WTC

      Всегда, когда нужно быть где-то в определенное время — пропадает мотивация. Вот и сейчас, Шастун собирал свою сумку, закидывая туда все подряд. С тренером были натянутые взаимоотношения. Конечно, он требовательный, вел контроль за каждым учеником и как раз не любил опоздания, даже на малейшую миллисекунду. Антон бежал быстро настолько, насколько мог, так как опоздал на свой трамвай. Ему буквально осталось пробежать несколько домов и завернуть, как в кармане прозвенел телефон. Кто-то не вовремя. Это был Сережа Лазарев. — Да? — произнес Антон со сбившимся дыханием. — Антон, ты где? В курсе, что тебе влетит от Арсения Сергеевича, если ты в эту же секунду не прилетишь? — в голосе Сережи страх. — Да я почти пришел. Мне только триста секунд нужно, — сообщает друг, хотя кажется, что расстояние увеличивается. — Дуй давай быстрее, я пошел. — Ага, — и оба сбросили звонок.

***

      Шаст влетел с неистовой скоростью в здание. Пробежал вверх ступенек двадцать на второй этаж. Пролетел через весь длинный коридор. Забежал в раздевалку и увидел ни Сережи, ни Димы. Никого. И вся жизнь пронеслась. Все, ему влетит как никогда. Земля тебе пуховиком, Антош. Он переоделся быстрее, чем могли зажечь спичку пожарным. На него отлично сели обтягивающая, черная водолазка и такие же спортивные штаны. Все с той же скоростью молнии, Антон быстрыми шагами дошел до входа в зал и сердце пропустило удар, а после стало биться чуть ли не вырываясь из грудной клетки. Он знает что его ожидает, а главное, что произойдет. Рука даже не собирается дрогнуть, чтобы открыть дверь. Но все же, вдохнув поглубже и выпустив воздух со свистом, он распахивает двери. — Арсений Сергеевич! Извините, можно войти? Я.. — Да, Антон, входи, — невозможно спокойным для него тоном, не поворачиваясь, произнес Попов. — вставай на место, — он даже не упомянул опоздание Шастуна. Все максимально странно. Он продолжил с чем-то разбираться. Антон в медленном темпе прошел к Сереже, посмотрел на того, а он в ответ округлил глаза — что они чуть ли не выкатывались из орбит — и пожал плечами.

***

      Шастун перешнуровывал коньки, задумываясь над тем, что произошло. Почему его не отстранили, не наорали пр всех, смотря с призрением. Какого черта он был так спокоен, блять? — Шаст? Не знаешь, что Сергеич такой.. Не как обычно? — с вопросом сказал Лазарев, носом показал в сторону сидящего Арсения, который что-то записал у себя в блокноте и подняв голову, начал говорить с Ирой. — А я знаю? Сереж, я в ахуе не меньше твоего, — резко выпрямив спину, выдал Антон. — Он очень подозрительно странный. Кто-то еще опоздал? — Нет. Ты только чаще всех опаздываешь, остальные как-то не готовы, чтобы их растерзал как мясо, злобный волк Арсений, — усмехнулся Сережа. — Только ты у нас мазохист.

***

      После некоторых комментариев Попова Лазареву, он отъехал к выходу со льда и встретился взглядом с Антоном, кивнув ему. Антон сощурился на Арсения и доехал до середины. Арсений наблюдал за ним со сложенными руками в кулак около губ и глядел равнодушно. Шастун поставил номер в четыре минуты пятьдесят пять секунд, что довольно много, но Арсений дальше продолжал смотреть каменными глазами, как будто вросшими в глазницы. Антон начал выступление с того, что шире поставил медленно ногу и развел руки. Все движения он делал плавно, без резкости, углубляясь все больше в образ. Он там утонул. За все время выступления его было не узнать — изящный, серьезный, но не грубый, весь аккуратный. Если взять и приплести к этому его фигуру, то от этого можно и не оторвать глаза, что и делал Арсений. Он не мигал глазами, его зрачки точно копировали линии движений Антона. Брови не спускались к переносице. Ему было сложно находить ошибки в этом мальчишке, но вот тот закрутил двойной аксель и лицо напряглось. Арсений перестал сжимать кулаки — в таком он напряжении сидит. После окончания, Антон очнулся, открыл глаза и подъехал к бортику, где находился Попов. — Хорошо, только немного не докрутил аксель, — смотрит исподлобья. Скорее перекрутил, до чего ж идеально. Ляпнул чушь, а не произнес правильные слова. — Выходи со льда, — и попросил последнего человека выйти. Следующего человека, он смотрел со скукой в глазах. Не было той остроты, искры, не было того огня, что были у Антона на льду. Шастун сел к Сереже, тот же посмотрел на него с пониманием, что тоже в полном шоке.

