uh huh, honey

      Когда в поле зрения появился фасад студии, незнакомое чувство проникло в желудок Гию. Он бы выдал это за дежавю, но никогда ещё он не подъезжал к этому зданию с таким опасением.       Всё ещё глядя вперед, Шинобу убрала руки с руля и положила их себе на колени.       — Гию. — Завуалированное предупреждение, скрытое под её обычным умиротворяющим голосом. — Последний шанс.       Последний шанс отступить. Соскочить и спасти себя от последствий сегодняшнего дня.       Гию ценит её за то, что она дала ему возможность, даже если этой возможности на самом деле не существует.       В идеальном мире у него была бы свобода струсить прямо сейчас. В реальном мире, сгорбившись в своей машине перед дверью студии, на которой он должен сниматься сегодня, уже слишком поздно.       Однако он думал об этом. Как много бы он ни думал о том, чтобы снова оказаться на съемочной площадке с Санеми и о том, как всё может пойти не так — всё равно просыпался в холодном поту и со стояком между ног. Но после всех своих сомнений и всех своих метаний Гию так и не взял трубку, чтобы позвонить Узую и сказать ему, что он не может смириться с этим. Так что отступать сейчас, когда все уже выкроили время, чтобы приехать сюда и участвовать в процессе съемок, было бы более чем по-хамски.       — Я сделаю это.       Шинобу вздохнула, звук наполнил всю машину. В последнее время она часто так делала.       Наконец она повернула голову, чтобы посмотреть Гию в глаза, изучая его лицо с собственной напряжённой миной; это значило, что ей было что сказать. В конце концов, это осталось невысказанным.       Пинком открывая дверцу машины, Шинобу чирикнула: «Тогда погнали», и на этом всё. Вместе они шли по тротуару к входу в здание, где Гию был больше раз, чем он может сосчитать: Шинобу впереди, а Гию отставал на шаг.       Вестибюль так же безупречен, как он помнил. Яркое напоминание о том, что пока он застрял в подвешенном состоянии, остальной мир продолжал жить.       — С возвращением, Томиока-сан, Кочо-сан. — Каната, их верный секретарь, поприветствовал их идеальной улыбкой. Всегда приветлива, независимо от ситуации. Гию не знает, как она это делает, но хотел узнать её секрет. — Приятно снова видеть вас обоих. Я рада сообщить вам, что мы идём по расписанию на съёмку ровно в три часа. Никакой спешки; не торопитесь, чтобы подготовиться, а затем отправляйтесь в наш основной съемочный павильон. Все там готовы начать, как только вы и ваш партнер будете готовы. Сможете найти свою гримерку самостоятельно?       Гию кивнул.       — Великолепно. Я сообщу Узуй-сану, что вы прибыли. Зовите меня, если что-нибудь понадобится.       После очередного кивка Гию Каната снова улыбнулась и подняла руку к переговорному устройству. Шинобу взяла Гию за локоть и повела его в коридор справа от них, вплоть до личной гардеробной, которую он использовал с тех пор, как они начали работать здесь около года назад.       Там, с рукой Гию на дверной ручке, Шинобу один раз сжала его локоть, прежде чем отпустить.       — Сейчас я заполню твои документы, хорошо? — она подняла руку, чтобы посветить телефоном на Гию. — Напиши, если что-то случится.       — Да, мама, — сказал Гию, позволяя легкой улыбке появиться на его губах, когда Шинобу закатила глаза и шлёпнула его по руке, прежде чем уйти.       Как только она повернула за угол, его улыбка испарилась, как капля дождевой воды на выжженном солнцем асфальте. Гию повернулся лицом к двери, покрутил ручку между пальцами и ввалился в комнату.       Внутри царила рутина. Это как спусковой крючок — вид этих стен, которые он знает почти так же хорошо, как стены своей спальни, освобождает его разум и заставляет его конечности двигаться в соответствии с чистой мышечной памятью.       Во-первых, подготовка. Гию вынул из кармана телефон и положил его на ближайший стол, а затем направился в угол комнаты, возле душа, и открыл ящик, чтобы взять все, что ему понадобится. Затем он снял с себя всю одежду ниже пояса, вымыл руки и без энтузиазма завершил приготовления.       Во-вторых, гардероб. Единственный предмет одежды, висящий на вешалке, — это пара узких трусов-боксеров, только что из упаковки, тёмно-серого цвета с черным поясом, контрастирующим с бледностью его кожи. Гию смотрел на них на секунду дольше, чем необходимо, стиснув челюсти, затем потянулся, чтобы снять их с вешалки. Он чувствовал, как его глаза моргают, когда он скользил ими вверх по ногам, один раз щелкая поясом по коже, чтобы проверить посадку. Идеально, как всегда. Учитывая то, как часто он снимается в видео Хаширы, неудивительно, что у них есть его размеры с точностью до миллиметра.       Закончив, Гию взял бутылку воды из мини-холодильника и сел на подлокотник дивана, пассивно потягивая воду, читая мелкий шрифт плаката, украшающего стену рядом с ним.       Ты не обязан этого делать , было первое, что сказала Шинобу после того, как сбросила на него бомбу той ночью.       Утонувший в кушетке в своей кромешной тьме после самого длинного дня в своей жизни, Гию был не в том положении, чтобы принять решение. Итак, с раскалывающейся головой он сказал Шинобу, что подумает и даст ей знать с утра, как только его мысли прояснятся.       Но Гию уже знал конечный результат: он возьмется за работу и доведет её до конца, похуй на все опасения.       Это может вывести его из кризиса или загнать в него так далеко, что ему придётся бросить этот бизнес и найти другой способ зарабатывать на жизнь. Обоюдоострый меч, приставленный к его горлу с обещанием пролить кровь. Каким бы ни был исход, Гию пришлось идти на риск. Он загнал себя в этот угол: пора бы ему вытащить себя.       