uh huh, honey

      Виниловые полы в коридорах заглушали шаги. Роскошные, гладкие, мягкие под ногами, чистые и без единой царапинки, куда бы он ни посмотрел.       Теперь Санеми слышал каждый свой шаг. Свой и того, кто шёл позади него, отдающийся от стен и хлопающий в ушах, резкий и решительный, как выстрел. Метры, который он считал в уме, лишенный ритма и уверенности, сочиняли мелодию мятого ожидания.       Они повернули за угол; Санеми боролся с искушением оглянуться через плечо.       Помимо девушки на стойке регистрации, единственный человек в вестибюле — Шинобу. Она сидела на одном из кожаных сидений у выхода, беспокойно тряся одной ногой, все внимание сосредоточено на наборе сообщения на телефоне. При приближении Санеми она подняла глаза, выпрямила спину и приветливо улыбнулась, на что Санеми не мог найти в себе силы ответить.       Через секунду, когда в поле зрения появился Гию, её глаза округлились. Впервые Санеми увидел её по-настоящему удивленной, и в любой другой день он мог бы остановиться, чтобы оценить это зрелище. Хотя никто не мог ожидать такого, у него было ощущение, что Шинобу из тех, кто редко показывает это на своем лице. А так, Санеми слишком занят слабым шорохом обуви по полу прямо позади него, звуками того, как Гию следовал за ним через вестибюль к двери, чтобы найти место, где они смогут поговорить.       Шинобу положила телефон на подлокотник кресла. Затем она медленно расставила ноги и встала, не сводя глаз с плеча Санеми.       Это, должно быть, какое-то безмолвное послание: Шинобу расслабила свою позу, от напряженной, будто ей не терпелось вмешаться, к такой, будто она просто наблюдала, спокойно держа руки перед собой. Она не прошла вперёд, но и не села назад. Санеми беспокойно отвёл глаза.       Когда он прошел мимо неё, Шинобу сказала:       — Спокойной ночи, Шинадзугава-сан, — в том бодром тоне, беззаботном и стабильном, без каких-либо признаков её предыдущего шока.       — Да, и вам тоже.       После этого ничего не произошло, поэтому Санеми упёрся ладонью в стекло и толкнул вперёд, удерживая дверь открытой достаточно долго, чтобы Гию мог пройти. Он сделал два шага по тротуару, прежде чем снова остановиться; Гию сделал то же самое, резко останавливаясь рядом с ним и покачиваясь на пятках.       — Итак, — начал Санеми, — я предполагаю, что ты знаешь этот район лучше, чем я. Куда мы можем пойти? — он многозначительно посмотрел вперед, глядя на линию зданий на другой стороне улицы, а не на лицо Гию. Тем не менее, он заметил, как Гию повернулся, чтобы посмотреть на него, а затем на ту же линию зданий, на которой остановился взгляд Санеми.       — Да, я знаю несколько. Всего в нескольких минутах есть хорошее место.       — Пешком?       Короткая пауза.       — Эм, на машине.       — Отлично, — Санеми склонил голову в сторону того места, где он припарковался, немного дальше по улице. — Ничего, если я поведу?       С согласия Гию Санеми повёл их к своей машине и обошёл бампер, чтобы проскользнуть за руль. С другой стороны, Гию открыл дверь и в кратком замешательстве посмотрел на пустое место. Оттенок удивления мелькнул на его лице, исчезая так быстро, что Санеми почти не заметил его.       — Что-то не так?       Гию дважды дёрнул ремень безопасности, чтобы разблокировать его, затем потянул пряжку через колени.       — Нет. Просто… очень чисто.       Санеми не знал, обижаться ему или нет, поэтому он просто повернул ключ в замке зажигания и завел машину. Выросший в маленькой квартирке с шестью сиблингами в одних и тех же помещениях и с одним и тем же воздухом, он должен был соблюдать чистоту, если хотел нормально функционировать. Одна из немногих хороших привычек, которые остались у него с тех пор, как он уехал из дома, но Санеми считал, что это лучше, чем ничего. Так что да, конечно, его машина чистая.       Они ехали в относительной тишине, время от времени Гию бормотал направление. Менее неловко, чем предсказывал Санеми, но всё ещё неловко.       Поверни налево здесь. Потом вот эта дорога, её легко пропустить — вот она. Снова поверни налево. И справа должна быть стоянка…       Это не столько парковка, сколько плита из неровного бетона, каменистая под колесами. На первый взгляд Санеми не мог сказать, где они, черт возьми, находились; из того, что он мог видеть, за асфальтом не было ничего, кроме короткой равнины неухоженной травы, заканчивающейся изменчивой каймой деревьев.       Выйдя из машины, он лучше разглядел плачевное состояние места назначения, смещенное от центра травы: ржавые брусья, помятая металлическая горка и старые качели, которые, похоже, вот-вот развалятся.       Детская площадка. Гию отвёл их на детскую площадку. Причем заброшенную, в глуши, ветхую и поломанную.       На его лице должно было быть видно сомнение, потому Гию быстро объяснил.       — Я знаю, это место кажется странным, но именно в общественных местах меня узнают больше всего. Я не хотел, чтобы нас так прервали, гм.       — Верно.       Гию направился к качелям, и Санеми последовал за ним, засунув руки в карманы.       — Раньше здесь была школа, — сказал Гию, указывая на бесплодный участок земли справа от них. — Однако её снесли некоторое время назад. Я думаю, что вместо нее планировали построить торговый центр, но так и не построили.       — Просто нахуй детей, да?       Гию посмотрел на него пустым взглядом, словно озадаченный.       — Ну… их стало больше, чем помещалось здесь. И школа переехала. Вот так.       Санеми подавил вздох. Он не знал, должен ли он радоваться тому, что эта часть Гию, по-видимому, не изменилась.       — Ясно.       Когда Гию сел на правые качели, они предупреждающе скрипнули, слишком громко в тишине между ними. Санеми посмотрел на оставленное ему сиденье, покрытое сухими листьями и веточками.       — Извини, — сказал Гию.       Пара взмахов рукой решили проблему, но от этого Санеми не стало лучше, когда он сел. Сомневаясь в прочности перекладины и долговечности цепей, Санеми не подумал, что его беспокойство совершенно необоснованно. Он осторожно сполз вниз, удерживая часть своего веса на пальцах ног на случай, если всё это рухнет на них.       И он ждал. Санеми меньше всего ожидал, что Гию начнёт этот разговор, особенно после того, как закончилась их последняя съемка, поэтому он понятия не имел, с чего Гию начнет.       — Я… — Гию, похоже, был так же потерян, как и Санеми, в плане того, с чего начать. — Извини за то, что произошло на съемочной площадке. Я не хотел…       Если Гию скажет «плакать» — а это определенно то, к чему ведет это предложение, — Санеми мог на самом деле сорваться. Он уже слышал, как деревянные доски его терпения трескались, рассыпая под ноги опилки, поэтому он перебил Гию, прежде чем они расколются на две части.       — Ты не… — остановился. Глубокий вдох. Выдох, вдох. Пока он не смог продолжить. — Нет. Тебе было некомфортно. Это случилось. И я рад, что это произошло, иначе мы бы не остановились.       Гию замолк, прежде чем ответить, явно борясь со своими словами.       — Я не… это был не ты. Меня не смущало то, что ты делал. Дело было не в этом, я просто… — Он хмурится, в его голосе появляется нотка разочарования. — Это было сочетание множества вещей. Накопилось.       Санеми пришлось зажать рот, чтобы не ответить чем-нибудь противным. Что-то, что он на самом деле не имел в виду. С тобой произошло множество вещей? он мог бы сказать. Ты сделал это с собой. Ты вел меня за собой. Ты сбежал, а не я. А теперь ты… ты…       Но Санеми сдерживал гнев, пока мог. Он согласился поговорить: самое меньшее, что он мог сделать, это позволить Гию объясниться.       — Я запаниковал, — сказал Гию. — В тот день, после того как мы… — ни один из них не хотел этого говорить, да и не должен. Один его тон выдавал это: день, когда мы переспали. День, когда я уехал. — Всё произошло так быстро. Я не знал, что я чувствовал.       — Значит, ты бежал от этого.       Гию вздрогнул. Санеми не сожалел, потому что это правда.       — Да, — признался он. Мягко, слабо. Извиняясь. — Я не должен был, но я да.       Это тот странный момент между закатом и ночью. Где солнце тонет за горизонтом, но оставляет после себя частичку — золотой час, запоздалый дневной свет. Где, если вы ослабите бдительность хотя бы на секунду, весь мир станет беззвучно черным.       — Дело не в том, что я не знал, чего хочу, — сказал Гию. — Я думаю, что всегда знал, даже с первого дня. Я просто… я бы не позволил себе этого.       Прямо сейчас небо простиралось над ними в бледно-голубой дымке. Такое бледное, почти белое, почти неотличимое от тонких облаков. От кожи Гию, призрачной от холодного ветра. Бледно-голубое высоко вверху, просачивающееся вниз к земле, чтобы слиться с таким же бледно-желтым. Потом оранжевое, потом розовое. Всё такое бледное, вид такой холодный, Санеми вынужден был стиснуть зубы, чтобы они не начали стучать.       Он отслеживал переход цветов от одного к другому, а Гию продолжал.       — Я знаю, что сказал, что это ошибка, но…       Это больное место, и то, как Санеми напрягся, выдало его. Гию, должно быть, был настроен на его реакцию, потому что прервался неестественным дыханием, угрожая отключиться. Кажется, какое-то время он боролся с самим собой, с желанием выбрать легкий путь.       — Но, — продолжает Гию, немного дрожа, но продолжая двигаться вперед, — я сожалею только о том, как это произошло. Не то, что мы сделали — обо всем, что мы сделали — я не жалею об этом. Потому что это всегда казалось правильным. Почти естественным.       Беспорядочно, неясно. Неорганизованно, как это часто бывает с мыслями. Санеми понимал каждое чертово слово.       Это было естественно. Больно, душераздирающе. Так же естественно, как сухие листья, скользящие по тротуару позади них, лёгкость, с которой они разыгрывали эту сцену, слёзы, стекавшие по щекам Гию, когда Санеми перевернул его на спину. Настолько естественно, что Санеми не подумал дважды спросить его, могут ли они видеться вне работы, отвезти его домой и позволить остаться на ночь. Потому было так больно смотреть, как он уходит, лишиться всего несколькими словами, сказать, что они не знают друг друга.       Увидеть свою боль, загоревшуюся в глазах, которые всегда были такими тусклыми, но наполненными той же болью, которую Санеми чувствовал в своей груди, излиянием необузданного чувства сквозь прозрачные остатки его фанеры.       — Ты меня нахрен запутал, — сказал Санеми. — Сначала идешь ва-банк, а на следующий день отступаешь. А потом наоборот. Или жарко, или холодно. Я не мог тебя прочитать. До сих пор не могу, если честно.       — Да, я… — Гию беспокойно прикусил губу. — Это было несправедливо по отношению к тебе. Мне жаль.       — Я тоже был в замешательстве. Это не оправдание того, что я сделал, но именно поэтому я был таким… нерешительным.       Санеми попытался вытянуть ноги перед собой, но в ту же секунду, когда он сделал бревно над ними, тревожно застонало. Он застыл; Гию даже не вздрогнул.       — Знаешь, были и другие люди, — сказал ему Гию. — Люди, с которыми я познакомился по работе, к которым я чувствовал влечение. Но это всегда была только физиология. Я мог бы справиться с этим, контролировать это. И я так и сделал, и я предположил, что с нами происходит то же самое.       Санеми заставил себя услышать, как Гию сказал, что это всё, что у них было — просто чистое плотское влечение. Этот Гию никогда не думал о нём как о чём-то большем, о чём-то, ради чего стоит остаться на утро. Как жаль, что Санеми зашёл слишком далеко.       Но потом Гию добавил:       — Но после того, как я… разорвал отношения между нами, я понял разницу.       Внезапно стало трудно дышать.       — Значит, ты говоришь, что мы не просто…       — Физиология? — Гию закончил за него. — Ты думал, что это было так?       — Ладно. По крайней мере, большей частью. Но всегда было что-то ещё, что, знаешь ли, стало очень очевидным быстро. Очень быстро, — Санеми понял, насколько это могло быть ошеломляюще, особенно для того, кто никогда раньше не сталкивался с чем-то подобным. — Однако я не переставал думать об этом. Просто нырнул в это.       Постоянный ветерок, дующий на них, взъерошил волосы Санеми. Они изначально не были очень аккуратными, но Санеми продолжал поднимать руку, чтобы убрать их со лба и заправить часть за ухо.       Затем Гию спросил:       — Помнишь, как я рассказывал тебе о своем, э-э, друге, с которым я снимался?       Когда дело доходило до Гию, Санеми помнил каждую чертову деталь. Не говоря уже об их разговоре — он помнил, как волосы Гию развевались назад, когда ветер становился слишком сильным, цвет рубашки, которая была на нём, ритм его голоса, когда он шутил, что у Санеми «такое отношение к словам».       — Я столкнулся с ним недавно, — объяснил Гию, и Санеми похолодел не от ветра, а от чего-то другого. — у нас был разговор, и…       От старых привычек трудно избавиться, и Санеми никогда не был исключением. Он не хотел набрасываться, он пытался сдержать это, и он всё равно это сделал.       — И именно поэтому ты сейчас здесь? — Санеми обвинял. — Случайная встреча с твоим «другом»? Он сделал дополнительный акцент на последнем слове, чтобы напомнить Гию, что он точно знал, какая история у него и его друга. Ярость, которая утихла всего за несколько минут до того, как снова вспыхнула, восстанавливаясь быстрее, чем Санеми успел совладать с ней.       — Санеми…       — Это просто… — Санеми хотелось прикусить собственный язык, чтобы заставить себя заткнуться, но как только он начинал седлать волны своего гнева, его почти невозможно вернуть обратно. — Ты пытаешься подчистить концы здесь, прежде чем погнаться за ним снова? Это то, о чем я думаю?       — Я что? Конечно нет, — возразил Гию, с плечами, напряженными, как дуга лука. — Нет . Почему ты так говоришь?       