Городские охотники

      Ирвин сосредоточенно смотрел на лёд. К покрывалу тянулись сотни тонких цветных нитей, каждая из которых чем-то напоминала пуповину: слегка пульсировала от наполняющей её энергии, передававшейся к объекту на замороженной сцене.       Осознание шарахнуло по нервам почти паникой. Там кого-то кормили, напитывали кипящей силой пришедших, вытягивали её специально, тянули не стесняясь, сокращая, воруя годы жизни и здоровье зрителей. Чем яростней бесновалась толпа, чем возбуждённое была, тем больше текло вниз. Сколько из них завтра проснётся с начинающимся раком? А сколько может и не очнутся… Сколько загнётся быстро… Кто будет угасать медленно и болезненно?       Там, под чёрным покрывалом, ставшим почти прозрачным под истинным взглядом, формировался кокон, основой которого служили как раз те самые, налитые жизненной мощью нити. Внутри него пульсировало и билось нечто, ощущавшееся тёмным, исполненным какой-то странной силой.              — Там… оно… оно живое… оно… тянет… растёт… дышит… — Ирвина охватывала паника от осознания того, что могло произойти со Сью, не разорви он нить. Что стало бы с ним, если бы она пострадала.       — Смотри глубже. Увидь истинную форму, — голос Мастера повелевал и одновременно подбадривал, не давая сорваться окончательно. Тепло изящных ладоней окутывало, успокаивало, дарило какую-то странную уверенность в безопасности. Тонкие пальцы пианиста крепко держали, не давая упасть. Руки мужчины слабо светились фиолетовым цветом, похожим по оттенку на невероятные глаза, в которых Ирвин уже пытался утонуть. — Не отвлекайся. С ней ничего не случится, ты спас её. Ты разорвал связь. Ты сделал всё, что мог. Расслабься. Сосредоточься на содержимом кокона. Что там? Или кто там?       Ирвин всеми силами старался сфокусироваться, пробраться под пульсирующую оболочку. Остро мешали окружающие запахи. В мозгу всплывали сами собой названия растений-компонентов духов, витавших в воздухе, узнаваемых сознанием помимо воли. Мята колосистая обыкновенная (Mentha spicata), мята японская (Mentha japonica), кардамон настоящий (Elettária cardamómum), корица (Cinnamomum verum) — ворох названий пытался затопить сознание, мозг окончательно превращался в справочник по ботанике.       — Откинь ненужное. Важен только кокон. Остальное сейчас вторично. Заставь травы замолчать. Вдохни. Выдохни. Оставь только нити.       Юноша дышал, повинуясь властному голосу, ноткам стали внутри тона, обертонам лидера, привыкшего к беспрекословному подчинению. Он сосредоточился на филигранных нежных пульсирующих жилках, идущих от людей с соседнего диванчика, которые как будто бы не замечали действий странной компании Мастера.       Искусственный лёд под всепроникающим взглядом юноши словно раскрылся, оказался пронизанным изнутри красными крупными «венами», уходящими куда-то под землю. Каналы пульсировали в такт с шёлковым коконом, наполняя его чем-то. Дорожки ощущались горячими и холодными одновременно, ветви охватывали колыбель подобно Древу Жизни, Arbor Vitae, такому, как часто рисовали на полях старинных алхимических трактатов. Внутри кокона формировалось истинное Древо, сплеталось золото и серебро, вились тонкие прожилки ртути, вульгарного меркурия, тревожно билась алым густая жидкость.       «Жертвенная кровь?» — промелькнуло в сознании.       — Ма… Ма… Мастер, — заплетающимся языком произнёс Ирвин, — это… это… алхимическая купель… внутри… кровь… живого, принесённого в жертву на льду. Лёд, это не просто лёд, это… корни, что ли. Они уходят куда-то вниз. Как глубоко — не знаю. — По его телу текли струйки пота. Спина частично лишившейся своей первозданной белоснежности рубашки уже стала мокрой. Шейный платок душил, мешая сделать нормальный вдох.       Ирис, увидев его мучения, плавной волной возникла рядом, блеснули острые нечеловеческие когти и невесомые остатки бордового шёлка упали к ногам, давая доступ вожделенному воздуху.       — Молодец, смотри дальше. Глубже. Что внутри? Что растёт на Древе Жизни? Или кто растёт? Ну же мальчик, нам надо знать, с чем мы имеем дело.       