Итак, на следующее утро он написал Шинобу простое сообщение: «Я сделаю это» .       Потом она прислала ему сценарий. Каждое слово было труднее читать, чем предыдущее, и к концу Гию был уверен, что Санеми отвалится в течение двадцати четырех часов. На самом деле, если Санеми и не сдался, то тошноты, накопившейся внизу живота, было почти достаточно, чтобы сдался Гию.       Но он остался на борту, застряв на палубе корабля, который, как он не был уверен, всплывет или затонет, когда дело дойдет до толчка, молясь всем, что у него было, чтобы он никогда не покинул порт. Каждый час проверял его почтовый ящик на наличие писем, которые начинались бы со слов «Извините, что вынуждены вас информировать… » и заканчивались бы списком альтернативных актеров, которые могли бы исполнить эту роль вместо этого. Одержимо следил за своим телефоном, вскакивая каждый раз, когда он издавал сообщение или звонил при звонке. Ждал отмены, так что был уверен, что Санеми откажется.       Только он этого не сделал.       Окончательный контракт всё ещё был заключен, за ним последовал график, документы и всё, что подтверждало, что Санеми снова согласился работать с ним, как будто ничего не произошло. Как будто Гию не разрушил их отношения, не разбил кувалдой то, что начало расти между ними.       День за днём Гию ждал, пока не наступило утро съемок, и он понял, что ничего не изменилось и что он действительно собирается снова сниматься с Санеми.       Гию хотел позвонить ему. Вбить его номер в свой телефон, позвонить ему и спросить почему . У него были возможности, но не сила воли. И правильно, если быть честным.       Не то чтобы это имело значение. Гию казалось, что он наблюдал за своей жизнью через экран, события проносились мимо него в кинофильме с сюжетом, который он бессилен изменить.       Стук в дверь спас его от ловушки его мыслей.       — Открыто, — крикнул Гию. Он вскочил с дивана, закрыл бутылку с водой и оставил её на столе.       Дверь слегка приоткрылась, обнажая один широкий зеленый глаз, прежде чем толкнуться вперед ровно настолько, чтобы впустить одну Мицури Канроджи в комнату.       И в-третьих, макияж.       — Привет! — сказала она как можно веселее и поспешила закрыть за собой дверь. — Ах… извини! Надеюсь, ты не слишком долго ждал!       — Нисколько.       — О, хорошо! — Мицури оживилась, но из-за того, что она всегда выражала свои эмоции прямо на лице, Гию мог различить дрожь в её улыбке и неуверенность в глазах.       Он не знал, почему она так нервничает, но не спросил. Просто сел на стул перед туалетным столиком, как обычно, и ждал, когда Мицури подойдет к нему сзади. Приблизившись, она положила руки на плечи Гию, дважды похлопала его и лучезарно посмотрела на него через зеркало.       — Это не должно занять много времени, правда? Сегодня мы собираемся выглядеть естественно, так как вы… Ну, я думаю, ты уже знаешь, так что я не буду надоедать тебе, повторяя это снова и снова.       Не дожидаясь ответа (не то чтобы он у Гию был готов), Мицури потянулась, чтобы убрать волосы с лица. Затем она приступила к работе, аккуратно и эффективно, как и всегда, используя больше консилера, чем обычно, чтобы скрыть темные пятна под его глазами от бессонных ночей и изматывающих дней.       Через несколько минут она спросила:       — Ты в порядке?       — Ага, — солгал Гию.       Сделав паузу, Мицури отступила назад и хмуро посмотрела на него, щеки надулись от напряжения.       — Ты слишком много работаешь, понимаешь? Иногда можно сказать нет.       — Я не могу отказаться от работы прямо сейчас, — ответил Гию. — Не знаю, говорила ли тебе Шинобу, но… На самом деле её нет.       Мицури снова взяла кисть и наклонилась к лицу Гию.       — Поверни подбородок сюда.       Гию двинулся в соответствии с указаниями, замирая, когда Мицури осторожно провела мазком по уголку его глаза. Удовлетворившись, она отпустила его, вытерла кисточку и прочистила горло.       — Я слышала кое-какие слухи, но я всегда отношусь к таким вещам с недоверием.       Вопреки самому себе, Гию почувствовал, как его желудок опускается на пол. Он не должен обращать внимания на сплетни. И он не обращает. Никогда не обращал.       И всё же он здесь, сидит и бодрится всего за несколько минут до того, как ему нужно выйти и сниматься, и задается вопросом, какие истории про него рассказывают.       Гию знает, что люди говорят о нём. Как бы он ни пытался самоизолироваться и как бы он ни пытался это отрицать, он не никто. Внезапный рост и резкое падение его производительности, связанные с Санеми, несомненно, сейчас являются горячей темой в нескольких кругах близких людей.       Это далеко не приятное чувство, но Гию ничего не мог с этим поделать. Он мог только смотреть на себя через зеркало, пока дыра в его желудке расширялась, расширялась и расширялась, едва ли не угрожая поглотить его целиком.       — Ничего, правда! — торопливо оговорилась Мицури. — Ты же знаешь, как это бывает — люди будут болтать о чем угодно. Подожди несколько дней, и они перейдут к чему-то новому.       Она была права, и Гию хотел бы сказать, что это сводило на нет все его тревоги, но это не так. Не в силах смотреть на себя больше секунды, Гию перевёл взгляд со своего отражения на стол, сияющий от десятков белых огней, окружающих зеркало.       Желая сменить тему, Гию спросил:       — Э-э… ты уже видела Шинадзугаву?       — Хм? О, Санеми? Да, конечно! Он пришел сюда немного раньше тебя, поэтому я пошла к нему первым. Он готов для тебя.       