Уродливая, нежелательная злоба скатывалась по горлу Санеми, извиваясь вокруг его языка и стуча в зубы. Все горькое негодование, которое выкипело в его желудке за несколько недель после того, как Гию оставил его мёрзнуть в собственной постели, теперь превратилась в шквал слов, которые Санеми не мог позволить себе произнести. У него всегда был вспыльчивый характер, который склонен вспыхивать в подобных разговорах, но он знал, что если позволить ему выйти из-под контроля сейчас, это приведёт только к результату, о котором он будет сожалеть в долгосрочной перспективе. Поэтому он втянул воздух между губами, позволяя холодному воздуху охладить огонь, и проглотил вину, как только она утратила свою остроту. Блядь.       Он открыл глаза, не подозревая, что когда-либо закрывал их; и именно тогда Гию посчитал безопасным продолжить.       — Я больше не чувствую к нему того же, — сказал он. — Я думал, что смогу, но это было давно. Все просто… изменилось. Он, я и… — Гию осторожно посмотрел на него украдкой. — И ты.       Санеми сжал губы и ничего не сказал.       — Мы разобрались со многими вещами, которые беспокоили меня годами. Это было похоже на звонок для пробуждения. Проверка реальностью. Я понял, где ошибся и что то, что я делаю, вредно для меня и всех вокруг меня.       Вдали качались верхушки деревьев, гнулись ветки, и к небу поднялась стая птиц. Санеми наблюдал, как они кружат над горизонтом, ожидая, пока Гию успокоится, прежде чем позволить себе заговорить.       — Хорошо, — его сердце ещё не совсем вернулось к нормальному ритму, но оно успокоилось до такой степени, что он наполнился решимости не срываться снова. — Всё ещё. Я надеюсь, что причина, по которой мы сейчас здесь, не только в том, что ты случайно натолкнулся на нужного человека. Это…       Несправедливо? Разочаровывает? Слишком много риска?       Что бы это ни было, это не то, чего хотел Санеми. Ему нужно было какое-то подтверждение того, что он не единственный, кто вложился в них, что если гипотетически они что-то из этого получат, то это будет не случайно, а потому, что они оба сделали сознательный выбор, чтобы попробовать ещё раз. Это могло быть эгоистично, но это то, что Санеми нужно было услышать.       Гию не отвечал дольше, чем хотелось бы Санеми. С каждой секундой Санеми чувствовал, как его желудок опускался всё ниже. И ниже. И ниже.       — Нет, — решил Гию, — это не так.       Теперь Санеми вообще не мог дышать. Сердце подкатывало к горлу, он сжимал руки достаточно сильно, чтобы ограничить приток крови к пальцам.       — Когда он оставил меня одного без объяснений, я так и не оправился от этого. Если даже пытался. Я придумал свои собственные причины, почему он ушёл, и носил их с собой так долго, что это начало вторгаться во все сферы моей жизни. Я перестал впускать людей и дистанцировался от всех, кто заботился обо мне. Даже работы было слишком много для меня. Так что я думаю, что мне пришлось бы внести некоторые изменения, с его вмешательством или без него, и это привело бы меня сюда. Наверное, рано или поздно.       Тут Гию сделал паузу, голос стал немного хриплым. По правде говоря, Санеми был удивлен, что он зашёл так далеко без каких-либо тычков или подталкиваний. Это всё он сам, движимый собственной волей и собственными мотивами. Санеми до сих пор не осознавал этого.       — Это было не то, что я мог бы преодолеть сам. Я просто принял это и разобрался с этим в одиночку, когда мне нужно было, чтобы кто-то извне вразумил меня. Это могла быть Шинобу, мог Танджиро. Даже ты, если на то пошло.       — Вышло так, как вышло.       Гию кивнул. Небо уже было не такое бледное, как раньше, оно превратилось в серо-голубую плоскость, когда ушли последние капли солнечного света. Хотя он и смотрел на него всё это время, Санеми так и не заметил перехода.       — В то время, когда я был с тобой, я пытался уберечь себя от повторной боли. Я не хотел рисковать пройти через что-то подобное во второй раз. После того, как я возложил всю вину на себя, не думая о том, что ещё могло произойти, я не мог двигаться дальше. Это всё было во мне, и я никогда не думал, что это затронет кого-то, кроме меня. Тем не менее, это произошло, и мне жаль, что я причинил тебе боль в результате.       Если бы Санеми сосредоточился, то смог бы разглядеть лишь следы покрасневшей кожи под глазами Гию, распухшей после хорошей истерики. Санеми их ненавидел. Он смотрел в сторону, хмурился в землю. Ненавидел то, что хочет встать со своего места и стереть эту красноту.       — Тебе следовало поговорить со мной.       Гию сжал руки на коленях, царапая ногтями суставы.       — Я знаю. Я был… так поглощен своими мыслями, что забыл, что никто не может их прочесть.       Порыв ветра, более резкий, чем остальные, ударил Санеми в лицо. Он почувствовал, как его мускулы напряглись, челюсть сжалась, борясь с желанием вздрогнуть. Он всегда гордился своей стойкостью к холоду, но по мере того, как солнце село, игнорировать его становилось всё труднее и труднее, и он начал сожалеть, что не надел какую-нибудь верхнюю одежду перед тем, как отправиться в путь. С другой стороны, он не думал, что проведет ночь, сидя здесь — на сраной детской площадке, из всех мест — с человеком, который так часто был у него на уме, что он не знал, о чём он думал до того, как они встретились.       — Я знаю, что должен был быть более коммуникабельным, — добавил Гию. — Я знал, что если бы мы поговорили и я рассказал тебе, что происходит, мы могли бы…       — Что-нибудь придумать.       — Ага.       Санеми так долго сидел неподвижно, что его нога начала подпрыгивать от волнения. Просто ради движения он обхватил руками цепи по обеим сторонам от себя и, полагая, что они, вероятно, надежны, слегка качнулся вперед. К счастью, качели остались целыми и не скрипели много или достаточно громко, чтобы вызвать какое-либо серьезное беспокойство.       — Мне нравилось быть рядом с тобой, — сказал Гию. — Просто… как угодно. Когда бы мы ни разговаривали, или переписывались, или…       Он колебался, склонив голову в момент нехарактерной застенчивости.       — Ебались, — предложил Санеми.       Гию кашлянул, из его горла вырвался короткий выдох, граничащий со смехом.       — Я… вау.       — Что, ты имел в виду что-то другое?       Гию снова прикусил губу, на этот раз, чтобы скрыть улыбку.        — Нет. Ты понял.       Позади них мерцал уличный фонарь. Санеми щурился; стало достаточно темно, и он мог видеть только смутный силуэт деревьев впереди.       — Я никогда не думал, что снова буду так относиться к кому-то. Определенно не теперь. Это сбило меня с толку.       Санеми уперся пятками в землю, чтобы остановить раскачивание.       — Нас обоих.       — Я не хотел потерять то, что у нас было, дав себе возможность всё испортить. Как и в прошлый раз, я был слишком откровенен в своих чувствах. — Гию, кажется, сжимался немного больше каждый раз, когда Санеми смотрел на него. Несмотря на это, он продолжал говорить. — Я подумал, что лучше никогда ничего не иметь, чем попробовать только для того, чтобы это взорвалось мне в лицо.       — Ты знаешь толк в извращениях.       Губы Гию сузились, но он не пытался спорить.       — Я не мог оттолкнуть тебя. Не полностью, — посмотрел на деревья, вниз в траву. — Я хотел большего с тобой, но я чувствовал, что не могу подпустить тебя слишком близко. Баланс удержать было невозможно, но я все равно пытался. Я падал слишком далеко то в одну, то в другую сторону, отсюда и вся путаница. Вместо того, чтобы решить, на чьей стороне я хотел бы остаться, я просто… прекратил всё это, думая, что это может решить все мои проблемы. Даже если бы это было так, я не должен был делать этого с тобой. Я знал, как ты ко мне относишься, но всё равно бросил и побежал.       — Да, это было… хуёво как пиздец, если честно, — каждое слово давалось наружу как заноза, временный приступ боли, смытый мгновенной волной облегчения. — Типа, я понимаю, что ты пытался защитить себя, но это было — то, что у нас было — это было по-другому. Если я правильно помню, тот другой парень не был изначально заинтересован. Я думал, что ясно дал понять, что я был.       — Да, — признался Гию. — Ты прав. Это было по-другому, и это пугало меня больше. Я думаю…       Остальная часть его предложения повисла в воздухе так надолго, что Санеми задается вопросом, не отказался ли Гию её говорить.       — Может, — продолжил он в конце концов, — это потому, что я думал, что не заслуживаю второй шанс. Счастливый конец.       Когда Санеми снова поднял глаза, он обнаружил, что небо потемнело до того же оттенка, что и волосы Гию. Он искал в черном море жемчужины звезд и вернулся с пустыми руками. Даже луны не было.       Санеми вдохнул через нос, а на следующем выдохе обнаружил, что говорит.       — Каждый заслуживает счастья. Включая тебя. Хорошо? Что бы ни случилось между тобой и тем парнем — или между тобой и мной — ты всё ещё имеешь право добиваться того, чего хочешь. Мир уже против тебя. Не добавляй себя к нему.       С этими словами Санеми выдернул последнюю занозу. Приятный ожог, покалывавший его голые руки, давал возможность начать процесс заживления.       — Спасибо, — сказал Гию так тихо, что Санеми поймал себя на том, что наклонился вперед, чтобы лучше его слышать. — Это… так. Теперь я это понимаю.       Санеми выдохнул воздух сквозь зубы, и дрожь в пальцах увеличивалась с каждой секундой. Неохотно он ослабил хватку на звеньях цепи и поднял руки, чтобы согреть их своим дыханием.       — Тебе холодно?       Санеми опустил руки обратно, спрятав их между коленями, и приготовился сказать нет. Но Гию уже потянулся к молнии куртки, зажав ее между большим и указательным пальцами, чтобы стянуть вниз.       — Эй, какого хрена?..       Не испугавшись, Гию стянул оставшуюся часть куртки, сложил её один раз и протянул Санеми. Он посмотрел на этот тёмный кусок ткани, затем на его владельца, который посмотрел на него с предельной искренностью.       Санеми отмахнулся.       — Не нужно.       — Но ты замёрз.       — Нет.       — Я вижу, как ты дрожишь.       — Тебе не посрать? Если так холодно, держи свою тупую одежду.       Гию оказался на несколько дюймов ближе, пробираясь сквозь щепки, устилающие землю.       — Это не я сижу в одной футболке. Вот, возьми.       Санеми отказался. Вздохнув, Гию встал, подошел к нему сзади и набросил на него эту дурацкую куртку, прежде чем он успел среагировать.       Санеми хотел сбросить её с плеч. Дошел до того, что обхватил пальцами низ, готовясь сдернуть её одним движением запястья. Но внутри было так тепло, и она принадлежало Гию, и Санеми уже не был так напряжён, как когда они только сели на эту качель. Он чувствовал вибрирующим на кончиках пальцев, легко и устойчиво, состояние ума, которого он достигнет, как только усвоит всё, что было сказано сегодня вечером.       — Лучше? — спросил Гию. Он вернулся к своим качелям, мягко покачиваясь взад-вперед и выглядя слегка довольным собой.       — Немного, — сказал Санеми и застегнул полы куртки.       Ветер трепал край ткани. Губы Гию дрожали, как будто он боролся с улыбкой.       Потому что именно в этом и был Гию — он не был тупым красавчиком, довольным тем, что сидел в углу, как статуя, хотя он мог принять этот образ ради работы. Немного дурачок, конечно, со своими плоскими шутками и дремучими взглядами, но это не значило, что он не умел думать. Он умел, и неплохо, более чем способный ответить Санеми насмешкой на насмешку, и прятался за прохладной, идеальной внешностью, которая привлекла к нему Санеми при их первой встрече.       Но, как вскоре обнаружил Санеми, за ней прятался не пожар. Больше было похоже на тихий пруд, достаточно мирный на поверхности, чтобы отражать небо, блестящий, как зеркало, и такой же обманчивый. Но под этой поверхностью таились водовороты, запутанные течения и тяжелые пороги, бесконечная глубина, дна которой не было видно. Просто Гию, канувший в небытие, погруженный в омут, который волнуется, а не спокоен, который топит, а не поддерживает.       Идеальная маска невозмутимого самообладания, спокойного, но одинокого, скрывающая кусочки того, кем он был на самом деле, — себя и страдания, которые требовали маскировки. Контраст, который заставил Санеми задуматься о том, каким человеком он мог бы быть, если бы не прошлые недоразумения, которые заставили его сдерживать все свои эмоции и внутреннюю суматоху, которая пришла вместе с ними.       Возможно даже, что Гию слишком много думал, работая и перерабатывая свой путь через препятствия в своей жизни, пока не пришёл к выводам, которые имели для него смысл. Прав он или нет, но он держал их все при себе, оставляя всех снаружи наблюдать за тем, как он прокладывает путь к собственной гибели.       А теперь он их выпустил. Всё, что сдерживало его, то, что Санеми всегда мог ощущать прямо за забором из колючей проволоки его маски, но никогда не мог коснуться. По крайней мере, до сегодняшнего дня, когда Гию не только вложил ключ от своего сердца в ладонь Санеми, но и оставил дверь широко открытой для него, не зная, присоединится ли Санеми к нему внутри после того, как так долго был заперт. Совершил прыжок веры, рискуя сломанными костями и синяками на коленях, чтобы преодолеть брешь, которую прорезал между ними.       — Я просто хотел тебе сказать, — наконец сказал Гию, — я подумал, что мы никогда не говорили о том, чего мы оба хотели, и, вероятно, это было давно пора. Я дистанцировался, недостаточно хорошо общаясь — или вообще не общаясь — поэтому я чувствовал, что должен что-то сказать сейчас, когда я… Теперь, когда я знаю, что хочу это исправить.       Санеми сжал рукав куртки в кулаке. Гию хотел это исправить. Заговорил, когда больше всего ждал, что его пошлют, придумал место, где они могли бы поговорить без помех, поделился всем, что он так непреклонно держал под замком. Изложил всё это для Санеми, чтобы тому увидеть и оценить, как он выбрал сделать первый-первый шаг во взлетах и падениях на американских горках их отношений.       Отсутствие словесного ответа заставлило Гию ерзать, прижимая локти к бокам.       — Тебе не обя…       — Я услышал тебя, — сказал Санеми, отбрасывая чрезмерные размышления, чтобы сказать честную правду о том, что он чувствует. Гию удалось это сделать; Санеми вправе вернуть услугу. — Я знаю, что не всем легко вот так открыться, поэтому я ценю, что ты это сделал. Этого слишком много, очевидно, и я действительно не ожидал ничего из этого. Мне просто нужно время, чтобы всё обдумать.       Некоторое время они сидели в дружелюбном молчании. Слушая скрип качелей и свист ветра. Санеми всё ещё дрожал, но уже не так сильно, как раньше.       Становилось поздно. Он повернулся к Гию и спросил:       — Подвезти тебя домой?       Странный угол света исказил профиль Гию, но Санеми видел, как он кивнул, чётче, чем, если бы они стояли под полуденным солнцем.       На обратном пути к машине Санеми в последний раз оглянулся назад. Над полем, далекими деревьями, качелями — едва ли больше, чем тенью, за пределами досягаемости уличного фонаря, освещавшего парковку. Чудо, что она так и не рухнула, продержавшись под ними обоими так долго. Древняя и потрёпанная, но всё ещё стоящая.       Санеми повернул шею, чтобы посмотреть вверх. Луны всё ещё нет, но звёзды видны. Белые точки на чёрном листе, редкие, но присутствовали. Звёзды подмигивали; мерцал свет. Санеми опустил подбородок, цепляя пальцем воротник куртки Гию. Гию — волосы, рассыпавшиеся по плечам, темные, как ночь, и свободные, как ветер, сияние его кожи напоминало звезды.       Может быть, они будут в порядке.                     (Поездка к Гию тоже прошла в тишине, тоже немного неловко, но на этот раз немного комфортнее. Что-то начало разрешаться. Когда Гию выходил на улицу, держась одной рукой за дверь, он бормотал спасибо за поездку и сказал Санеми, что, может быть, напишет ему?       Санеми кивнул, и Гию закрыл дверь. Санеми посмотрел, как он перешёл дорогу, слегка наклонив голову, и чем дальше он шёл, тем труднее было что-то разглядеть в темноте. Просто чтобы убедиться, что он безопасно зайдет внутрь, больше ничего.       Только когда Санеми поднимался по лестнице в свою квартиру, он вспомнил, что куртка Гию была всё ещё на нём).       

***

             Санеми почти проспал свой будильник. Он барахтался в своей утренней рутине, вытирая сонливость с глаз, и где-то между тем, как натянуть одежду и отправиться завтракать, наконец вспомнил события предыдущего дня. В полудрёме он выхватил последний рогалик из пластикового пакета и запихнул себе в зубы, делая мысленную пометку сбегать за продуктами завтра и хватая телефон с кухонного стола, где он оставил его прошлой ночью.       Выходя за порог, он пролистал уведомления — два последовательных звонка с неизвестного номера, несколько новых электронных писем, абсурдное количество сообщений из группового чата по химии — и остановился на самом последнем. Сообщение от Гию, доставленное всего несколько минут назад. Он немедленно открыл его.       Гию [7:18]: Спасибо, что выслушал меня, я рад, что у нас была возможность поговорить. Хорошего дня.       Санеми едва понял, что там было написано, убирая телефон, чтобы освободившейся рукой вынуть рогалик изо рта, с каждой секундой всё более размякший. С перемешанными в голове буквами сообщения Гию, Санеми обулся, надел наушники и ушёл.       Из подъезда, вниз по улице и вокруг кварталов, маршрут, который его ноги знали лучше, чем его мозг. Мысленно сверяясь с картой, он шёл в такт своему спокойному плейлисту и доедал свой завтрак, простой и не очень свежий, но достаточный, чтобы пережить утро.       Первый этап его путешествия закончился перед воротами, обозначившими главный вход в кампус. Он отделил себя от гущи студентов, придерживая дверь для тех, кто также совершили ошибку, записавшись на предмет с парами в 8 утра, и с неохотой обходили его.       Пока ждал, Санеми достал свой телефон, чтобы снова просмотреть сообщение Гию. Он перечитал его ещё дважды, затем вытащил другую руку из кармана, чтобы напечатать ответ.       Вы [7:38]: без б. спс что сделал это, тебе тоже       Как только он нажал кнопку «Отправить», кто-то ударил его по спине, почти отправив его телефон в полет на встречку. Со взрывом ругательств, привлёкших немало взглядов, Санеми крепче сжал устройство, прежде чем заблокировать его и безопасно убрать в боковой карман своей сумки.       — Ой! Извини, — Масачика даже не пытался скрыть ухмылку, а Санеми не уловил в его голосе угрызений совести. Учитывая, что это далеко не первый раз, когда он проворачивал такую хрень, Санеми не знал, почему ожидал их найти. — Кому ты писал?       Санеми, несмотря на то, что прекрасно его слышал, покачал головой и вместо ответа указал на ухо. Пока ему это сошло с рук; Масачика закатил глаза, но не возразил, развернувшись вокруг него, чтобы продолжить путь в аудиторию.       Как всегда, передышка недолговечна. Как только они миновали третью стойку для велосипедов, Масачика прочистил горло достаточно громко, чтобы его можно было услышать, даже если бы Санеми выкрутил громкость до максимума. Когда Санеми бросил на него лукавый взгляд, Масачика лишь вызывающе приподнял бровь и постучал пальцем по собственному уху, имитируя предыдущий жест Санеми.       Раздраженный, Санеми взял провод в кулак и дернул, вытаскивая оба наушника.       — Чего?       — Эй? — Масачика помахал у него рукой перед лицом. — В смысле, чего?       Обернув провод вокруг ладони, Санеми подавил вздох. Он точно знал, что хочет услышать Масачика — Санеми рассказал ему о Гию, в конце концов, как и тот факт, что вчера они снова должны были работать вместе.       Он держался так долго, как только мог, изо всех сил избегая Масачики, который никогда не заставлял его признаваться, но и никогда не пытался скрыть беспокойства, которое бесконечно исходило от него. В тот день, когда Узуй позвонил, чтобы сделать свое третье предложение, Санеми сказал ему, что подумает об этом, и чуть не набрал Масачику сразу же после того, как повесил трубку, потому что он не знал, что, нахрен, он собирается делать. Другой возможностью был Генья, но звонки ему обычно предназначались для таких вещей как объяснение странного ночного кошмара, который ему приснился, или жалоб на его загруженность на неделе, или разглагольствования об одном мудаке-однокурснике, который не переставал открывать пакеты с чипсами в классе. Посреди лекции.       Итак, в течение следующих двух дней Санеми только и делал, что смотрел на баланс своего банковского счета и играл в перетягивание каната со своим решением избегать Гию и своим желанием увидеть его снова. И то, и другое не оставляли его с того судьбоносного утра, и ни одно из них, похоже, не могло перетянуть на свою сторону Санеми, несмотря на его веру в то, что они никогда не смогут сосуществовать.       Сразу после того, как он решил свою судьбу, Санеми отправил сообщение Масачике, предупредив, что он будет в его квартире через час. Обычная практика, которую они установили в старшей школе, когда они тусовались достаточно часто, чтобы игнорировать любые формальности.       