стала влажной от пота, а с кончиков волос срывались мелкие капли, но — Боже — как он был доволен собой. И он целует счастливую Сашку, делясь с ней безмолвным «люблю». А Сашка целует в ответ, возвращая «я тоже». Пятнадцатого августа Марк научился делать олли, а у Саши появился новый повод для гордости.              Саша нарисовала своё первое граффити в том недострое, с которого началось их знакомство. Марк показательно сфотографировал совершенно нелепое художество и торжественно пообещал выложить к себе на страничку. Саша краснела, смущалась и тёрла заляпанные в едкой краске пальцы. Марк уже сказал ей, что простым мылом не отмоешь, но он знает секреты. Ещё бы. У него руки также запачканы, потому что он держал её ладонь в своей, направляя движения баллончика вдоль стены. Его грудь прижималась к её спине, отчего Саша едва могла сосредоточиться. Граффити получилось совершенно нелепым. Но Марк не смеялся, и за это Саша была ему безмерно благодарна. И она целует гордого Марка, делясь с ним безмолвным «люблю». А Марк целует в ответ, возвращая «я тоже». Двадцать первого августа Саша нарисовала своё первое граффити, а у Марка появился новый повод для гордости.                            — Не-а, — отвечает Саша на вопрос, но рукава свитера натягивает на ладошки.              Если бы она знала, что прощаться будет тяжело, она бы не пошла на вокзал. Не стояла бы рядом с ним у табло прибытия и отправления, не пошла бы на платформу, не держала бы его тёплую широкую ладонь и не тёрла отчего-то краснеющие глаза.              «Тут воздух сухой», — сказала она ему, а он не поверил, но промолчал. Очевидно, сейчас не до споров. Потому что ему тоже нелегко.              — Иди сюда, — тихо говорит Марк, раскрывая объятия. Он тоже в свитере, но это — дань практичности. В поезде не до моды.              Саша ныряет в приглашающие руки, прижимается лицом к тёплой груди и тяжело выдыхает. Марк ей не скажет, что от этого у него по всему телу побежали мурашки, а Саша не скажет, что у неё точно такую же реакцию вызвали его прикосновения.              Они не кожа к коже, они свитер к свитеру. Они — пара потерянных детей в нелюбимом им городе, но обожаемым ей. Механический голос из динамиков говорит, что они попрощаются через 15 минут. Возможно, на пару месяцев, возможно, на год, возможно — и думать об этом не хочется ни одному из них — навсегда.              Жизнь — непредсказуемая штука. Марк хотел уехать из этого города, как только приехал. Но он не знал, что покидать его будет так тяжело. Саша ничего не ожидала от приближающегося лета. Но она не знала, что не захочет, чтобы то когда-либо кончалось. Они не искали любви. Но не знали, что она сама их найдёт. Найдёт рыжим всполохом волос на самом последнем этаже недостроенной многоэтажки, фонариком в лицо и глупыми поддразниваниями. Но в этом-то вся прелесть, не так ли?              — Напишешь, когда приедешь? — глухо выдыхает Сашка ему куда-то в грудь.              — Я напишу ещё в поезде, — обещает ей Марк, сухими губами прикладываясь к макушке.              Сашка ненавидит подростковые ромкомы настолько, что сама стала героиней одного из них.              — Ты противный, знаешь? — фыркает она.              — Знаю, — дыхание щекочет рыжие волосы. — Но ты меня и такого любишь?              Сашке кажутся странными и страшными такие признания в любви. Она так и не сказала своего люблю, зато Марк говорил за них обоих. Между лёгкими поцелуями, горячими объятиями, несдержанными стонами и тяжёлыми вздохами. Он говорил «люблю» так честно и искренне, что сердце стучало быстрее и верило безоговорочно. Не просил говорить того же в ответ, потому что знал, что Саша обязательно скажет драгоценное «люблю» вслух, когда будет готова. А он был готов ждать.              Только вот времени совсем не осталось.              — Любишь же, м-м? — мурлычет, голосом своим пробирается через кожу в самое сердце, ласкает руками, гладит по спине и зарывается пальцами в длинные волосы. — Я знаю, что любишь.              Саша могла бы покивать, могла бы выдохнуть тихое «угу», могла бы поднять голову и прижаться губами к его, чтобы дать ответ так, как она всегда делает. Но глаза предательски печёт и она сильнее прижимается лицом к теплу.              — До отправления поезда XXX осталось пять минут. Просьба пассажиров занять свои места.              Механическая тётка из динамиков неумолима. Марк ненавидит её почти также сильно, как любит Сашку.              Проводница поторапливает задержавшихся у вагона пассажиров:              — Проходите-проходите, скоро отправляемся!              Марку что-то совсем не хочется отправляться. В кармане вибрирует телефон, он знает, что это мама. Она зашла в вагон заранее, оставив ребят попрощаться, а теперь, видимо, волнуется, как бы сыночек не остался на платформе.              — Мам, иду, — отвечает он быстро и сбрасывает. — Мне пора.              Саша отрывается, выпутывается из объятий и делает неловкий шаг назад.              — Точно напишешь? — спрашивает ещё раз, потому что переживает жутко. Потому что всё это — впервые. Она впервые так прощается.              — Саш, — он качает головой, — это очень глупый вопрос. Но да, я точно напишу.              И он утягивает её в поцелуй. Последний на какое-то неопределённое время. Им не хочется — правда не хочется — думать, что навсегда. У него грубые обветренные губы, потому что Саша так и не уговорила его использовать гигиеничку. У неё мягкие и почему-то солёные. Когда он проводит большим пальцем по щеке, то чувствует влагу. И от её тайных слёз неприятно колет где-то под рёбрами.              — Мы ещё приеду, м? — говорит он, отстраняясь и заправляя длинную рыжую прядь ей за ухо. — И ты обещала приехать, если помнишь.              — Я помню, — шмыгает она носом. — Иди давай, — подбородком дёргает в сторону поезда. — Ты плохо бегаешь.              Марк бы рассмеялся, но ему не смешно. Он ещё раз сжимает её ладонь и ободряюще улыбается. У них всё будет хорошо, он узнавал. В небесной канцелярии ему сказали, что иначе и быть не может.                            Он уже сидит в вагоне, проводница выгоняет последних провожающих, когда звонит телефон. На экране лаконичное «Сашка».              — Соскучилась? — улыбается в трубку.              — Марк, — с того конца провода слышится рваный вздох, — я ведь так и не сказала.              — Что? — он догадывается, но ведь словами через рот — всё приятнее.              — Я люблю тебя, — выдыхает она и шумно сглатывает.              Марк знает, что она непременно краснеет, слышит ветер в трубке, значит, она так и не ушла с платформы. Он смотрит в противоположное окно. Вон она стоит в своём бежевом свитере, улыбается как-то совсем сумасшедше. Может быть, они оба чокнутые, потому что он одними губами шепчет:              — Я тебя тоже.              И знает, что она всё услышала и поняла. По губам прочитала, сердцем почувствовала.              И это «я тебя тоже» для самой Сашки значит намного больше, чем все его предыдущие «люблю». Поезд мягко трогается, а ладонь Марка мягко гладят.              — Ну что, поехали? — говорит мама.              Он кивает и отворачивается, чтобы она не видела ни широкой улыбки, ни одиноко пробежавшей слезы. Парни не плачут, это не круто.              

Cause it's too cold, for you here,

And now so let me hold both your hands in,

The holes of my sweater.

      

      

Потому что здесь для тебя слишком холодно,

Поэтому позволь мне укрыть обе твои руки

В рукавах моего свитера.