Пока Мицури наносила последние штрихи, Гию перестал искать, что ещё сказать, хотя и не очень старался. Она собрала косметику, выбросила использованные салфетки в мусорное ведро и ушла с успокаивающей улыбкой и легким ободрением.       Гию колебался ещё мгновение или два, теребя рукав своего халата и закусывая губу до боли, прежде чем взглянуть на часы и вздохнуть. Он достиг конечной точки.       Выйдя из безопасности своей гримерки, Гию направился на съёмочную площадку.       С надвигающимся ужасом, нависшим над ним, это было немного похоже на то, как будто он встал на ступени эшафота. За двойными дверями павильон кишел движением, каждый член съемочной группы готовился начать производство. Из-за всей этой суеты Гию было трудно разглядеть декорации, так что пока он избавил себя от попыток это сделать.       Санеми стоял всего в нескольких шагах от входа. Он не смотрел на Гию, а Гию не позволял своему взгляду задерживаться надолго, но всего лишь беглый взгляд раскрыл все, что ему нужно знать.       Несмотря на враждебный язык его тела, очевидное послание «не смей разговаривать со мной», Гию взял быка за рога и сказал:       — Привет.              Санеми повернул голову достаточно быстро, чтобы предположить, что последнее, чего он когда-либо ожидал, это чтобы Гию вообще заметил его, но снова отвернулся, прежде чем Гию успел ответить взглядом. Как бы то ни было, единственный ответ, на который он был способен, — отрывистый кивок, но это всё же больше, чем Гию мог когда-либо надеяться.              Гию опустил глаза в пол. В преддверии сегодняшнего дня он репетировал множество способов, которыми он мог бы передать свои истинные чувства и переживания Санеми, если бы, наконец, нашёл в себе мужество сделать это. Минуты до съёмки, очевидно, не лучшее место для начала, но это не мешало Гию тренироваться в уме.              Я хотел сказать тебе, что я…              — О, хорошо — вся банда здесь, — встрял Узуй, неся в руках папку с сегодняшней датой, и по нервной привычке Гию туже затянул пояс своего халата на талии.       — Как мы себя чувствуем? Хорошо? — Узуй не ждал, пока они ответят, и умчался вперёд, прежде чем Гию успел открыть рот. — Хорошо. Я хочу приступить к работе как можно скорее, поэтому не буду много говорить. К этому моменту вы, ребята, вероятно, знаете, что делать лучше, чем я могу вам сказать. Мы не делаем ничего сложного, как в прошлый раз, и у вас есть все рекомендации и инструкции, которые вам понадобятся для подготовки сцены. Все должно пройти гладко. Посмотрим-ка…       Узуй пролистал папку в руках, хватая болтающуюся внутри ручку и засовывая её за ухо.       — А как нам сценарий?       Верно. Сценарий. Просто думать о том, что им придется говорить, делать и чувствовать, чтобы соответствовать стандартам Узуя, уже почти невозможно. Не говоря уже о фактическом воплощении этого в жизнь.       — Всё в порядке, — сказал Санеми необычно спокойно. Однако его голос по-прежнему звучал так же — низко, немного хрипло. Гию не знал, почему он думал, что это могло измениться за несколько дней, прошедших с их последней встречи. — Мы все здесь актеры, да?       Этими словами Санеми описал состояние их отношений во всей их гнилой красе. Подтверждая то, что Гию уже знал: он отправил их обратно на круги своя, где они были связаны только общей работой, были незнакомцами, которые не могли воспроизвести физическую страсть, не надевая актерскую маску.       Знание содержания сценария — того, что им обоим придется подделывать, — причиняло еще большую боль.       Узуй опустил папку, чтобы посмотреть на них двоих, наконец замечая менее чем дружелюбную атмосферу вокруг.       — Да, верно, — сказал он, — но это немного отличается от того, что мы обычно выпускаем — то, что на самом деле выпускает индустрия, — поэтому я хотел удостовериться. Похоже, мне не о чем беспокоиться.       Санеми пожал плечами.       — Я слышал, ты не в лучшей форме, Гию, — заметил Узуй, переворачивая страницу и загибая уголок вниз, и Гию внутренне съёжился. Откровенный вызов не должен был удивлять его, учитывая тот факт, что Узуй так и не научился думать, что говорит, но в любом случае это подкрепило его неуверенность.       Санеми и ухом не повёл. Даже его дыхание не сбилось.       Необъяснимым образом это отсутствие реакции встревожило Гию ещё больше. Он почти захотел увидеть лицо Санеми, хотя бы для того, чтобы лучше понять, о чем он может думать. В голове самого Гию кружился сонм вопросов, которые он хотел задать, самые важные из которых касались того, почему Санеми сейчас здесь и почему он, кажется, так хорошо к этому всему относится.       Во время неприятно долгой тишины Узуй оторвался от своих записей, заметил ужас на лице Гию и тут же вскинул руки, пытаясь успокоить его.       — Эй, не волнуйся, парень! Мы поставим тебя на ноги. Обещаю.       Гию сомневался, что Узуй сможет сдержать это обещание, но он просто держал рот на замке и улыбался сквозь боль.       — Просто расслабьтесь и наслаждайтесь! Мы тут все за вас горой. Ладно, хватит трепаться, — Узуй захлопнул папку, оглянулся через плечо и махнул рукой, чтобы отогнать их. — Идите присоединитесь ко всем остальным на съемочной площадке. Мы начинаем через несколько минут.       Затем, маневрируя вокруг них, чтобы перейти к следующей задаче, он предоставил их самим себе. Не имея другого выбора, кроме как подчиниться, Гию углубился в комнату. Санеми сделал то же самое, но отошёл от него, чтобы подойти к съемочной площадке в другом направлении. Гию не поднимал глаз, чтобы посмотреть, как далеко он отошёл.       