Это был первый раз почти за год, когда один из них снова так сделал, поэтому не было ничего удивительного, когда Масачика ответил в течение минуты в виде смайлика с поднятым вверх большим пальцем. Когда вошёл Санеми, вопросов не возникло, хотя он практически слышал, как они стучали изнутри по черепу Масачики. Тем не менее, он воздерживался от вопросов и верил, что Санеми заговорит, когда будет готов. И, конечно же, он был прав.       Они начали на диване, между ними стояла миска с попкорном из микроволновки, а перед ними играло какое-то дрянное реалити-шоу, которое успешно отвлекло Санеми от работы, на которую он только что согласился, бесконечно себя изводя. Он тратил меньше времени на просмотр и больше времени на комментарии — разве ты не скажешь, что она блядь поехавшая, сука, и, ну нихуя, конечно, его зовут Кайл — и вскоре Масачика тоже перестал обращать внимание на то, что происходит на экране, потому что сполз с дивана, хрипя от смеха.       Естественно, они отказались от шоу к третьему эпизоду и вместо этого, выбросив пустую упаковку из-под попкорна, побрели на кухню. Там они сели с другими порциями нездоровой пищи и банками дешевого пива, которое, по словам Санеми, он терпеть не мог, но к концу ночи все равно хлебал, как воду. И большую часть следующего часа они развлекались всратой карточной игрой, которую Масачика откопал в одном из ящиков — может, «Уно», а может, «Иди рыбачь». Санеми не мог вспомнить.       Что он действительно помнил, так это то, что когда-то после того, как Масачика спросил его, есть ли у него короли (или сказал «Уно»), он отложил свои карты и, обхватив голову руками, сказал: — Я в полной жопе.       И понеслось. Он выложил всё, что произошло с тех пор, как он рассказал Масачике о Гию, пока они собирали слайды презентации, сетуя на свои глупые подкаты к парню, который знал только, как оттолкнуть его. Вечеринка, выпивка, секс и ошибки. А теперь и новая съемка. Мысль о том, чтобы снова трахнуть его. Боже, блять. Бля-ать блять.       Санеми не просил совета — он не нуждался в нем, когда он уже пристегнул себя ремнями на долгий путь — просто хотел сбросить бремя своего стресса на стол, чтобы хоть на мгновение вздохнуть свободно. Масачика осознавал эту его потребность, слушал его на протяжении всего повествования, понимая и успокаивая, но не показывая ни следа одобрения или неодобрения. Хотя это и не привело к волшебному чуду, на которое, возможно, втайне надеялся Санеми, оно всё же по-своему помогло и уменьшило его пугливое желание вообще пропустить съемку.       Теперь, когда они шли в свои аудитории, Масачика без стеснения ждал от Санеми его вердикт. —       Сама сцена, — начал Санеми, — не очень. Нам пришлось остановиться на полпути.       — Ой…       — Но после этого он спросил меня, можем ли мы поговорить. И мы поговорили.       — Ой.       Санеми бросил на него еще один многозначительный взгляд.       — Извини. Как все прошло?       Санеми на секунду задумался, ухватившись за тот простой факт, что он чувствовал себя намного лучше, чем за долгое время.       — Неплохо. Может, есть шанс.       — В смысле? Шанс? С тобой?       — Отвали, — и, на всякий случай, Санеми продублировал свою фразу жестом. Масачика только рассмеялся и прильнул к его плечу, к его большому огорчению. Слишком рано для этого дерьма.       — Не будь таким, — поддразнил Масачика. — Если ты говоришь неплохо, я предполагаю, что всё прошло отлично. Не вешай нос, Санеми.       Затем в его глазах появился тот блеск, который означал, что он собирается сказать что-то, что подействует Санеми на нервы.       — Не начинай, бля…       — Я же говорил тебе, — выпалил Масачика. — Что я говорил? Я сказал тебе: ты ему нравишься. Вероятно, больше, чем ты думаешь. Всё получится.       — Мы буквально только поговорили. Я понятия не имею, к чему это приведёт.       — К лучшему, друг мой, — мудро сказал Масачика. — К лучшему.       — Хм.       — Разве я когда-нибудь ошибался? — Увидев косой взгляд Санеми, он быстро оговорился. — Не бери в голову. Не отвечай на это.       — Ага.       Масачика состроил ему гримасу, но Санеми решил не отвечать. Иногда он задавался вопросом, не единственный ли он из них двоих, кто повзрослел после второго класса.       — А если серьезно, — бурчал Масачика, снова поворачиваясь лицом к дорожке, — я рад за тебя. Действительно. Я немного волновался, не буду врать, но от этого мне становится лучше.       Санеми открыл рот, чтобы повторить, что у них был один разговор, но Масачика опередил его.       — И прежде чем ты на меня набросишься — ты сказал это первым. Есть надежда. Держись, ладно?       — Ага-ага. Держаться.       — Ну вот. Быть оптимистом иногда не так плохо, как ты думаешь, верь мне.       — Спорно.       — По крайней мере, ты пытаешься, — вздохнул Масачика. — Итак, поскольку большую часть вчерашнего дня ты был занят, я предполагаю, что ты не видел групповой чат.       — Который из? — Санеми вспомнил о цепочке сообщений, которые он мельком увидел, направляясь к двери: — Химики?       — Да… о мой бог. Масачика торжественно хлопнул в ладоши перед собой. — Позволь мне ввести тебя в курс дела…       Оказалось, один одноклассник спросил, какие страницы учебника они должны прочитать за неделю, а другой, намереваясь прислать картинку с программой, вместо этого случайно прислал невероятно компрометирующую фотографию, подробности которой Масачика соизволил раскрыть.       — Так это был дикпик?       — Близко.       Чтобы избежать бесплодной игры в догадки, Санеми потянулся к своему телефону, но Масачика шлёпнул его по руке, прежде чем он успел его вытащить.       — Не открывай на людях! — прошипел он.       — Да ладно, держу пари, все в кампусе уже видели это.       Масачика выглядел так, будто хочет поспорить, но Санеми прав, и они оба это знают.       — Хорошо, ты прав.       На этих словах Санеми открыл чат, но он снизил яркость и положил ладонь на экран для некоторого подобия конфиденциальности. Когда он, наконец, прокрутил страницу достаточно далеко, Санеми почти захохотал — это фотка задницы, сделанная перед зеркалом в чьей-то спальне, ничего особенного. Он был близко.       Как только он благополучно вышел из приложения, Санеми спросил:       — Ты уверен, что это было случайно?       — Что ты м… ты думаешь, это было сделано нарочно?       — Я имею в виду, — протянул Санеми, — мы все знаем, кто ещё находится в этом групповом чате. Просто держи это в голове.       — Ты ужасен.       Санеми осклабился во все зубы.       — Я знаю.       На следующем перекрёстке они расстались. Масачика остановился, отойдя назад на добрых десять шагов, последний раз напоминая Санеми, чтобы он был готов выдать больше информации о Гию в следующий раз, когда они будут тусоваться.       Предоставленный самому себе, Санеми воспользовался возможностью, чтобы вспомнить прошлую ночь — что произошло на съемочной площадке и что было сказано между ними двумя, и к чему оно всё в итоге пришло. Он прокручивал это в уме, снова, и снова, и снова, прочесывая каждую деталь, пока не убедился, что ничего не упустил.       