uh huh, honey

Санеми проснулся первым. Сейчас утро. Быстрый взгляд на часы показал, что уже почти девять. Он проснулся намного позже, чем обычно, но Санеми посчитал, что это вполне естественно, учитывая ночь, которую он пережил. Он сглотнул. Облизнул губы. Во рту ощущался едкий привкус, и он быстро подумал о том, чтобы сходить на кухню за стаканом воды, чтобы смыть его. Он не дошёл до кухни. В тот момент, когда он приподнялся на локте, Санеми заметил черную прядь на подушке рядом с ним и понял, что он не один в своей постели. Воспоминания поездом наехали на него. Сильнее, чем тысяча поездов, пронесшихся напрямую сквозь него, как меч. Он привёл Гию домой. Гию всю ночь строил ему глазки, целовал его в пустом туалете клуба, и Санеми отвёз его домой. Отвёз его домой, затем прижал к стене и трахнул там, рассказывая свои секреты жизни и украв взамен секреты Гию. И вот он в его постели. Он хотел сводить Гию на свидание хотя бы раз, прежде чем трахнуть его по-настоящему, но, очевидно, дело было не в этом. Санеми мог бы его сегодня сводить на свидание, когда он проснется. Если Гию не скажет «да» сейчас, Санеми полагает, что не скажет уже никогда. Он уже на дне, теперь осталось всплыть. Прошло много времени с тех пор, как у Санеми был кто-то в его постели, ещё больше с тех пор, как это был кто-то, ему не безразличный. Гию лежал лицом к нему, повернувшись наполовину на живот, наполовину на бок, одна рука под подушкой, а другая прижата к груди. Он по-домашнему завернут в одеяло, натянутое до подбородка, волосы волнами рассыпаны по наволочке. Прядь упала ему на лоб, закрывая один глаз. Санеми потянулся убрать её, прежде чем успел подумать. При прикосновении, легком, как крыло колибри, бровь Гию дёрнулась, и Санеми почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Гию вздохнул, выдыхая тяжелее, чем раньше, и ещё глубже зарылся щекой в подушку. Он начал просыпаться, но пока его глаза оставались закрытыми. В затишье Санеми позволил событиям прошлой ночи вернуться к нему, через похожий на сон транс, чтобы стать реальностью. После того, как кончил, Гию чуть не потерял сознание, его рука обмякла под рукой Санеми. Он рухнул вперед, потерянный для мира, и позволил Санеми трахать себя, пока тот не кончил тоже. Увидев, что Гию не будет в состоянии дойти до туалета, если он кончит внутрь, Санеми вытащил в последнюю секунду, чтобы вместо этого рывками спустив ему на задницу. Он овладел этим искусством в совершенстве, снимая порно, и он никогда не думал, что он может пригодиться вне работы. Но увы. Когда он, наконец, вырвался из дымного удовольствия от оргазма, Санеми нашёл Гию наполовину в сознании. Тело вяло шевелилось там же, где он трахнул его, прижимая к стене. Он едва мог стоять, покачиваясь на жидких коленях, пока Санеми не обхватил его за талию, чтобы поддержать. Гию пробормотал слова благодарности, его волосы взъерошились там, где касались голого плеча Санеми, подбородок опустился и снова вздёрнулся, пока он боролся со сном посреди коридора. Санеми поднял голову. Он посмотрел в холл, в сторону своей спальни, затем в холл, в сторону входной двери. Прижавшись к нему, Гию всхлипнул, потирая лицо рукой, и Санеми повернул к спальне. В нынешнем состоянии выгнать Гию было бы античеловечно, и Санеми с легкостью позволил ему остаться на ночь. Последствия этого Санеми не беспокоили, он думал только о том, чтобы добраться до своей удобной кровати и вырубиться. По пути Санеми частично собрал их разбросанную одежду и бросил на комод. Он схватил коробку с салфетками и, кинув её в сторону Гию, сказал ему привести себя в порядок, прежде чем лечь. Не проверив, сделал он это или нет, Санеми надел белье обратно, перебрался на другую сторону кровати и рухнул на матрас. Свет погас ещё до того, как он ударился о подушку. А теперь — Гию в его постели. Рядом с ним. Спит. Его губы бледные, но опухшие, время от времени приоткрывались при лёгком выдохе. В скудном свете они казались серыми, и если Санеми постарался бы, он всё ещё мог вспомнить, как они ощущались на коже. Мягкие в первом поцелуе, лёгком как бабочка, который привёл их сюда, затем более жёсткие, отчаянные и грязные, в той бесстыдной манере, в которой Гию может вести себя, когда перестает много думать. С этими бледными губами, плавным изгибом щеки, распущенными волосами, обрамляющими лицо, он больше похож на картину, чем на живого человека. Глядя на него, Санеми не думал, что будет возражать, если Гию останется там навсегда, водяным знаком, вдавленным в его простыни. Когда он пришёл к этому пониманию, глаза Гию приоткрылись. Они выглядели такими же темными, как его волосы, и становились всё светлее и светлее по мере того, как он выходил из тишины сна. Когда его глаза нашли Санеми, всё остановилось. Время, воздух и пространство, всё было сковано в момент, когда Гию посмотрел на Санеми, а Санеми посмотрел на него, затаив дыхание. Затем Гию один раз моргнул, медленно и вяло, и улыбнулся. Лёгкая, скудная улыбка больше в глазах, чем на губах. Доброе утро, хочет сказать Санеми. Его рот почти приоткрылся вокруг буквы «д», готовый произнести её, когда Гию осознал, где именно он находится. Ему почти сказали «доброе утро», если бы не то, как широко распахнулись глаза Гию, и ужас растекся по ним, как нефтяная пленка по океану. Улыбка погасла, не оставив и искры. Затем его шея дернулась, а затем и вся верхняя часть тела, сбросив одеяло одним резким движением. — Нет, — сказал он больше себе, чем Санеми, и его пальцы затряслись, сжимая простыни. — Нет, — повторял он, — нет, нет, нет, — снова и снова, как мантру, которая разорвала утро