Кровать, которую они использовали в прошлый раз, когда они были здесь вместе, спрятана в дальнем углу, на неё достаточно небрежно наброшена простыня, чтобы Гию мог узнать её по торчащему из-под нее каркасу.       Изучив сценарий и сопроводительное краткое описание сцены, Гию потратил значительное количество времени, представляя и переосмысливая, как могла бы выглядеть декорация.       Он никогда не мог себе этого представить.       На этот раз они будут трахаться не на кровати. На полу лежал футон, достаточно большой для двоих, с высокими грудами пушистых белых подушек на одном конце и накрытый тонким пуховым одеялом больше для украшения, чем для чего-либо еще. В нескольких футах от него стоял тяжелый деревянный кофейный столик цвета красного дерева, ваза с темно-красными розами стояла в центре его полированной столешницы. Слева же был кирпичный камин со встроенным цифровым экраном, который мерцал пламенем, достаточно подробным, чтобы сойти за настоящее на заднем плане.       С той же целью на журнальном столике, у футона и вокруг камина были установлены группы светодиодных свечей. Как бы Узуй ни был одержим реализмом, реквизит — это мера предосторожности, которую они должны соблюдать при съемках такого рода деятельности, когда неверное движение руки или ноги может привести к пожару по всему зданию.       Бутафорские или нет, но свечи совершенно не портили атмосферу. И если Гию сосредоточится достаточно сильно, он может обнаружить отчетливо сладкий аромат, пронизывающий комнату — парфюм, который не будет передаваться через камеру, но всё равно растекающийся в воздухе, просто чтобы создать настроение больше, чем должно было быть возможно.       В этот момент потолочные светильники выключились, оставив центр комнаты купаться в оттенках мягкого красного и золотого, а также всех цветов, лежащих в спектре между ними. Это, в сочетании с нежным танцем огня и колеблющимися свечами, рисовало сцену прямо из худших кошмаров Гию и его самых смелых фантазий.              Уютно. Тепло. Интимно. Идеальный роман, полная противоположность их нынешней ситуации.       Узуя всегда хвалили за то, что он делал всё возможное. С реквизитом, сеттингом, техникой, экшеном — всем. Теперь это оказалось проклятием для Гию.       Его предчувствие росло, поднимаясь вверх по экспоненциальной кривой. Гию отчаянно пытался нажать на тормоза и остановить подъем в гору, но оно убегало от него, пока не превратилось в безмолвного дьявола, который кипел над ним бурной массой напряженных нервов и ожиданием неминуемой катастрофы.       Любовь — вот что им обоим придется изобразить.       Узуй был прав, когда сказал, что это отличается от того, к чему привык Гию. Потому что то, к чему он привык, это грубый, грязный, неприятный секс — трах, рукоприкладство, вульгарные грязные разговоры — тактика, которая работает, чтобы вывести из себя подавляющее большинство их зрителей. Разыгрывать похоть довольно просто, особенно если вы находите свою партнершу привлекательной.       Любовь, с другой стороны, это отдельная история. Всегда есть определенный уровень близости, связанный с сексом, даже когда это происходит с совершенно незнакомым человеком во время съемки порно, но Гию никогда не делал ничего подобного. Хотя он понимал, почему этот тип контента может быть привлекательным, Гию не знал, как он сможет это осуществить.       Его нарастающая паника была остановлена внезапным появлением голоса рядом с ним.       — Тебе нравится свет?       — Эм, я… что?       Игуро закатил глаза, нетерпеливо постукивая ногой по полу.       — Я сказал: тебе нравится свет?       Гию посмотрел на свет, погруженный в гладкий мёд, затем снова на Игуро.       — Ой. Ага? Он… хм. Симпатичный.       — О боже… я не могу. Забудь об этом, — Игуро начал отворачиваться, но заметил что-то, что заставило его остановиться. — Я имею в виду… э-э, да.       Озадаченный, Гию поднял глаза на противоположную сторону комнаты, вглядываясь в темноту. Там он нашёл Мицури, пристально наблюдающую за ними и кивающую в такт очень вынужденным словам Игуро.       — Мицури попросила тебя поговорить со мной?       — Нет.       — Хорошо. Ну… — Гию не поверил ему, но всё же дал ему повод для колебаний. Мысль о том, что Мицури уговорила Игуро попытаться подбодрить его, а Игуро решил сделать это, спрашивая его об освещении, невероятно забавна.       Это почти работает. Почти.              — Послушай, Томиока, просто, — Игуро сделал паузу, его лицо исказилось, как будто ему физически больно говорить с Гию. — Что бы ни случилось. Удачи. Хорошо? Вот и всё. Это всё, что я должен сказать.       — Хорошо. Спасибо.              Глаз Игуро дёрнулся. Он потянулся, чтобы поправить повязку на лице, затем резко развернулся на каблуках, чтобы уйти. Гию просто моргнул ему вслед, всё ещё слегка сбитый с толку.       — Отлично! — От громкого голоса Узуя Гию напрягся, как струна. — Камеры готовы? Двигайтесь — да, вот так. Мы готовы? Ну, ладно. Актёры, займите свои позиции.       Как только декорации опустели, Гию развязал свой халат, сбросил его с плеч и положил в руки ожидающего статиста. Он не дал себе возможности вздрогнуть, прежде чем пройти к правой стороне футона и скользнуть под одеяло, отвернувшись от середины. Лежа вот так на боку, Гию мог сказать, когда Санеми присоединится к нему, только по шелесту простыней, когда он завозился в поисках удобного положения.       — Отлично выглядите, ребята. Помните: не торопитесь, любовь витает в воздухе, джага-джага. Давайте сделаем это блестяще.       Гию закрыл глаза. Позади него он слышал, как Санеми делает один долгий вдох.       «Убери это! Камера! Звук!».       «Камера».       «Мотор!»       С закрытыми глазами Гию улавливал каждое прикосновение ткани, гулкий стук своего сердца, каждый выдох через нос. В голове он считал секунды. Некоторые тянулись дольше, чем должны, а некоторые опережали другие, но около двадцати шести спустя Санеми начал двигаться.       Гию изо всех сил старался, чтобы его лицо было расслабленным, а дыхание ровным, поддерживая иллюзию сна вокруг себя, как одеяло, накинутое на его тело. Когда Санеми прикоснулся к нему, положив ладонь на его талию, его кожа пошла мурашками. Желудок Гию рефлекторно напрягся, и Санеми тут же замер. Однако его рука осталась на месте, и как только Гию расслабился, она продолжила двигаться, кончики пальцев едва касались резинки его белья. На секунду Гию подумал, что она может нырнуть ещё ниже, но Санеми просто оставил свою руку неподвижной на бедре и придвинулся достаточно близко, чтобы Гию почувствовал тепло его тела, достаточно медленно, чтобы позволить ему подготовиться к первому поцелую в голую кожу плеча. Лишь малейшее касание его губ, точка соприкосновения, которую Гию мог бы пропустить, если бы не предвидел этого.              Следующий поцелуй приземлился сильнее, немного ниже предыдущего, и, следуя этой схеме, Санеми пробирался вниз по телу Гию. Спускаясь, он натянул одеяло: лёгкие поцелуи скользящего пёрышка покрывали кожу Гию, пока он мучительно раскрывал её дюйм за дюймом. Гию знал, что Санеми просто придерживается сценария — как скучно было бы смотреть, как они трахаются под одеялом, — но ему всё ещё приходилось сопротивляться импульсу ерзать, не обращая внимания на мурашки по коже.       Когда Санеми достиг поясницы, Гию издал тихий звук и перевернулся на живот, изображая это как естественное движение во сне. На самом деле, чтобы дать Санеми больше места, чтобы раздеть его. Не то чтобы нужно было сильно раздеваться, но.       Проведя пальцами по краю трусов Гию, Санеми спустил их вниз по бедрам, мимо коленей, со ступней. Оставил ещё один поцелуй на дуге его задницы, достаточно открытый, чтобы Гию мог почувствовать влажный язык.       Гию заставил себя ослабить хватку пальцев на углу наволочки. Он ещё ничего не сделал. Это хорошо. Он может вывезти это, без проблем. Это даже не так уж плохо.       На самом деле — это совсем не плохо. Это… это лучше, чем ожидал Гию. Уже в тысячу раз лучше, чем сцены, которые у него были за несколько недель до этого, хотя и не высший класс. Гию задался вопросом, действительно ли это то, что он должен праздновать.              Затем Санеми раздвинул ягодицы, наклоняясь ближе, и Гию едва сдерживал дрожь от тёплого дыхания над его дырочкой.       Самая трудная часть: руки по швам, лежать на месте. Каждое прикосновение языка Санеми заставляло Гию проглотить стон, борясь с желанием податься бедрами назад. Иногда Санеми прижимал рот к его дырке и сосал , мимолётное давление, которое почти вырвало звук прямо из горла Гию, а затем отстранялся, чтобы облизать её своим языком, прежде чем она сожмётся.       Наконец Гию зашевелился более решительно, имитируя движения пробуждения. Открыв глаза, он поднял голову с подушки, чтобы сонно поморгать, направляя взгляд туда, где Санеми его вылизывал. В ответ Санеми прижался ещё ближе, проталкивая кончик языка через расслабленные мышцы его ануса, и Гию со слабым стоном опустил голову вниз.       — Проснулся? — пробормотал Санеми и снова поцеловал.       — М-м-м, — вслепую Гию потянулся вниз, чтобы запутаться пальцами в волосах Санеми. Не толкать и не тянуть, а просто ощущать. — Блядь…       Это хорошо. Удивительно хорошо. Гию даже не нужно было прикасаться к себе; он уже был напряжен, стремился к животу и растекался по матрасу. У Санеми может быть грязный рот, но, черт возьми, он знал, как им пользоваться. Делал это медленно и легко, облизывая Гию длинными ленивыми движениями, время от времени царапая зубами по краям, заставляя бёдра Гию подпрыгивать.       В последний раз щелкнув языком, Санеми поднялся по его телу обратно, оставляя ещё одну дорожку поцелуев, чтобы отметить свой путь, и заканчивая своим ртом у задней части уха Гию.       — Доброе утро, — сказал Санеми, слегка хрипло, изображая, будто сам только что проснулся. Должно быть, в какой-то момент он сбросил собственное нижнее белье, потому что, когда он положил руку на талию Гию и притянул его к своей груди, Гию не заметил никакой преграды между своей задницей и твердой линией его члена.       Гию потребовалось время, чтобы вспомнить свою реплику.       — Думаю, уже… полдень.       Санеми рассмеялся в изгиб шеи. Звук затронул что-то внутри груди Гию.       — Значит, добрый, нахрен, день.       Кровь зашумела у Гию в ушах, и он подался назад, к твердости члена Санеми, пока тот не врезался в пространство между его ягодицами; он оглядывался на свою дырочку каждый раз, когда Санеми втирался в неё. Гию прикусил губу, выгнулся под нужным углом, и головка члена Санеми, едва миновав колечко мышц, попала в тугую хватку его тела.       Гию издал заикающийся стон, пытаясь скатиться на него, но Санеми отступил с ещё одним коротким смешком. Он не давал Гию извиваться, хватая его за талию, прижимая его к матрасу так, что тот задыхался.              — Прошлой ночи тебе было мало? Гию покачал головой. Нет.       — Мгм. Всегда хочу тебя, — сказал он. Тихо, но искренне.       — Я знаю, — тоже шепот в ответ, но на этот раз не такой искренний.       Конечно, Санеми не поверил бы ему.       Рядом с ними потрескивал огонь. На секунду, Гию задался вопросом, почему он не мог чувствовать его тепло на своём лице, прежде чем вспомнил, что огонь не настоящий. Фальшивый.       — Держу пари, тебе даже не нужны мои пальцы, — продолжил Санеми уже нормальным голосом, и Гию почувствовал, как напряжение в его плечах немного ослабевает.       Он тоже умеет вести грязные разговоры.       — Наверное, нет, — вздохнул он, позволив одной руке свободно опуститься, чтобы найти ладонь Санеми, зависшую над его костяшками пальцев. Санеми не отстранился, но и не переплел их пальцы. — Мог бы просто трахнуть меня. Прямо сейчас.       — Да?       — Да, — эхом откликнулся Гию. — Вперед.       Матрас прогнулся, когда Санеми потянулся за спрятанной внизу смазкой. Находясь в напряжении, Гию прислушался к хлопку крышки, влажному шуму, когда она выплеснулась на ладонь, приглушенному стуку бутылки, приземлившейся где-то в стороне.       Когда Санеми вернулся, совместив своё тело с телом Гию, он уже не дразнился. Не теряя времени, он одной рукой раскрыл Гию, а другой направил в него свой член.       Затем Санеми вдавился в него — медленно, мягко, гладко, как шелк. Так нежно, что Гию хотелось уткнуться лицом в подушку и заплакать.       Он чувствует — он чувствует...       — Пожалуйста, — вздохнул Гию, как только Санеми полностью вошёл и низко застонал ему в затылок. Он не знал, о чем умолял — хотел ли он, чтобы Санеми остановился, двинулся, трахнул его, или послушал его, или понял, что он хочет вернуть всё назад, вернуться в тот день, когда он сказал, что то, что они сделали, было ошибкой, когда единственная настоящая ошибка заключалась в том, что он позволил всему этому ускользнуть.       Для лучшего доступа Санеми подцепил колено Гию рукой и поднял его выше. Скользнул ещё глубже внутрь, так глубоко, как только мог, знакомо в плохом смысле. Прошло уже больше месяца с тех пор, как в последний раз Санеми был внутри него вот так, и всё же его тело знало это ощущение, как будто они трахались только прошлой ночью. Гию наклонился к нему, сдался удовольствию, разжигая огонь, который, как он думал, погас навсегда.       Санеми трахал его медленно — так медленно, что при любых других обстоятельствах Гию сказал бы ему ускориться. Здесь, подчиняясь сценарию, он должен прикусить язык и постараться не думать о том, что его ждет.       — Боже … блять , ты так хорош подо мной, детка. — Пальцы Санеми сжались вокруг его колена. — Так хорошо. Мне так, нахрен, повезло, что ты у меня есть.       Гию невольно заскулил. В отчаянии от того, чего у него никогда не будет, он толкнул бедра назад, движимый чем-то совершенно неподвластным ему.       Он не мог ненавидеть это. Не тогда, когда это Санеми.       Это так больно. Так уродливо. Потому что, в некотором смысле, это то, чего он хотел. Чтобы Санеми снова прикоснулся к нему, обнял, поцеловал и сказал, что ему повезло с ним. Чтобы сказать это в ответ.       Это похоже на то, что они разыгрывают альтернативную вселенную, мир, из которого у Гию не было причин уходить после того, как они провели ночь вместе. Где он остался в постели Санеми, и Санеми разбудил его вот так, нежностью в прикосновении и теплотой в его улыбке. Переделка.       Гию задался вопросом, думал ли Санеми то же самое. Если да, то это должно быть невыносимо.       Потому что для Санеми Гию по-прежнему оставался человеком, который соблазнил его и сбежал, как трус, на следующее утро. С горечью, охватившей его как рукав, Гию задался вопросом, какую уловку использует Санеми, чтобы оставаться твёрдым прямо сейчас. Почему он до сих пор держит Гию, как что-то ценное. Как он собрался с духом, чтобы подписать контракт и появиться в фильме даже после прочтения сценария.       Он без ума от тебя.       Слова Сабито ударили его по голове, брошенные из ниоткуда, и у Гию разорвалось сердце.       Даже сейчас? Даже после всего?       Должен быть, иначе он бы сдался.       Санеми прижимался к нему, горячие губы касались края его подбородка. Остановился внутри, глубоко вдавившись, бедро Гию дёрнулось у его предплечья. Он удерживал их в этой позе секунду за мучительной секундой, прежде чем оттянуть назад, назад, пока Гию не сжал левую руку вокруг края футона. Затем он снова вошёл внутрь, вниз к основанию, с трением, от которого Гию тяжело задышал на подушке. Это так медленно. Темп, который едва достигал удовольствия, сосредоточенного ниже его живота, но, тем не менее, наращивал его, мучительное крещендо, за которым Гию может наблюдать только издалека.       Ты не слишком далеко от него ушел.       Сабито был прав. Он совсем недалеко от Санеми. Они в одном месте, чувствуют одни и те же вещи, но разделены недопониманием и преградой прошлого, которую Гию наконец-то преодолел. Застрявшие в собственном разуме, вглядывающиеся один в другого, утопающие в бессловесном разложении.       Получив сигнал двигаться дальше, Санеми сделал паузу, опустил ногу Гию и перевернул его на спину так же осторожно, как и до этого. Гию закрыл глаза, прежде чем он смог бы увидеть правду за этими милыми пустяками, хотя бы для того, чтобы сохранить иллюзию еще на мгновение.       И, как большинство хороших вещей, это кончается, как только он начинает им дорожить.       — Эй, Гию? Не мог бы ты открыть глаза для камеры?       У Гию не было выбора. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Санеми.       И вместо привязанности и тепла, которые он себе представлял, Гию видел только холод. Холодность, смешанная с замешательством, печальная, пустая и далекая.       Потому что всё, что они делают, такое же фальшивое, как и всё вокруг них: фальшивый огонь, фальшивые свечи, фальшивая сладость духов и фальшивые слова, проистекающие из фальшивой любви, которая могла бы быть, но никогда не была.       