Он всё ещё уязвлен. В центре всего этого, между взлетом и падением и плато, где они, кажется, обосновались, до сих пор болит. Даже если не хотел этого, Гию всё равно играл с его чувствами, давал ему худшую надежду — такую, которая никогда не длится долго — и сбежал от него как раз тогда, когда он начал думать, что, может быть, влюбиться в него не было ошибкой. Проигрышная партия.       Одного разговора, каким бы хорошим он ни был, недостаточно, чтобы исправить первоначальную травму и шрамы, которые она оставила. Но это чертовски хорошее начало, и Санеми не солгал, когда сказал, что, возможно, ещё есть что спасти. Забавно, что менее сорока восьми часов назад он стоял перед горящим мостом, а теперь счастлив возможностью дать Гию — им — ещё один шанс.       Хотя Гию не контролировал то, что происходило в тумане его прошлого, он определённо слишком тяжело реагировал на него. И, как многие, многие люди, он сделал слишком много неверных поворотов, которые сбили его с пути, запутали в такой густой чаще, что он уже не видел смысла даже пытаться найти выход. В конце концов его спасла рука помощи, поддерживающий толчок, луч солнца в темноте, к которой он так привык. Лучше поздно, чем никогда, как бы банально это ни звучало.       Но немногие признают свои ошибки, и ещё меньше людей пытаются исправить ущерб, который они оставили после себя. Либо Гию исключительно хороший человек, либо Санеми значит для него больше, чем он изначально думал. Пессимист в нём хотел верить первому. Все остальное в нем хотело верить последнему.       Проблема, как сказал сам Гию, заключалась в том, что он держал всё это внутри. Раскручивал собственные выводы, прыгая в классики по вещам, которые должны были быть очевидными, перемахивал через ступеньки к рассуждениям, которые вели его к саморазрушению, замаскированному под заботу о себе. Пробиваясь через полосу препятствий собственного дизайна, он заблудился в лабиринте кукурузного поля, выросшего из семян, которые он посеял.       Проблема была в том, что он сделал все гораздо сложнее, чем нужно.       А правда заключалась в следующем: он хотел Санеми, а Санеми хотел его, и поскольку они оба были глупы, безнадёжны и без ума друг от друга, это не изменилось ни на йоту.       Но страх был коварной штукой — упрямым паразитом, который устроился между непостоянными плитами разума и гноился там, где здравый смысл был наиболее уязвим. Страх вытряхивал людей из формы их характера, заставлял их поступать не так, как они хотели. Таким образом, Санеми мог сопереживать Гию, потому что им управляло нечто очень похожее.       Было легко поверить, что он был творцом своей собственной жизни — гончар, с глазами и руками, чтобы увидеть, как она претворяется в жизнь, раскатывая и формируя глину в любую форму, которую он хотел. Но всякий раз, когда Санеми делал шаг назад, чтобы переоценить пройденный маршрут, он вспоминал, что никогда не был тем, кто рулил шоу. Это были его эмоции, которые играли с ним на протяжении всего пути, как хорошие, так и плохие, заставляя его делать неверный выбор всякий раз, когда он был не в здравом уме.       Главным всегда был гнев, укоренившийся в нем, когда он был молод и впечатлителен, и преследовавший его во взрослой жизни. Злость из-за того, что ему пришлось слишком быстро повзрослеть, злость из-за того, что на нём всегда висела вся ответственность, злость из-за того, что он вообще чувствует злость по отношению к заботе о своей семье. Лишённый детства, пропускающий школьные экскурсии и выпадающий из обычных детских занятий, потому что кто-то должен был быть дома, пока их мать круглосуточно работала. Всегда одинокий, изолированный, на которого полагались все его братья и сестры, и ни на кого не полагавшийся сам, потому что он был тем, кто должен был быть сильным для остальных. Потому что, если бы он не делал вид, что всё в порядке, что за кожей его лица не бушует буря и что его гнев — это штиль, а не бурные волны, то всё развалилось бы. Так что он поднял его — столп, которым восхищаются издалека, по крайней мере, пока не встанут у основания и не обнаружат, что поверхность покрывают ссадины. Сдержал всё это и позволил гневу нарастать, нарастать и нарастать, пока он не превратил его глиняную посуду в черепки, которыми он был сегодня.       Гнев загрязнил строительные блоки его личности точно так же, как страх заложил основу антикварного сердца Гию: спиральная керамика, проложенная красивым фарфором, создававшая впечатление чего-то более хрупкого, чем оно было на самом деле. Что-то, что когда-то сломалось в неуклюжих испытаниях юности, и вместо того, чтобы сгладить щели и склеить кусочки, Гию предпочёл запеленать это в слой за слоем осторожного безразличия и ядовитой ненависти к себе. Вырвал из груди и плюхнул на полку, с глаз долой, но не из головы, где было бы безопасно. Там оно и лежало, холодное и задыхающееся, пока не начало умирать.       Но теперь он пытался оживить его. Соединить заново артерии и вены, которые он вырвал в спешке, развернуть все те слои, которые были так туго связаны так долго, что на мышцах остались необратимые вмятины. Скрюченное шрамами, деформированное, изрешеченное атрофией — но он пытался.       И, несмотря ни на что, Санеми хотел ему помочь.       Хотел помочь ему несколько месяцев назад, перед тем, как во второй раз они снимались вместе, когда Гию рассказал ему, что сделало его таким замкнутым, таким строгим с собой и что он чувствовал, несмотря ни на что. Даже на то следующее утро, когда Гию, уходя, захлопнул дверь, потому что страдание, отразившееся во всех уголках его лица, сообщало то, чего не мог сказать его рот, — что он причинил себе такую же боль, как и Санеми.       Но никогда это не было так очевидно, как вчера. От начала до конца съёмки, заключенные в иллюзию, которую они оба ненавидели и любили по множеству неправильных причин. Где Санеми был вынужден признать, что он все еще увлечен им. Всё ещё хочет его. Всё       ещё...       ...совершенно не готов к открытию того, что Гию чувствовал то же самое, что звуки, которые он издавал, были такими же сладкими, как помнил Санеми. Может быть, было бы легче, если бы Гию с отвращением отпрянул от него и отвернулся от его прикосновения, а не потянулся к нему, в соответствии с последним впечатлением, которое он оставил, тем, вокруг которого Санеми построил своё ожидание от вчерашнего дня.       Гию не сделал ничего из этого. Независимо от того, насколько хорошим актером он был, его реакции были слишком искренними и слишком реальными, и к тому времени Санеми уже знал, как отличить игру от подлинного. Даже после месяца разлуки. Даже когда было слишком жестоко позволить себе думать, что Гию передумал.       По большей части Санеми удалось обмануть самого себя. Когда Гию вздохнул, хрипло и красиво, Санеми приписал это чрезмерному преувеличению эмоций, фишке их работы. Гию произносил свои реплики без прямой лжи, будто полностью правдиво, и Санеми винил в этом собственное воображение. Когда он развернул Гию и увидел, как сморщилось его лицо, он списал это на отвращение, а не на боль.       