в клочья. Отпустив простыню, Гию вместо нее схватился за голову, баюкая её между ладонями, ногти вонзились в волосы под ними. Нет. Нет, что? Нет, не разговаривать? Нет, не испортить момент? Или — нет, я не хочу быть здесь? Санеми получил ответ, когда Гию наконец освободился из кровати Санеми и вывалился из неё так внезапно и так безумно, что чуть не упал на пол. Как только он восстановил равновесие, балансируя в полумраке комнаты, Гию направился прямо к комоду Санеми, к одежде, лежащей на нем. В спешке он сбил всю кучу на пол, и ему пришлось встать на колени на нетвердых ногах, чтобы снова её поднять. У него должно быть всё болит, от пульсирующей головной боли с похмелья до тех мест, что упирались в стену, пока Санеми его трахал, но Гию просто стиснул зубы и рылся в одежде в отчаянных поисках своей собственной. Санеми сидел в шоке, сонливость всё ещё сковывала его. Он пытался избавиться от неё, пытался что-то сказать — что угодно, что угодно, — но всё, что он слышал, это нет, нет, нет. Он мог только сидеть и пассивно смотреть, как кожа Гию исчезала под его одеждой. Его руки всё ещё дрожали, волосы падали на плечи теми же волнами, как когда он спал. — Я не должен быть здесь, — бормотал он, белки его глаз сверкали, когда он с чрезмерной силой засовывал ногу в штанину. — Я не должен быть здесь. Он выглядел как животное в клетке, загнанное в угол, загнанное в тупик. Но это не так. Санеми всё ещё под одеялом, он был не в силах понять, хотя и отчаянно пытался, как Гию движется так быстро после пробуждения. Он не мог также понять явную панику на лице Гию, сожаление, запечатленное в каждой линии его рта. Чего он так боялся. От чего он убегал. От него, конечно. Он убегал от Санеми. Глядя на него, Санеми понял, что никогда раньше не видел таких неосторожных эмоций у Гию. За исключением прошлой ночи, когда Гию смотрел на него со звездами в глазах и сказал ему: «Я хочу тебя». Значит, он лгал? Было ли всё это ложью? Все — поцелуи, признания, намеки на что-то еще — было ли все это ложью? Наблюдая за тем, как Гию почти спотыкался о свои штаны из-за скорости, с которой он натягивал их на бедра, Санеми с трудом верил в обратное. — Ты не понимаешь, — выпалил Гию, сжав губы. — Я не понимаю, я не… я не могу этого делать… — Гию, — сказал Санеми, наконец обретая способность говорить, хотя и не до конца. Всё, что он мог сказать — Гию. Больше ничего. Если бы Гию притормозил, просто поднял голову, посмотрел Санеми в глаза и сказал ему… Гию возился со своей молнией. Его руки всё ещё тряслись, бледные, как туман. Он совсем не слышал Санеми, хотя Санеми слышал только его. — …нельзя так делать. В смысле — я никогда не думал, что всё будет так плохо. Я никогда не хотел, чтобы это зашло так далеко, я… Даже в темном углу комнаты Санеми мог их видеть. Следы, которые он оставил. Те, о которых просил, умолял Гию. Те самые, которые Санеми оставлял ему с той же охотой, с которой отдал бы целый мир, если бы Гию попросил. Они пестрели по всей его коже, тянулись от самого края челюсти до горла, извивались вокруг плеча и вверх по шее. Они были везде. Куда бы ни посмотрел Санеми, там был еще один. И ещё. И ещё. Он помнил удовольствие с каплей вины оставлять их. С каждым прикосновением рта к шее Гию он чувствовал удовольствие, особенно когда Гию задыхался и пытался выгнуться, несмотря на то, что был зажат между стеной и телом Санеми. Теперь, упиваясь возмутительным количеством следов и понимая, что Гию не хотел ни одного из них, Санеми мог чувствовать только калечащее отвращение. Под отвращением кипел гнев. Тихий бурлящий гнев, которого Санеми никогда раньше не чувствовал. Гнев, который больше всего раздражал, когда он смотрел, как Гию убегал от того, чего он так отчаянно хотел всего полсуток назад. Гию натянул рубашку через голову. Он запутался в воротнике, задел им болезненное место, и вздрогнул так сильно, будто кто-то замахнулся на него кулаком. Он похлопал себя по шее, может, чтобы прикрыть синяки, может, чтобы прощупать их, но его ладоней не хватило, чтобы накрыть их. Санеми оставил больше следов, чем он мог надеяться скрыть. Стоя там, неподвижнее, чем когда он спал, держась за шею, затаив дыхание, Гию нанес последний удар. — Это была ошибка, — прошептал он. — Это… это было ошибкой. Когда он поднял глаза на Санеми, они снова стали черными. Непрозрачными, жесткими, без блеска. Не видящими ничего внутри Санеми. Ошибка. Ошибка, ошибка, ошибка, ошиб-. Как будто Санеми был просто потерей контроля над собой и не более того. Всего шесть букв и едкий яд, смешанный с полуправдой и красивой ложью. Ему нечего сказать. Гию отвернулся. Он опустил руку с шеи, позволив ей безвольно висеть на боку, словно понимая, что попытки избавиться от улик более чем бесполезны. Полностью одетый, он пересёк комнату и ушёл, не оглядываясь. Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Из уважения к соседям Санеми не кричал. Вместо этого он сжал пальцы в кулак и ударил им в подушку, что-то застряло у него в горле, так что он едва мог бы глотать. Гнев нарастал, затуманивая его зрение мраком, наконец-то привычные ему ощущения. Матрас был ещё теплый под его пальцами. Но как бы сильно он ни зарывался в его угасающее тепло, маленькое доказательство того, что Гию когда-то лежал рядом с ним, его грудь застыла во льду. Санеми в конце концов встал. Он встал, вышел из комнаты и налил себе тот стакан воды, который собирался выпить, прежде чем Гию проснулся и сказал ему, что всё это было ошибкой. Он цеплялся за свой гнев так долго, как только мог, но на многое его не хватило. Он цеплялся за него, потому что боялся того, что скрывалось за ним, и потому, что в ту секунду, когда гнев успокоится, Санеми почувствует себя настолько пустым, что можно задохнуться. Он стоял у стола весь в поту и жалости к себе, зажав между пальцами стакан с водой, не сделав ни глотка. Слишком пусто. Слишком тихо. Не больше, чем обычно в его квартире, но сегодня пустота вонзилась в грудь Санеми и глубоко пустила корни. Он принял долгий душ. Он приготовил себе завтрак. Он сел за стол, чтобы заняться учебой, и смотрел на свои конспекты, пока они не поплыли перед глазами, и Санеми не усвоил ни единого слова. Он убирался в комнате, потом в квартире. Сел снова учиться. Встал готовить ужин. Включил телевизор и снова выключил его. Проверил свой телефон. Ничего важного. В воскресенье было так же плохо. Ничего не происходило, и Санеми начал чувствовать себя чужим в собственном теле. Он не вспоминал о Гию, а Гию не вспоминал о нём, потому что его телефон молчал все выходные и после них. Нет, он не вспоминал о Гию. Он не вспоминал о том, каково было впиться зубами в идеальную гладкую кожу Гию, или о его голосе, когда он умолял Санеми о большем, или о том, как он улыбался ему сквозь смягчившиеся от сна глаза. Конечно, он не вспоминал об этом. Как он мог? Там, где Санеми разбил сады надежды, Гию изуродовал их прекрасными розами, скрывающими ядовитые шипы ошибок. Он был бы слепым и тупым дураком, если бы вспомнил об этом. Он не вспоминал о Гию, потому что ему это было не нужно. Потому что, хотя физически они были оторваны друг от друга, мысль о нем никогда не покидала Санеми. Санеми видел его отражение в ясном голубом небе, в дожде, когда он падал серыми полосами, в углах и тенях стен его квартиры. Он остался с ним, как призрак, за которого держался Санеми, даже когда кончики его пальцев истекали кровью, холодные и мёртвые, как стужа. Он держался, даже когда знал, что должен отпустить. Гию уже отказался от своего конца палки, оставив Санеми нести весь вес на своей спине в надежде, что он решит вернуться. Он должен бросить её, отряхнуть руки и уйти, потому что это конец. Что бы ни было у него и Гию, на что они — Санеми — рассчитывали — все кончено. И к лучшему. Никто не убегает так с утра, если ещё планирует вернуться. Как будто Санеми хотел, чтобы он вернулся. Будет лучше, если он будет держаться подальше, вне досягаемости, вне возможности, вне искушения. Особенно из-за искушения, потому что, когда дело доходило до Гию, запас его самоконтроля опускался до нуля и уходил в минус. Чем меньше Санеми будет его видеть, тем лучше. Похуй. Нахуй Гию за то, что он обманул его не один раз, а дважды. За то, что одурачил его, заставил думать, что он особенный, и за то, что убедил, что Гию действительно хотел его. Санеми пытался его ненавидеть. Как ни посмотри, Гию был дерьмовым человеком, который принимал дерьмовые решения, и все они в конце концов свалились на Санеми. Он хотел того, чего не позволял себе, слишком много раз оступался и в панике сжёг мост между ними, не думая о том, что может быть по ту сторону. Он оставил Санеми на острове в одиночестве и сбежал. Это не так просто. Если бы это было так, Санеми без труда призвал бы обратно свой гнев и, как следствие, ненависть. Другие сделали гораздо меньше, чтобы получить от него гораздо больше проклятий. Потому что, может быть, Гию сбежал, потому что не хотел быть брошенным. Не в этот раз. Если Гию не может сам справиться со своими проблемами, Санеми ничего не может поделать. И если подобное дерьмо будет продолжаться, он не уверен, хватит ли ему рассудка ждать его дальше. Если Гию вообще хочет, чтобы он его ждал. Санеми может и держался, но это не значит, что он вообще ничего не чувствовал. Хотя он осознавал тяжесть, которую Гию нёс из своего прошлого, их динамика была совсем другой. Что с того, что парень, который ему нравился, не ответил ему взаимностью? Санеми — это не он, и он чертовски ясно дал понять свою заинтересованность. Гию увидел этот интерес и, пользуясь случаем, подобрал его, подобрал его, потянул до трещин между пальцами. Использовал его на одну ночь, как индульгенцию, для пьяного свидания, украшенного позолоченными обещаниями и грязными уловками. Я хочу тебя, сказал он. Только на одну ночь, должен был добавить он. Санеми знал, что это не имело бы большого значения. В любом случае он попал бы в ловушку. Гию мог бы сказать Санеми, что собирается выесть его сердце, и пока он улыбался, как тогда, Санеми последовал бы за ним в ад. Для этого есть слово, и это не ненависть. Оно щекочет задворки разума Санеми, раздвигая границы достаточно, чтобы проскользнуть внутрь, когда Санеми забывает забаррикадироваться. Он видит его, и он дышит им, и он отказывается озвучить его на испорченных струнах своего сердца. Это напряжение не осталось незамеченным окружающими его людьми. Масачика всю неделю бросал на него обеспокоенные взгляды, а Санеми их избегал. Он знаком с этой игрой в прятки; если он не хочет, чтобы его нашли, его не найдут. Рано или поздно он сдастся, но сейчас воспоминание всё ещё слишком свежо, чтобы сказать его вслух. Когда друзья и однокурсники приглашали его куда-то, Санеми соглашался гораздо чаще, чем обычно. Не потому, что он этого хотел, а потому, что это помогало ему отвлечься, хотя бы на несколько коротких часов. По той же причине он начал ходить в спортзал чаще, чем обычно, просто чтобы чем-нибудь себя занять. Всякий раз, когда он не мог уснуть, Санеми выходил из своей квартиры наружу на мертвые улицы, прокладывая шаги по окрестностям, пока подошвы его ног не начинали болеть, а его лёгкие не начинали гореть от мёрзлого воздуха и дурных