Ни одна часть этого не реальна.       Но это кажется реальным — очень таким реальным. Навязчиво, пугающе реальным.       Гию вошёл в эту сцену со страхом, что они не смогут имитировать что-то столь интимное, как любовь. Теперь, в агонии, он боялся, что они слишком хорошо справились. Вопреки всему, последний вариант казался хуже.       Когда они впервые снимались вместе, под одним и тем же потолком, Гию был тем, кто стремился сохранить фантазию, а Санеми стремился взломать её. И теперь в этой смене ролей Санеми хранил фасад, а Гию хотел, чтобы ложь, которую они разыгрывали, была настоящей.       Разочарование от осознания того, что он хочет Санеми, а Санеми хочет его, и они каким-то образом оказались здесь, тупость всего этого, отчаяние, несоответствие, боль, сожаление, вина и все, что неизбежно следовало за этим, — всё это давило на него, смешиваясь и сливаясь в один великий поток, который дремал в кармане его души, пока он не заглянул в лицо Санеми, выискивая окнами своих глаз, словно просеивая песок на невозможном алмазном прииске. И вместо алмазов он нашел ржавчину, зазубренные старые осколки, которые когда-то сияли ярко, как серебро, но теперь пахли упущенными возможностями и его собственными ошибками, трагическим концом, который он сам поместил в комнату, где их сердца пересеклись.       Распластавшись там, держа эту ржавую оболочку детской любви между пальцами так деликатно, как птицу со сломанным крылом, и удивляясь, почему он не мог просто отполировать её заново, этот поток эмоций наконец вырвался на свободу. Разорвал папиросную бумагу его хладнокровия, спустился в его вены и взобрался на закупорку горла, нанося ему удары снова, и снова, и снова, и он…       Он рыдал.       Он всхлипнул, громко и отчетливо, жалкий звук разорвал воздух на части и содрал кожу с языка. Гию тут же зажал рот обеими руками, обнаруживая под ладонями влагу, которой не было раньше, но ущерб был нанесен.       Несколько человек встали одновременно, кто-то приказал камерам отключиться, и через несколько секунд включились все огни. Санеми вырвался из него достаточно быстро, чтобы причинить боль, но Гию едва это чувствовал, душевная боль вытеснила остальные его физические чувства.       Руками, которые на ощупь не похожи на его, Гию подтолкнул себя вверх и к самому краю футона. Вокруг них нарастали голоса, в основном обращенные к Гию, но он слышал только голос Санеми.       Гию, сказал он, впервые за сегодня разговаривая с Гию вне сценария. Одно только его имя и пылкое желание сказать больше. Унылое, безнадёжное заявление, которое не оправдалось, потому что не было платформы, к которой можно было бы причалить. Леска, брошенная в пустые воды, омертвевшая, тупая и лишённая всякой жизни. Протянуть руку, когда человек, которого ты пытаешься спасти, уже упал на дно пропасти.       И поскольку его злейшим врагом всегда был его собственный разум, Гию не мог не вспомнить, когда в последний раз Санеми так называл его по имени — растерянный и уязвимый в то утро, когда он все разрушил, прося то, что Гию не мог ему дать.       Но это было тогда. Теперь Гию дал бы ему всё, что бы он ни попросил. Что угодно.       Вполне уместно, что в тот самый момент, когда Гию захотел ответить ему, повернуться и посмотреть на Санеми с открытым разумом и открытым сердцем, он не смог. Он летел к срыву, который давно назревал, и взгляд на Санеми только ускорил бы этот процесс.       Гию убрал руки ото рта, чтобы полностью закрыть лицо.       — Мне нужна минутка, — бормотал он. — Тогда я… я смогу продолжать.       Не будучи уверенным в своих словах, Гию заставил себя дышать сквозь суммарное давление всех глаз в комнате, устремленных на него, сокрушающих, обжигающих, пока он не захотел свернуться калачиком.       И не смог это выдержать. Он накрыл свое тело халатом, который лежал рядом с ним в тот момент, когда он сел, и ушёл. Через двойные двери, по коридору, за угол, по другому коридору, считая каждую проходящую комнату, чтобы идентифицировать свою, потому что его зрение было слишком размыто, чтобы прочитать таблички с именами. Найдя его, Гию нащупал дверную ручку, ввалился внутрь, заперся и опустился на землю.       Там, сидя под дверью и лицом к пространству своей смехотворно гламурной гримерки, подтянув колени к груди, Гию выплеснул всё наружу.       Это были сухие, тяжелые рыдания, которые сотрясали его тело до костей и кончиков ногтей. Удушье, гниение, исчезновение воздуха в лёгких всякий раз, когда он пытался вдохнуть. Каждый раз больнее предыдущего, но Гию вырывался наружу, закрывая руками открытый рот, чтобы приглушить шум на случай, если кто-то пройдет мимо.       Бля, блять, блять.       — Блядь...       Он просто расплакался на съемках. Посреди секса. Перед Узуем Тенгеном и всей его командой. Перед Санеми.       Невероятное давление необходимости соответствовать ожиданиям, бремя фантазии, которую он хотел воплотить в жизнь, но которая была далеко от него, горе от того, что он стал свидетелем разрыва между тем, что они разыгрывали, и тем, что на самом деле существовало между ними — всего лишь одно из этого сломало бы его. Вместе они разрывали его на лоскутки, до последней нити, вплетенной в создание его личности.       Гию хватился за грудь, сжимая в кулаке свободную ткань мантии. Он дрожал, как будто ему холодно, но когда он приложил тыльную сторону ладони ко лбу, тот горел, как в лихорадке.       