***

      — Да что, блять, с ним не так? — взрывается Антон на улице, между пальцев чуть не ломается никотиновая палочка и рядом стоит Сережа — дышит воздухом. — Я думал он меня будет пытать, расчленит, а после сожрет органы. Кто подменил демона на это равнодушие. Аж тошнит! — Фу, Антон. Расчленит? Съест органы? Да, согласен, он строгий, но не людоед сущий, — морщится Сережа. — И что ты так взъелся? Может у него так хорошее настроение протекает, м? Я уже это принял, а ты успокоиться никак не можешь. — у Лазарева брови летят вверх и он закатывает глаза, когда Антон фыркает носом. Шастун затягивается сигаретой последний раз и бросает фильтр с балкона. — Я не успокоюсь, пока он будет так меня пугать. Я не привык к спокойному Арсению. — Понял. Ладно, пошли. Сергеевич сказал задержаться на собрание, важная новость по моему, — махнул рукой Сережа, подзывая друга идти с ним.

***

      — Обьявили города на Гран-при по фигурному катанию в Сочи. Едут все, но будут до соревнований отбирать трое лучших из команды. Гран-при через две с половиной недели, в Сочи летим на три дня раньше, а пока мы здесь, будем тренироваться дольше и выкладываться на полную, — после сказанного, Арсений затормозил взгляд на Антоне и продолжил. — Когда будем в Сочи, от катка почти не будем отходить, но и перегружать себя не стоит. Все будет под контролем, но я прошу, чтобы каждый был на полную как может, а не соревноваться друг с другом до потери пульса. Всем все понятно? — все откликнулись согласием. — Отлично. В понедельник жду всех ровно в восемь, а в выходные отдохните нормально, — все кивнули и разошлись.

***

      Для всех выходные проходят спокойно, но для Антона — нет. Когда его что-то мучает или тому подобное, он выходит на лед и забывается полностью от и до, поэтому записался на субботу и воскресенье на каток небольшой, в центре Питера. По половине дня он там проведет. Вот как раз сейчас переодевшись, он заходит в холодное помещение. Много рядов, прекрасно гладкий лед и ни одной души. Почти. Чуть размявшись, Шастун быстро шнурует коньки и зачем-то рассматривает каждый угол катка. Все-таки выходит на лед и разгоняется. Как будто для него нет границ. Он в своем пространстве. В своих мыслях. Он вспоминает слова Арсения и чуть ли не падает, но удерживает равновесие. Берет в себя руки, расслабляется и отдается на всю поверхность льда, он закручивает двойной аксель и если бы на трибунах были зрители, то каждый был натирал мозоли аплодируя. Он останавливается, когда замечает фигуру у входа на лед. Это был Арсений. — Это было великолепно, — улыбается тот. И нет, это не ухмылка, а именно искренняя улыбка с капелькой гордости и щепоткой счастья. — Арсений Сергеевич, а что вы тут делаете? То есть, как.. Точнее... Да! — восклицает Антон, скорее всего не ожидав увидеть своего тренера на закрытом катке. — Сам люблю тут покататься. Тишина успокаивает здешняя, — отвечает Попов. — Арсений Сергеевич, а можно нескромный вопрос? — думает Шастун, что спросить про утро пятницы, сейчас самое подходящее время, раз никого нет. Арсений кивает. — А мне что-то светит за опоздание? Грядет какая-то буря? — Арсений немного рассмеялся. — Нет, Антон. Просто то, что ты показывал последний месяц — меня очень удивляло. И когда сообщили о Гран-при, я подумал о тебе. Тебя точно возьмут. Ты делаешь нереальные вещи на льду, ты погружаешься. Этого нет ни в одном из команды. И поэтому мне не сложно было прощать опоздания, и было сложно найти какие-либо ошибки, — смущенно говорит Арсений. В этом человека существуют еще эмоции. Вау. Не может не думать об этом Антон. — Я старался хоть что-то сказать, чтобы ты вообще не потерялся. Из формы так можно выйти. Так что — выдыхай. Просто делай все то, что делал последний месяц, прорвись первым на Гран-при и выиграй — удивляй меня, — положа руку на сердце, произнес Арсений. Антон улыбнулся в ответ. Действительно же, когда ты отдаешься своему делу, которое тебе по душе, за которое ты сядешь, отложив все остальное, которое ты никогда не бросишь и оно не надоест — ты начнешь удивлять самого себя.