мыслей. Предложений в почтовом ящике было больше, чем когда-либо. Санеми отклонял и пропускал их одно за другим, ссылаясь на одно плохое оправдание за другим, а затем в конце концов вообще перестал отвечать. Его немного коробило отказываться от лёгких денег, но не настолько, чтобы передумать; двух съемок с Хаширой более чем достаточно, чтобы удержать его на плаву на данный момент. И из-за постоянного бардака в голове Санеми действительно не понимал, сможет ли он ещё когда-либо идеально отработать на съемочной площадке. Потому что мысли о порно заставляли его думать о Гию, заставляли его думать о той ночи и последовавшем за ней утре, фактически уничтожая возможность его члена вставать. Настоящее позорище: эта ночь определенно входит в пятерку его лучших трахов, как на камеру, так и за её пределами. Гию, ублюдок, занял три места в этом топе из пяти. Он разрушил жизнь Санеми. Каждый день он боялся проснуться и получить электронное письмо от Хаширы. Боялся, что Узуй захочет, чтобы он и Гию снова снимались вместе, Санеми понятия не имел, что он будет делать тогда. Бюджет, который ему закладывали, только возрастал, и для Санеми наступил момент, когда сказать нет больше нельзя. Тем более, что он уже отказался от большого количества других работ. Так что, когда Узуй позовёт его в следующий раз, Санеми прикусит язык и скажет да. Это бомба замедленного действия, на которую Санеми посмотрел со стороны, используя только страх в качестве щита. Он может только надеяться, что как только таймер дойдет до нуля и взрыв разнесет все на куски, он справится с Гию. Но прошли дни, потом неделя, потом ещё и ещё, и Санеми начинал думать, что, может быть, он ошибся и следующего раза не будет. Если сам Гию сказал Узую больше не ставить их в пару, неудивительно, что Санеми ещё ничего не слышал. Отлично. Нет, даже лучше — хорошо. Супер. Как он и говорил, чем меньше Гию в его жизни, тем лучше. Будет лучше, если Санеми больше никогда его не увидит. И, как он и говорил, это не так просто. Потому что, даже если всё это было ошибкой, если Гию играл с его сердцем, если для них было бы лучше никогда больше не встречаться — Санеми всё ещё скучал по нему. В самой глубине души, где она болела больше всего, Санеми скучает по нему. Санеми справлялся с этим так же, как со всеми вещами. Связать и запереть за решёткой, где, как он надеялся чувство исчезнет вместо того, чтобы разъедать свою шаткую клетку. А если нет, он всегда может притвориться. Пока тикает таймер, тикает и жизнь. Санеми по-прежнему приходилось мириться с монотонным кругом повседневной рутины, например, ходить на занятия, вести себя так, как будто ничего не произошло, и, как это случилось в эту пятницу днем, изображать личного шофёра перед своим братом и тремя его неблагодарными друзьями. Иноске постоянно двигался, Зеницу постоянно ныл о том или ином, а Танджиро только разжигал конфликт там, где пытался сохранить мир. Санеми уже пришлось несколько раз вручную поднимать окно, прежде чем Иноске получил бы шанс высунуть весь свой торс из машины. В какой-то момент Санеми услышал: кто-то рылся в заднем кармане его кресла, разбрасывая по полу пластиковые бутылки с водой и старые журналы. Танджиро извинился за того, кто устроил беспорядок, и начал его убирать, только чтобы снова отвлечься из-за того, что Иноске ударил по стеклу и обвинил проезжающую машину в том, что она «…вызвала нас на бой насмерть». На каждый красный сигнал светофора вся машина раскачивалась, неприятные движения вперед и назад подталкивали Санеми всё ближе и ближе к его пределу. Он уже шесть раз оглядывался назад, кричал как минимум в два раза больше и вот-вот у него лопнет крупный кровеносный сосуд на лбу. Каждый раз, когда он, блядь, соглашался возить эту разношёрстную команду детей, ему требовалось меньше минуты, чтобы пожалеть о своем решении. И каждый ёбаный раз он клянется себе, что это последний раз, когда он занимается этим дерьмом. Черт, он так близок к тому, чтобы вышвырнуть их всех — даже Танджиро — и заставить пройти остаток пути пешком. Только Генья как-то сносно сидел на пассажирском сиденье так тихо и спокойно, как только мог, пока его друзья буквально устраивали бурю на расстоянии вытянутой руки. Но даже он не мог позволить Санеми мариноваться в одиночестве. — Эй, Неми. Ты ничего не делаешь сегодня вечером, верно? Санеми покосился на него с подозрением. — Возможно. С надеждой Генья повернулся к нему лицом, чтобы озвучить следующее предложение:  — Когда мы доберёмся туда, ты должен зайти с нами внутрь. Может быть, захватить немного еды? Я уверен, Танджиро бы… — Ах, да! — Танджиро отвлёкся от драки, чтобы втиснуться между двумя передними сиденьями. — Я знаю, что мама и Незуко опять наготовили больше, чем мы все сможем съесть. И все будут рады видеть тебя, Санеми! В прошлый раз Генья сказал нам, что ты должен быть где-то в другом месте, но если ты свободен, н… — Пристегни свой сраный ремень безопасности! — рыкнул Санеми. — Ах! Извиняюсь! — Танджиро взвизгнул и исчез на своем месте. Раздался глухой удар, вероятно, чья-то голова ударилась о что-то столь же твердое, после чего последовал пронзительный крик Зеницу и маниакальный смех Иноске. Между сиденьями снова появился Танджиро, всё ещё без ремня безопасности. Санеми приготовился снова упрекнуть его, а также пригрозить остановить машину посреди дороги, если двое других не успокоятся, но Танджиро возобновил разговор, прежде чем он успел сказать хоть слово. — Это всего лишь небольшой званый ужин, — сказал он сквозь грохот. — Супер низкий уровень стресса. Это будет весело. Ну давай же! Зная семью