Он не железный, нет. Он просто конгломерат жалких надежд и мечтаний, покрытых дешёвым алюминием, слой которого соскоблили, как краску со стены. Не машина, невосприимчивая к авариям из-за стресса, стыда и любви.       Просто человек. Человеческое сердце, завернутое в человеческое тело, плоть, которая легко травмируется, как персик.       На секунды, минуты или часы Гию прислонился к холодной панели двери, заново изучая нормальный темп своего дыхания и ощущения собственной кожи.       — Гию? — голос Шинобу раздался в нескольких дюймах над его головой, сопровождаемый двумя легкими постукиваниями.       Гию злобно вытер лицо, втягивая прерывистый вздох с хрипом в грудной клетке.       — Да, я… я сейчас выйду. Подожди секунду.       — Нет. — Она говорила твердо, решительно, не оставляя места для споров. — Даже не думай об этом. Я уже сказала Узую закругляться.       — Но...       — Ты не в том состоянии, чтобы продолжать. Я принимаю решение, так что не думай, что ты кого-то беспокоишь.       Гию сглотнул. Дёрнул за манжеты халата.       — Если бы это зависело от меня, я бы всё отменила, — фыркнула Шинобу. Гию возразил бы, но его рот налился свинцом. — Но я знаю тебя, так что мы не будем этого делать, ладно? Узуй согласился перенести. Подробности обговорим позже. А пока приведи себя в порядок. Мы уходим, а потом во всём разберемся.       Гию не слышал шагов, но почувствовал, когда она исчезла. Глядя на часы, Гию ждал, когда минутная стрелка сделает оборот, прежде чем снова подняться на ноги.       Они не успели испачкаться на съемках, но Гию всё равно быстро принял душ, просто чтобы завершить рутину. Он вытирался слишком резко, проводя полотенцем по коже, пока она не покраснела. Одевшись, Гию положил всё на свои места, убедился, что телефон в кармане, и направился к двери.       Кто-то ждал его снаружи, и это была не Шинобу.       Это Санеми, спиной к стене, руки скрещены на груди, голова опущена, волосы падали на лоб, скрывая глаза, но не тонкий изгиб рта.       При виде него Гию остановился как вкопанный.       Но не дверь. Он захлопнулась с громким щелчком , сообщая о своём присутствии Санеми, который поднял голову на звук.       Он выглядел… уставшим. Не злым, раздосадованным или обвиняющим. Просто уставшим и, может быть, немного побеждённым.       Гию ненавидел то, что он являлся причиной этого.       — Не психуй, — сказал Санеми, и Гию быстро проверил выражение его лица. — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.       Если бы он уже не выплакал всё из своего организма, Гию подумал, что он мог бы снова зарыдать.       Боже, он не заслужил его. Санеми, который стоял перед ним, который решил прийти в его комнату, дождаться его и спросить, в порядке ли он после всего того дерьма, через которое Гию заставил его пройти, потому что ему не всё равно . Слишком заботливый и, как и Гию, не могший отпустить то, что у них было общее, даже когда оно уже пошло наперекосяк.       Кто, насколько Гию понимал, думал, что Гию так расплакался из-за ненависти к тому, чем они занимались.       Но он всё ещё был здесь.       — Да, — наконец выдохнул Гию, — я в порядке. Спасибо за...       Санеми кивнул, коротко и оттолкнулся от стены, чтобы уйти. Гию должен был позволить ему уйти. И если бы ничего не изменилось, он бы позволил ему уйти.       Но всё изменилось. Все. Настолько, что мысль о том, что Санеми уйдёт сейчас и, возможно, никогда не вернётся, испугала Гию больше, чем неопределенность будущего, которое у них могло быть вместе.       Я потерял его? — вот что он спросил у Сабито, и Сабито сказал, что это не его дело.       Потому что это должен был решить Гию сам.       Раз за разом он делал неправильный выбор по неправильным причинам. Параноидальный из-за одной неудачной любви и использующий это как предлог, чтобы отгородиться от людей, Гию окружил себя ржавыми замками и засовами, чтобы защитить себя, но ему удалось только приковать себя к земле без какой-либо возможности второго шанса, который был ему необходим, чтобы исцелиться.       Он хотел будущего. С Санеми. Есть так много вариантов плохого исхода, и множество причин, по которым ничего не сработает, но он хотел бы попробовать. Если он нужен Санеми, если он найдет способ простить его, Гию хочет попробовать. Чтобы снова посадить цветок там, где он вырвал его с корнем, и напитать его почвой, водой и солнцем, которых он так долго был лишен.       Санеми прошёл половину коридора, когда Гию обрел голос.       — Санеми, — сказал он нетвердо и неуверенно, глотая «а» и пропуская «е», но всё же достаточно громко, чтобы преодолеть расстояние между ними. Подобно новорожденному оленю, пытавшемуся встать на ноги, он сказал о своём стремлении к существованию всё ещё чуждым языком в погоне за силой и шансом на выживание.       И Санеми услышал его — через корявую артикуляцию и всё такое — и остановился. В тишине он дал Гию возможность, которую, как он думал, он уже потерял, и проблеск надежды, который последовал за этим, дал ему толчок продолжать идти.       — Прости, — сказал Гию, потому что он … извинялся за то, что причинил боль единственному человеку, который достаточно доверял ему, чтобы впустить внутрь, когда всё, что он делал, было бегством, извинялся за то, что втянул Санеми в проблемы, которые ему не принадлежали, извинялся за то, что сказал всё это слишком поздно. Но он не мог извиниться за всё, стоя в узком коридоре, где кто угодно мог им помешать.       — Мы можем пойти куда-нибудь поговорить?       Вытащенный из тупика, Гию ждал его ответа с сердцем, которое билось спокойнее, чем когда-либо за последние месяцы.       Не оборачиваясь, Санеми сказал:       — Да.