Можжевеловая веточка.

      Сережка, сверкнув голубым камешком, выпала из рук и покатилась по полу. Эпои наклонилась, поймала «беглянку» и возвратила на место – вторая сережка уже украшала аккуратную мочку левого уха. Щелкнул замочек. Девушка заглянула в зеркало, любуясь двумя гранеными капельками аквамарина, оправленными в серебро и подчеркивавшими цвет ее глаз. С детства взрослые глядели на густые, черные и блестящие, как уголь для печей, волосы; глядели на большие, с кокетливо опущенным уголком, глаза, отражающие глубину уэстианских озер; глядели на гибкую, перетянутую красным кушаком фигурку и вздыхали: красавица будет. Не ошиблись. К Эпои толпами ходили и сваты, и женихи, но она отказывала всем, будь то крестьянин или дворянин. От отца досталась ей не только тяжелая коса, но и изрядная доля властности и упрямства, вот и во всем, что касалось выбора мужа, она была непреклонна. Матушка, женщина, по натуре, мягкая и суетливая, желала дочери выгодного замужества, однако не могла воспрепятствовать мужу, твердо решившему дать Эпои свободу. А та и рада всех приходивших назад заворачивать.       На исходе третьего дня весны, по утопавшей в грязи дороге из Генцианы, пришел высокий немолодой мужчина, чисто выбритый, в поношенной одежде, за которой, тем не менее, тщательно ухаживали. Господин Ирад аль-Мадресельва, отставной военный и, по совместительству, двоюродный брат покойного короля аль-Гроселлы. Впрочем, ни тем, ни другим он не кичился. Он был не самым престижным женихом: доход его состоял из приличной королевской выплаты и прибыли от небольшого дела по разведению редких и ценных цветов. В Арбол же Ирад пришел один, не взяв даже лошадь, легко увязшую бы в весенней распутице. С собой он принес лишь букет птицемлечника из собственного сада.       Эпои, сидевшая тогда на крыльце, вышивала помолвочный пояс, который подарила бы избраннику: на ярко синем фоне бежала голубая волна, поверху рассыпалось звездное небо, где Лунная Матушка повесила свою корону, только около застежек не хватало рисунка. Девушка никак не могла решить, чего же именно недостает. Тогда же она увидела преподнесенные цветы, заглянула в карие глаза Ирада и поняла, что если не выйдет замуж за этого человека, то не выйдет ни за кого – сердце неумолимо тянулось к нему.              Эпои приняла букет, а утром застегнула на поясе капитана аль-Мадресельва пояс, украшенный у серебряной пряжки вышитыми звездчатыми соцветиями. Отец только посмотрел на дочь пристально, ни слова не сказав. Видел – всю свою любовь отдала она смуглому Ираду, что ж, не стоит противиться их союзу, раз уж нашла доченька счастье. Матушка попричитала недолго, а после, очарованная ласковыми словами капитана, его комплиментами и подарками, тоже благословила.       Завтра, на восходе последнего весеннего дня, должна была состояться церемония: надели бы на них брачные пояса, белые, инкрустированные камнями и расшитые серебряной канителью, подвели бы под венцы Водного Отца и Лунной Матушки и соединили бы навсегда их судьбы единым покрывалом. Эпои разглаживала руками легкую ткань платья, полупрозрачную, как туман на рассвете. Ей уже хотелось надеть его, но пока – до полуночи – нельзя, иначе жизнь безбедную упустит, как рассказывала детям старая мудрая Агила.       Дверь хлопнула. Эпои обернулась, думая, кто мог побеспокоить ее в такое время. Человек, одетый, по-дорожному, в теплый непромокаемый плащ, вошел и притворил дверь за собой. В полутьме было не разглядеть всего лица, но ночной гость был весьма молод, и, к тому же, обладал светлыми вьющимися волосами. Он смотрел на девушку внимательным взглядом, будто что-то вспоминал. Эпои замерла. В голове метались мысли. Юноша же приблизился к подвенечному платью, тронул кружевной край и снова отступил.       - Эпои? – голос был тихим, совершенно не устрашающим.       - Кто вы? – она осталась сидеть, думая, что вскакивать бесполезно.       - Не важно. – он протянул ей свернутую в плотную трубку бумагу. Черная наемничья печать болталась на ленте. – Пока не начала кричать, прочти.       Розовая гербовая бумага, на которой был составлен договор. Взглянув на имя заказчика, Эпои вздрогнула и подняла на визитера глаза.       - Неужели Аяна могла?.. – вопрос был, скорее, себе самой.       - Увы. Таковы люди, имеющие дело со мной.       - Тут…еще один пункт…Если предложить больше заказчика, то договор станет недействителен. Только мне нечего предложить, нет у меня ценностей, кроме, разве что, косы. – Эпои горько усмехнулась. – Противиться не стану, все равно свое возьмешь. Почему же ты не принес с собой никакого оружия?       - Мое оружие всегда со мной. – цветок из стоящего на столе букета оказался у него в руках. Он положил его в центр ладони, провел над ним другой, и тот мгновенно высох. Что-то знакомое почудилось и в этом жесте, и в сведенных бровях незнакомца, и в напряженном взгляде. На миг она увидела, что стоит перед ней не мужчина, а шестилетний мальчишка, и цветок на ладони вовсе не белый птицемлечник, а красный мак. И она узнала его.       - Дер? – от имени мужчина вздрогнул.       - Никто больше не зовет меня так.       Эпои протянула руку, но тут же отдернула, так и не прикоснувшись к чужому напряженному плечу, обтянутому белой тканью рубахи. Она уже хотела спросить, что же с ним стало, отчего в его взгляде нет больше того восторга и обожания, той нежности, которую она получала от него все детство, только вовремя вспомнила, как кривилась при виде смущенного бледного мальчика и как выкрикивала обидное прозвище, которого он не заслуживал. Ярко вспыхнул стыд. Эпои чувствовала себя так грустно и тошно, что забыла и о завтрашней свадьбе, и о лежащем на столе договоре, уродливо чернеющим буквами заказа. «…Не понесет и не подарит своему мужу ребенка…».       - Я…я знаю, что могу отдать тебе взамен того, что предложила Аяна. – она села на кровать, поджав ноги, и начала рассказывать. – Мой отец вырос на Сурте. Там почитают богами Степного Орла и Семирогого Оленя, что властны над жизнью и смертью. Давняя легенда ходит по тем землям: есть у Семирогого заветное имя, что известно шаманам; могут они, жрецы оленьего бога, им самим оборачиваться, на кровавых весенних рогах носить в Сурте солнце, но коли хочешь, чтобы шаман обратно человеком стал, имя его назвать нужно, да только имя это у него меж рогов начертано; лишь одно оленьего жреца остановить может – лук с тетивой из волос девичьих, потому и обрезают косы девицы перед свадьбой, чтоб подарить мужьям тетиву из семи прядей, ведь стрелы с нее не промахиваются никогда. Показывал мне отец тот лук, который дедушке принадлежал, и вправду, не знает он промаха. Я отдам тебе все, что имею – косу мою. Обрежь да тетиву сплети, а после на Сурте отправляйся. Говорят, сможешь оленя-шамана поймать, исполнит Семирогий все, что попросишь.       Эпои замолчала. Открыла стоящую на столе шкатулку красного дерева, вынула ножницы и срезала волосы у самого затылка. Коса опала на пол, свернувшись кольцами, как блестящая черная гадюка. Без нее Эпои выглядела совсем беззащитной. То, что осталось от прежней роскоши, напоминало перышки вороненка. Перевитая белой лентой коса исчезла под плащом.       - Я принимаю твою плату. Хочешь – оставь бумагу себе, хочешь – сожги, мне она больше не нужна.       Дер забрал ленточку и направился к двери, когда та распахнулась. Ирад неаккуратно ввалился в комнату, намереваясь что-то сказать, и замер, увидев стоящего посередине Дера. В глазах мелькнуло узнавание, а за ним – страх. Капитан аль-Мадресельва отлично знал, как выглядит Донадор. И чем он занимается тоже. Он видел его при дворе короля, на вечере выбора, когда встретил свою смерть Ишта аль-Парра. Ирад никогда не допускал мысли, что им придется встретиться еще раз. Кинжал выпорхнул из ножен легко и бесшумно, и оказался бы приставлен к шее Дера, если бы девушка не кинулась вперед, выставляя перед собой руки.       - Не надо! Он ничего не сделал! Дер уже уходит! – Ирад удивленно поднял брови.       - Дер? Ты что, знаешь его?       - Конечно! Я знала его когда-то… давно…еще в детстве.       - Он наемник, Эпои! То, что вы были знакомы, ничего не значит для него. Зачем он здесь?       - Аяна заключила с ним договор. Хотела, чтобы у нас никогда не было детей.       - Он уже выполнил заказ? Отвечай! – Ирад хмурился все больше. Эпои широко раскрыла глаза и замотала головой.       - Он не станет! Я заплатила больше.       Дер не двигался с места. В этих двоих было что-то доселе им не виданное. В громких кричащих фразах сквозило беспокойство, приправленное заботой, и обоюдное упрямство. Они были друг другу предназначены, и он никогда бы не решился попробовать разделить их. Внутри заворочалось большое, отвратительное чувство, уже давно не посещавшее его – раскаяние. Вспомнились все заказы, все сотворенные им ужасы пронеслись перед ним, заставляя Дера согнуться пополам от невыносимой боли. Закрутило где-то в легких, сжало и сдавило, в глазах потемнело, оставив лишь крохотную точку в самом центре. Колени встретились с некрашенными досками пола, но он этого не заметил – слишком сильно шумело в голове. Взволнованный голос Эпои доносился словно сквозь плотный туман. Его подняли чьи-то руки, сильные, с крепкой хваткой, оторвали от земли и уложили на мягкое одеяло, которым была застелена лавка.       - Дер? Дер, ты меня слышишь? – он вяло кивнул. – Что с ним, Эпои?       - Я не знаю. Пусть останется до утра, а там…       - Не… стоит. – Дер хрипит пересохшим горлом. – Я скоро уйду, не беспокойтесь. Дайте мне… пару минут.       Эпои подносит глиняную кружку к его рту. Вода в ней прохладная, только-только поднятая из колодца. Дер жадно пьет. Зубы сводит, но отрывается он лишь когда в кружке ничего не остается. Сознание проясняется. Он садится, несмотря на предательскую дрожь в кистях рук. Скоро начнется восход, а это значит – ему пора уходить. Но прежде…       - И еще кое-что. В качестве извинения. – Дер ведет ладонью по спирали. – Ваш первенец родится сильным, да и другие дети в живых останутся. А мое время здесь истекло. Пусть не разомкнутся вовек ваши пояса.       Произнеся пожелание счастливой свадьбы, которое не вспоминал много лет, он вышел из дома, взмахнув полами темного плаща.