Танджиро, вероятно, были приглашены все в радиусе пяти миль. И еды, наверное, хватит не на одну, а на несколько деревень. Это ещё один способ отвлечься. Санеми должен попробовать их все. — Если нет, то ты слабак! — кукарекнул Иноске с заднего сиденья. — Неудачник! Трус! Пиз… — Он собирается убить тебя! — завопил Зеницу, хватая Иноске за воротник, чтобы толкнуть его лицом в спинку пассажирского сиденья. Санеми был благодарен, по крайней мере, до тех пор, пока Иноске не начал бить воздух кулаками, в опасной близости к тому, чтобы ударить Санеми апперкотом в челюсть. — П-ППРИЖМИСЬ! — это так небезопасно. Чудо, что их ещё не остановили. — Ты обещал, помнишь? — продолжил Генья. — Нихуя не обещал. — Пожааалуйста? — Танджиро снова приблизился, кладя подбородок рядом с подголовником Санеми и глядя на него своими фирменными щенячьими глазами Камадо через зеркало заднего вида. Санеми не мог этого вынести. — Большое пожалуйста? Большое красивое пожалуйста в сахаре? — Ладно. Ладно! — сдался Санеми. — Просто нахрен завалитесь или я… — Отлично! — Танджиро просиял. И добавил, уже Генье, — это было проще, чем я думал! Генья, занятый уклонением от яростных кулаков Иноске, изо всех сил пытался что-нибудь ответить. В конце концов, Иноске сменил тактику с ударов кулаком по воздуху на попытки оторвать Зеницу от него. — Это… хорошо, — сказал Генья, оправившись. — В последнее время ты выглядел очень напряжённым. Санеми почти рассмеялся. «Напряженный» — это самый мягкий способ охарактеризовать его состояние. — На учебе загрузили, да? — Реально. Освободившись, Иноске мстительно взревел и тут же схватил Зеницу за шею. — СПАСИ МЕНЯ, ТАНДЖИРО! Вздохнув, Танджиро оторвал подбородок от сиденья Санеми и вернулся к контролю ущерба. — ХА! Насколько сложным может быть колледж? — вставил Иноске, полностью игнорируя законный страх Зеницу за свою жизнь. Санеми был удивлён, узнав, что тот все это время следил за разговором. — Держу пари, ты просто маленький дурачок! СЛАБАЧОК! — Я СКАЗАЛ, ОН УБЬЕТ ТЕБЯ! — ПУСТЬ ПОПРОБУЕТ! Вот и все. Санеми повышает голос до максимально возможной громкости и кричит: — ДА СИДИТЕ ВЫ НАХУЙ СПОКОЙНО БЛЯДЬ! Это работает — в течение трёх секунд. После того, как первоначальная волна шока прошла, хаос вернулся так же быстро, как и ушёл. Генья сказал ему не ругаться, Танджиро разразился извинениями, Иноске потребовал, чтобы Санеми встал и вышел с ним, а Зеницу звучал так, будто начал плакать. Санеми просто скрипел зубами и пытался держаться. Они, наконец, выехали на улицу Танджиро, его дом был уже близко, и когда Санеми добрался до их подъездной дорожки, он мог поклясться, что никогда раньше не был так рад видеть этот дом. — Спасибо за поездку, Санеми! — прощебетал Танджиро, когда Санеми припарковал машину. — Все живо выметайтесь наружу! — Ура! Наружу! НАРУЖУ! — Зеницу бросился к двери, толкая её с такой силой, что все вывалились на подъездную дорожку. Затем он молниеносно помчался к дому, завизжав, когда понял, что Иноске его догоняет. Танджиро и Генья следовали за ними в обычном темпе, неторопливо болтая, как будто те двое себя каждый день готовы убить. По всей вероятности, так оно и есть. Всё ещё на водительском сидении Санеми откинул голову назад на добрую минуту и сосредоточился на своём дыхании и благодарил всех богов, которые могли его услышать, за то, что они добрались до места в целости и сохранности. Придя в себя, он вышел из машины и запер двери, прежде чем присоединиться к маленьким дикарям у входа. Когда Санеми добрался к ним, Танджиро держал для него входную дверь открытой. — Ну вот, добро пожаловать! Чувствуй себя как дома. Все за мной! — с этими словами Танджиро побежал на кухню, за ним быстро следовал Иноске, тащивший за собой Зеницу, который упирался. Рассеянно Санеми стянул туфли и подтолкнул их к остальной обуви. В его ушах до сих пор звенело от абсолютной цирковой поездки на машине, когда он вышел из прихожей в гостиную. А там, у дивана, с курткой через руку стоял Гию. Они заметили друг друга одновременно. Треск саспенса, пульс перед автокатастрофой. Санеми видел, как его жизнь пронеслась перед взглядом, и глаза Гию распахнулись так широко, что это выглядело бы комично, если бы не обстоятельства. Санеми сошел с ума. Это единственное объяснение того, почему он видит Томиоку Гию в самом последнем месте, где тот должен быть. Первое, что сказал Санеми, когда обрел голос: — Какого хрена ты здесь? Гию сглотнул; Санеми проследил, как его горло пульсировало от этого движения. Его шея выглядела нетронутой, на нем не осталось и следа Санеми. В остальном он выглядел точно так же, как в прошлый раз, когда они стояли под одной крышей. Вплоть до его глаз, пропитанных паникой и тихим недоверием. Санеми ничего не понимал. Часть его всё ещё думала, что у него галлюцинации, пока кто-то другой не выкрикнул имя Гию и Санеми не осознал, что да, человек, стоящий перед ним, так же реален, как и он сам. Этот кто-то — Танджиро, на этот раз один. Он остановился у ног Гию, живым барьером между ним и Санеми, но слишком низкий, чтобы закрыть ему обзор. — Боже мой, это действительно ты! Незуко только что сказала мне, что ты здесь, но я должен был убедиться сам. Я так рад, что ты… Гию? — заметив, что Гию не посмотрел на него, Танджиро сделал шаг назад и проследил линию взгляда Гию через комнату до Санеми. — Вы двое знаете друг друга? — спросил он наивно и безобидно. Он впился прямо в рану, всё ещё свежую и воспалённую, оживляя боль, которую, как думал Санеми, он уже похоронил под землей. — Нет. Санеми был тем, кто это сказал. Он солгал, чтобы не слышать, как это делает