Ирвин дрожал, почти падал. Тело сдавалось, подпитки от Мастера, внезапно осознанной, оказалось недостаточно. Однако, упрямо сжав зубы, вернулся глазами к сцене, пытаясь проникнуть тягучим, вытягивающим последние крохи энергии, взглядом под паутинистое покрывало из света. Единственный обитатель (а уже стало понятно, что там кто-то точно живой и, скорее всего, разумный), ощущался тёмным пятном, почти не имеющим внешней формы.       Билось что-то совершенно чёрное, что-то явно недоброе там, внутри, высасывая соки из окружающих.       Юноша опять уцепился за одну из дорожек, скользя вдоль неё, разматывая, проникая с ней внутрь. Глаза слепило, они нещадно слезились, зрачки уже совсем перестали сокращаться на свету.       Там, в самой глубине, шёлковые нити сплетались в исполинскую пуповину. Два каната, один снизу, другой сверху, тянулись к эмбриону, мало напоминавшему человека. Крохотное пока тельце напитывалось энергиями, заполнялось до краёв, но словно поглощало всё — и свет, и тьму, развиваясь бурно, нереально быстро для живого существа. Бились два сразу сердца — одно из света, второе из красно-чёрных прожилок. Бились в такт, в унисон, разгоняя по венам совершенного существа (а по-другому назвать его пока не получалось) чужую, украденную жизнь. Тонкие ручки-плети, молитвенно сложенные на груди, оканчивались миниатюрными коготками, на концах которых поблёскивала голубым сталь, безволосая головка, увенчанная то ли шипами, то ли рожками лежала расслабленно, глаза были закрыты.       Оно выглядело умиротворённо.       «Оно ещё спит», — пронеслось в голове. — «Оно ждёт, оно знает, что вот-вот возродится. Оно этого жаждет. Жаждет свежей человеческой. Или нет. Неважно, крови. Новых жертв. Новых ощущений. Оно ждало так долго. Оно — часть крови Детей Ночи и часть от кого-то ещё, кого-то сильнее».       Перед закрытыми глазами всплыла мелькающая не то картинка, не то мистическое видение, не то непроизвольное воспоминание, чужое, скрытое ото всех.       Лилит, пронзающая себя длинным, тонким кинжалом, корчащаяся от боли, отдающая капли Истинной крови, способной обращать… Светящийся хрустальный фиал в женских руках, наполненный тёмной жидкостью, практически высохшей… Древний, почти рассыпающийся алхимический талмуд с едва видимыми рисунками, Арбор Витае, древо жизни в центре, окружённое схемами. Рецепт уникального производства.       Странные символы на полу, горящие красным и золотым, Ventorum Animus, Solaris Animus, Stellatus Animus, Ветра Душа — Солнца Душа — Звёзд Душа.       Редкие камни, редкие травы, редкие субстанции, спрятанные подо льдом. Алхимический символ Меркурия, изменчивой ртути: «Mercurius Philosophorum. Mercurius Corporeus. Mercurius Vulgaris» — «Меркурий Философов. Меркурий Тела. Меркурия Вульгарного».       Символ Сульфура, воздушное начало, начало постоянное (Fixum) и горючее, огненное (Combustibile): «Sulphur Fixum — Sulphur Aetherium — Sulphur Combustibile», «Очищенный или Осаждённый Сульфур — Воздушный (Эфирный) Сульфур — Горючий Сульфур».       Земное начало — соль, «Sal Centrale. Sal Elemenorum. Sal Terrenum» — «Соль Центральная. Соль Элементарная. Соль Земная». Quater ad opus Reperiuntur Ignis — четырежды огнём объединённые.       Зажёгся на глазах рисунок, тот, что сейчас был основой всего Древа Жизни, искажённый, неправильный, созданный от обратного: не для того, чтобы дарить жизнь, а чтобы её забирать. Пульсирующий в толще льда, различимый только ем, Ирвином.       — Что ты видишь, — вырвал из миража голос Мастера.       — Т… Там… Арбор Витае формирует… — голос предательски дрожал и прерывался, — гибрида… часть крови, — резкий почти болезненный выдох, — принадлежит Лилит, часть — от ещё каких-то Детей Ночи. Она… Она смешала кровь. Часть из фиала, странного, явно старого, века семнадцатого или восемнадцатого, венецианского стекла. Они называют это Возрождённой надеждой. Оно должно стать орудием Детей Ночи. Должно разрушить древние путы и поставить их владеть миром. И оно меня чувствует.