Гию. Он солгал, но тут же пожалел об этом, потому что то, как исказилось лицо Гию, было в тысячу раз хуже, чем сказать правду. А Гию… Гию не имел права так на него смотреть. Как разбитое сердце, поцарапанное стекло и разорванные легкие. Так полон горя, что Санеми начал задаваться вопросом, не перепутал ли он все это, и это он разрушил всё, а не Гию. Если у кого-то и должно быть такое выражение лица прямо сейчас, так это у Санеми. Не Гию. Ты не имеешь права, хотел сказать ему Санеми. Ты не можешь выбросить меня, как мусор, а потом притвориться, что потерял что-то на вес золота. Ты не заставишь меня чувствовать себя плохо, когда это _ты_ все испортил. Хотел ли Гию, чтобы он сказал да? — Ох, ладно. Извините, что предположил! Ну, это Гию, друг нашей семьи. Гию, это Санеми, старший брат Геньи. Тоже свободен, — Танджиро подмигнул, слегка толкая Гию локтем, в блаженном неведении об их истории. Санеми почувствовал себя так плохо, будто его сейчас стошнит. У Гию хватило наглости отвести взгляд и ума хранить молчание. Он закусил губу, и Санеми тоже пришлось отвести взгляд. Ошибка ошибка ошибка Почувствовав напряжение в воздухе, Танджиро отступил. — Перегнул палку? Извиняюсь. Просто шучу. В любом случае, Гию, это была целая вечность! Как твои дела? Санеми не задержался достаточно долго, чтобы услышать ответ Гию. Он мог бы согласиться остаться, но это при условии, что он получит то отвлечение, которое ищет. Если та самая причина, по которой ему нужно отвлечься, находится здесь, это делает его соглашение недействительным. Санеми всё равно, насколько это грубо. Он вышел. Ему просто повезло, что, когда Санеми повернул обратно тем же путем, откуда пришёл, он наткнулся на своего брата, стоящего в дверном проёме. Он не был уверен, сколько Генья видел, но, судя по выражению его лица, он был там с того момента, как Санеми и Гию увидели друг друга. Когда Санеми достиг дверного проёма, Генья не сдвинулся с места. — Сдрисни, — сказал он, раздражаясь с каждой секундой. Он мог чувствовать, как мурашки бегут по его спине, от пространства между лопаток по всей спине, когда Гию смотрел, как он уходил. Всё в Санеми кричало, чтобы он держался как можно дальше от Гию, но Генья не двигался. Он хмуро посмотрел через плечо Санеми и спросил: — Что это было? — Не твое дело, — пробурчал в ответ Санеми. Взгляд Гию начал жечь, острым лезвием вонзаясь под кожу. — Правда? — Генья звучал раздраженно. Санеми хватило. — Это второй раз, когда ты ведешь себя так, как будто этот парень — твой… — Я пошел. — Он протиснулся мимо Геньи, который не оказал особого сопротивления. Он прав в своем желании объяснений, но сейчас не место и не время их давать. Снаружи Санеми всё ещё не мог взять себя в руки. Он выстроил дистанцию между собой и Гию, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы снова сшить себя воедино, но всё, что у него получилось, это порвать ещё больше по швам. Не имея настроения готовить для себя, Санеми заказал еду на вынос и провёл остаток ночи, запершись в своей комнате, глядя в окно и считая машины, катившиеся по улице внизу. Он продолжал смотреть на свой телефон, не зная, чего ожидал, пока тот не начал звонить. Звонок его не удивил, как и имя, мигающее вверху экрана. Схватив его со стола, Санеми снова сел на кровать и взял трубку. — Алло. — Эй, — ответил Генья, из него вырвался выдох со свистом, когда он плюхнулся на диван. — Я только что пришёл домой. Наверное, съел слишком много, но Танджиро продолжал подкладывать всем добавки. Я потерял счёт тому, сколько тарелок у меня было. — Весело, — невозмутимо ответил Санеми. — Ага. Супер весело, — сказал Генья. — Нет, но на самом деле. Я хорошо провёл время. Санеми просто хмыкнул, уже на взводе. Он понял, что Генья звонил не просто для того, чтобы подвести итоги вечера. Речь идет о Санеми и о том, что он скрывал, последствия чего проявились прямо на глазах Геньи в этот же день. Потолок должен был рухнуть. С самого начала Санеми знал, что не сможет вечно хранить свою тайну от Геньи, но он думал, что покончит со всей этой порнографией до того, как она станет слишком очевидной. Опять же, он не ожидал Гию, так что Санеми вряд ли стоит удивляться тому, что всё обрушилось на него. — Я хотел поговорить с тобой об… о, подожди. Подожди. Слышен приглушенный звук чьей-то речи, восклицание, потом ещё один голос. Генья отдалил телефон, чтобы ответить, но оставил достаточно близко, чтобы Санеми мог слышать, что он сказал. — Да, это он. Дай мне минутку и ты сможешь поздороваться, хорошо? Далее последовали приглушенные голоса, неразборчивые, но явно подавленные, затихающие, когда Генья уходил в другую комнату и закрывал за собой дверь. — Извини. Все хотят знать, когда ты собираешься приехать. — Э-э, я планирую это. Скоро. Возможно, в следующие выходные. — О, отлично, — сказал Генья. Последовало короткое молчание. — Так… — Так. — Что с тобой происходит? Санеми мог продолжать лгать. Хотя сегодняшнее происшествие определённо вызвало большие подозрения, Генья не из тех, кто будет вытаскивать из него признание. Он мог солгать. Продолжить притворяться. Но он не будет. Ходьба на цыпочках вокруг объекта только напрягает их обоих, усложняет продвижение вперед и потенциально может вбить клин между ними. Кроме того, это начинает приближаться к тому же моменту, когда он сломался и сказал Масачике. Кляп вверх. Сердцебиение Санеми сходило с ума, скакало повсюду. Он подумал, что его может покрыть холодный пот. — Это как-то связано с Гию, верно? Да, Гию часть этого. Но чтобы рассказать о Гию, Санеми нужно погрузить брата в контекст. В частности, он должен рассказать, где он впервые встретил Гию. Генья достаточно взрослый, чтобы справиться с этим по-взрослому, но это не облегчало страданий Санеми. Начинать — всё равно, что вырывать зубы. — Хорошо, эм. Да, это так. Но сначала я должен сказать тебе… я… я… гм, со стороны я… я с… — Я знаю! — воскликнул Генья, прежде чем Санеми успел закончить. — Гм. Ты не должен проговаривать это. Я знаю. — Ты, — Санеми на самом деле встал со своей кровати, стреляя так быстро, что у него кружится голова. — Ты что? — Я знаю… — Кто сказал тебе? — Никто! Не напрямую. Все сложно. Я узнал от одного из моих друзей, но… — Который из них? Генья колебался. — …Танджиро. Танджиро? Танджиро? Значит ли это, что пока Санеми вёз их к себе домой, Танджиро точно знал, что делал? Не может быть. Санеми был достаточно осторожен, чтобы даже его брат месяцами не мог узнать об этом. Дерьмо. Дерьмо. Это очень хуёво. — Чёрт, что? Как? — О тебе он не знает, — бормочет Генья. — Я же говорю: это сложно. Дай мне объяснить, хорошо? Начав ходить по комнате кругами, Санеми сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.  — Отлично. Расскажи всё. С облегчением Генья объяснил. Это случилось в тот день, когда они увидели Гию в той закусочной. Точнее, это произошло сразу после того, как Генья вошёл в обиталище Камадо. Прибыв последним, он обнаружил, что его друзья уже ждали его на кухне и болтали о чём-то за обеденным столом. Генья передал им привет от Санеми, затем открыл коробки с пиццей и взял тарелку для себя. Когда все сметали кусок за куском с жирного картона, Танджиро сказал ему передать спасибо за еду и спросил, как дела у Санеми. Пожав плечами, Генья сказал: — Хорошо, наверное, — и сел. Это переросло в расспросы о младших Камадо и брате Муичиро, которые затем перешли в разговоры о братьях и сестрах. Муичиро сетовал на то, что им приходится жить в одной комнате, Генья рассказывал о своём экстремальном совместном с братом опыте, а Иноске громко и гордо радовался, что он единственный ребенок. Зеницу спросил Танджиро, хотел ли он когда-нибудь иметь старшего брата или сестру, на что Танджиро ответил, что он чувствует себя так, будто у него уже есть. Грызя тянущийся сыр, Муичиро перевел туманные глаза на Танджиро и пробормотал: — Кто? Как и большинство вещей, Танджиро рассказывал это просто и весело. В детстве его семья была очень близка со своими бывшими соседями, которые переехали пару лет до того. Танджиро часто играл во дворе с их младшим сыном Гию и таким образом рос вместе с ним. Несмотря на разницу в возрасте и замкнутый характер Гию, они продолжали оставаться близкими в его подростковом возрасте и позже. Однако после выпуска Гию становился все более и более отдаленным, ускользая прочь, как бумажный кораблик, дрейфующий по реке. Хотя они физически не виделись больше года, Танджиро считал его одним из своих самых близких друзей и, по его словам, старшим братом. Во время разговора Танджиро вытащил свой телефон в поисках изображения. Он сказал: — О! Вот хорошая, — и положил телефон на стол, чтобы показать им всем. Генье невероятно повезло, что он выбрал место рядом с Танджиро, потому что иначе тот бы заметил, как изменилось его лицо. Все остальные, занятые картиной, не обратили на него внимания. Это было старое фото, сделанное, когда Танджиро еще учился в средней школе. Он сидел, улыбаясь, между двумя более высокими мальчиками, обняв их за плечи, и один из них сразу же привлек внимание Геньи, потому что видел то же самое лицо — ну, более взрослую версию, но безошибочно того же человека — меньше часа назад. Это был тот самый человек, который отшатнулся от его брата, как от чумы, который знал его по какой-то «работе», понять что-то про которую для Геньи было невероятно трудно. Гию казался долговязым и неловким на фотографии, его лицо застыло между улыбкой и гримасой от вспышки. Однако на телефоне Танджиро они казались ярче в этот мимолетный момент из прошлого. Мальчик с другой стороны от Танджиро был другого склада. В отличие от Гию, он излучал уверенность, губы скривились в очаровательной ухмылке, из-за которой рваный шрам на правой стороне лица сморщился. А вообще фото было милое. Дружба между ними тремя была видна даже с экрана телефона, они были сбиты вместе, как горошины в стручке. Потрясенный, Генья попытался уследить за тем, на что перешел разговор после того, как Танджиро закрыл свой телефон и убрал его. Больше всего он восхищался циничным юмором вселенной и её любовью втягивать его в свои маленькие игры. Позже, когда все остальные переместились в гостиную, готовясь к фильму, Танджиро остался, чтобы разобраться в беспорядке. Генья быстро предложил ему помощь, а пока они собирали грязные тарелки и выкидывали все промасленные салфетки в мусорку, осмелился спросить: — Итак, ты и тот парень, Гию… Вы больше не близки или…? — О, нет! — Танджиро серьезно покачал головой. — Я всегда стараюсь быть с ним на связи, но с тех пор, как он уехал, мне трудно поддерживать контакт. Вот почему я очень постараюсь убедить его приехать в ближайшее время, чтобы наконец-то представить его всем вам! Он отличный парень, правда. — Уверен, что да, — ответил Генья. Заметив возможность, он спросил, — итак, а чем он занимается? Танджиро поставил мусорное ведро, посмотрел на него с вполне обычной улыбкой и сказал: — Порно! И Генья уронил на пол тарелки, которые держал в руках. К счастью, они не были керамическими и поэтому не разлетелись на миллион осколков при ударе. Генья наклонился, чтобы снова собрать их, его сердце колотилось со скоростью миля в минуту, а когда он снова выпрямился, Танджиро с любопытством посмотрел на него. — У тебя с этим проблемы? — спросил он. — Это необычно, конечно, но у него есть на то свои причины. В любом случае, даже если бы он этого не делал, мы никого не стыдим за такую работу. Правильно? — П-правильно, — запнулся Генья, и ему пришлось отвернуться со своей беспорядочной стопкой тарелок, чтобы не уронить их снова. Это было последнее, что они говорили об этом. Танджиро продолжил как ни в чем не бывало, Генья попытался последовать его примеру, и вечер завершился их обычным фильмом. Санеми, вернувшись в настоящее, мог сказать, что у него определенно не было нервного срыва. — Пожалуйста, скажи мне, что ты ничего не сказал Танджиро. — О чём? — Обо мне! — Конечно нет! О тебе речь вообще не шла. — Боже, — простонал Санеми, продолжая ходить взад-вперед. — Блядь. Я так старался держать это в секрете. — Ага. Ты хорошо поработал. Никогда бы не догадался. — И ты никогда не думал сказать мне что-нибудь об этом? Это ты знал? — Я подумал, знаешь… Ты расскажешь мне в свободное время. Если ты вообще решишь мне рассказать. Полностью опустошенный, Санеми наконец снова сел. — Это отстой. — Не волнуйся, я не думаю о тебе хуже и все такое! И я никому не скажу. — Лучше бы тебе, блять, помалкивать. Генья вздохнул с сочувствием. — Да, Неми. Обещаю. — Хороший мальчик. — Могу я, эм, задать один вопрос? Санеми просто положил голову на руки и издал звук полной капитуляции. — Думаю, я знаю почему, но... Ты действительно в порядке на этот счёт? Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что должен делать что-то, чего не хочешь делать только из-за денег. Я мог бы помочь или что-то в этом роде… Санеми был уверен, что Генья смог бы, но об этом не могло быть и речи. С тех пор, как их отец умер, их мама трудилась день и ночь, чтобы найти средства, чтобы прокормить их всех. Каждая копейка имела значение и по сей день имеет значение. Будучи двумя старшими, Санеми и Генья делали всё, что могли, чтобы помочь, и, как бы тяжело ни было сейчас, Санеми никогда бы не подумал о том, чтобы попросить свою семью о какой-либо форме финансовой помощи. Его работа — поддерживать их. Если между ними когда-либо и текут деньги, они идут из кармана Санеми в их, а не наоборот. Кроме того, он уже несколько месяцев на этом пути. Как и на любом пути, он сталкивается с неровностями, но не было ничего достаточно серьезного, чтобы сбить его с дороги. — Да, нет. Я имею в виду — всё нормально. Очевидно, я собираюсь получить настоящую работу, когда закончу учебу. Но сейчас я в порядке. Я не чувствую принуждения, ничего подобного. Это просто временно. — Хорошо. Просто хотел убедиться. — Ты просто сосредоточься на себе, хорошо? Ты, мама и другие. Не беспокойся обо мне. — Ты же знаешь, мы всегда будем волноваться за тебя, — сказал Генья. Затем, не оставляя Санеми места для возражений, он продолжил, — я знаю, что уже задал один вопрос, но можно ещё один? Санеми был почти уверен, что знал, какой дополнительный вопрос имел в виду Генья, но всё равно решил ему угодить. — Круши. — Что за кошка пробежала между тобой и Гию? И он оказался прав. Именно этот. — Никакой кошки. — Тогда что это? Кажется, ты действительно его ненавидишь. — Это не ненависть. Не ненависть. Что-то ещё, что-то вроде… — Мне особо нечего сказать, — торопливо добавляет Санеми, стараясь не доводить эту мысль до конца. — Он мне немного нравится. Мягко сказано, но Генье не нужно знать, как низко пал Санеми. Резкий вдох. — Ты... — Но он не хочет иметь со мной ничего общего. Ошибка новичка, — Санеми рассмеялся, намереваясь поднять настроение, но смех вышел таким задушенным, что получилось ровно наоборот. — Значит, когда нравятся коллеги — это нормально? — Нет, — сказал он. — Я просто идиот. — Ой, — Генья сделал паузу. — Если тебе от этого станет легче, Гию всю ночь был в расстройстве. Внезапно почувствовав невероятную тяжесть, Санеми опустил подбородок на грудь. Он снова засмеялся, тихо. — Да нихрена. Просто он всегда такой. — О, серьёзно? Потому что я говорю, настоящая хандра. Например, ковыряться в еде, так и не съев её, в унынии. Даже Танджиро не смог его расшевелить. Вот каким он был угрюмым. Санеми фыркает, подняв лицо к потолку. — Перестань нести чушь. — Что, не убедил? — Нихрена. — Ладно, ладно, — сказал Генья, и по его голосу Санеми понял, что он пытался не рассмеяться. — Что ж. Я просто хотел узнать, как ты. И я рад. Что ты решил мне сказать, я имею в виду. Не странным образом. Просто... — Я понимаю, — прервал его Санеми, избавляя своего неловкого братца от попыток выразить свою поддержку. Неловко это или нет, но Санеми знал, что у него добрые намерения. — Спасибо. Они разговаривали ещё десять минут, прежде чем Генья передал трубку младшим, тем, кто ещё не спал. Они переговаривались друг с другом, Санеми изо всех сил пытался отличить конец одного предложения от начала другого, пока им тоже не пришла пора ложиться спать. Как только он положил трубку, Санеми упал, раскинув руки по обе стороны от себя, и кинул телефон куда-то вправо. Он проклянет себя на следующее утро, когда не сможет найти его среди простыней, но сейчас ему просто нужно лежать, дышать и изо всех сил стараться забыть. И он не смог. Даже когда он закрыл глаза, Гию был под веками, как пламя под покровом тьмы. Куда бы ни посмотрел Санеми, он всегда был там, неизбежная вспышка в его подсознании. Рядом с ним сидело это слово, щекочущее в глубине сознания Санеми, противоположное ненависти. Матрас под его пальцами был прохладным. Как бы он ни копался в его непрекращающемся холоде, доказательстве того, что он один в своей постели, жар другого тела не возвращался.