Затем Гию посмотрел на него — действительно посмотрел на него — и фантазия разбилась вокруг них, как стекло о бетон. В его глазах не было ни отвращения, ни ненависти, ничего, что кричало бы: «отстань от меня», «я не должен был быть здесь», «это была ошибка». Вскоре Санеми захотелось, чтобы это было так.       Реальность была ещё хуже: отчаяние, хватание за то, что уже было, потеря настолько острая, что Санеми почувствовал, как его грудь прогибалась внутрь, вдавившись в его тело, чтобы схлопнуть его сердце между легкими. Поиск успокоения, утешения, взаимности — и когда Гию не нашел ничего из этого, ничего даже отдаленно похожего на это, он развалился на части. Санеми смотрел, как он разваливался на части, видел, как слегка нахмурились брови, напряглись глаза, дрожь во рту — все маленькие изменения в его лице, которые предшествовали первой слезе.       Но даже если бы эта слеза не упала, не вызвала бы все остальные, которые последовали за ней, опустошения в его глазах было бы достаточно, чтобы Санеми остановился. Он готовился к этому, всё ещё переживая мениск этого глубокого, глубокого синего цвета, когда Гию приоткрыл губы и издал всхлип, от которого всё рухнуло на землю.       Самым ошеломляющим было то, насколько мощно выражение его глаз резонировало с Санеми. Ему ни разу не пришло в голову, что они могут быть на одной странице, которая была вырвана посередине, чтобы разделить их по разные стороны. Одна лишь мысль заставила Санеми заподозрить, что в этом есть нечто большее, нечто большее, чем то, во что он верил, когда думал, что Гию никогда больше не захочет видеться с ним или разговаривать с ним. Новые события или, возможно, отсутствующая глава, которую Санеми замазал при первом прочтении, но оставил огромную дыру в сюжете.       Всё это привело его в гримёрку Гию. Ожидая под дверью, скрещивая и разжимая руки, постоянно проверяя коридор на наличие несчастных прохожих. Пытаясь прислушаться к тонкому повороту дверной ручки, чтобы у него было время подготовиться к тому моменту, когда Гию выйдет и увидит, что он стоял там, но слишком нервничая, чтобы сосредоточиться на чем-либо, кроме ударов собственного пульса.       Но его подозрения были правдивы. Когда он повернулся, чтобы уйти, Гию остановил его. Позвал по имени, попросил поговорить и пошёл за ним. Даже несмотря на то, что это противоречило всему, что он думал, всем стандартам, которые он выработал, чтобы обезопасить себя и защитить в клаустрофобных стенах. Ради прощения. Ещё одного выстрела, ещё одной попытки. Мог быть, даже ради Санеми.       И если — если — Санеми даст ему это, он заставит Гию отплатить. Заставит его показать, что это чего-то стоит. Что на этот раз, если Санеми осмелится принять его снова, он останется, чтобы прыгнуть и упасть вместе с ним.       Санеми протолкнулся в аудиторию, как обычно, на несколько минут раньше, чтобы занять любимое место на заднем ряду, но с хорошим обзором, чтобы видеть переднюю часть помещения. В любом случае, сегодня это не будет иметь значения, поскольку занятия — это последнее, о чём он будет думать.       И действительно, за два часа он записал ровно полстраницы и покинул класс с меньшими знаниями о тройных интегралах и большими знаниями о том, чего он мог хотеть от Гию.       Позже на той же неделе, пытаясь расшифровать ту страницу заметок и проклиная себя за то, что он был настолько охреневший, Санеми отвлекся на плинг! со своего ноутбука, который сообщил о поступлении нового письма в его почтовый ящик. Стремясь найти причину, чтобы отвлечься от учёбы, он открыл его, не проверяя строку темы, и дважды прочитал первый абзац, прежде чем понять, о чем он.       Шина, Гию:       Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. Как вы, наверное, догадались, я пишу, чтобы перенести съемку на понедельник. С кадрами, которые у нас уже есть, всё в порядке. Всё, что осталось, — это последняя половина сцены, съемка которой не займет много времени.       Я заглянул в расписание и нашел несколько возможных дат/времени в ближайшие пару недель, на которые мы можем перенести. Посмотрите и ответьте с вариантами, которые подходят для вашего собственного расписания, чтобы я мог скоординировать все.       Конечно, если кого-то из вас (или вас обоих) больше не устраивает такая договоренность, дайте мне знать. Никаких обид, обещаю. Просто скажите мне как можно скорее.       Мир.       Тенген       Хашира Ко.       Санеми прокрутил список вариантов, бегло просматривая его, и достал телефон. Открыв диалог с Гию, он смотрел на него дольше, чем ему хотелось бы признать, прежде чем отправить несколько сообщений.       Вы [20:49]: эй гию       Вы [20:50]: не знаю, проверял ли ты свою электронную почту, но       Вы [20:52]: я знаю, что Узуй сказал, что может перенести нас, но если тебя это больше не устраивает, я могу сказать ему, что у меня не получится       Санеми перечитал свои собственные сообщения, затем положил телефон на стол, чтобы заблокировать его. Но как только он потянулся нажать кнопку, в углу экрана подпрыгнул пузырек, и Санеми убрал свою руку быстрее, чем успел бы моргнуть. Пузырёк колебался, появляясь и исчезая из поля зрения несколько раз, прежде чем сообщение, наконец, пришло.       Гию [21:00]: Нет, всё в порядке       Гию [21:00]: С тех пор, как мы поговорили, мне стало лучше. Думаю, на этот раз я буду в порядке. Но спасибо за предложение       Вы [21:04]: да офк       Вы [21:04]: ты уверен?       Гию [21:06]: Да, я имею в виду       Гию [21:07]: Если ты тоже не против       Вы [21:09]: да, я в порядке       Вы [21:10]: так какие дни у тебя свободны       Гию [21:13]: для чего?       Вы [21:14]: перенести съемку       Гию [21:15]: О       Санеми фыркнул и от раздражения, и от удовольствия. Затем он поймал себя на том, что улыбался, беспомощный, как идиот, и даже не пытался этого исправить.       Гию [21:19]: В следующий вторник в 2 я бы смог.       Вы [21:20]: у меня там пары       Облако ввода снова появилось, зависло на несколько секунд, прежде чем полностью исчезнуть. Санеми только начал хмуриться, когда его телефон ожил между его пальцами, чуть не падая на пол.       Входящий вызов от Гию …       Санеми ответил, не думая, посмотрел на идущий звонок в изумлении, пока его мозг догонял, что он только что сделал. Как только это прошло, он поднёс телефон к уху, стуча в такт своему сердцебиению.       — Привет, — сказал Гию. — Я, э… извини за внезапный звонок. Я просто думаю, что это может быть проще по телефону.       Постепенно Санеми снова расслабился в своем кресле.       — Да, наверное.       — Как дела?       — Неплохо, — с опозданием он добавил, — а у тебя?       — Я в порядке. Итак, расписание…       — Да, — Санеми пододвинул свой ноутбук поближе, проверяя даты после вторника, о котором упомянул Гию. — В ближайшие выходные тоже не могу.       Гию издал вопросительный звук.       — Что-то важное?       — Не совсем. Просто в гостях у семьи.       — Всё хорошо?       — Да, они в порядке. Я давно не появлялся, поэтому забил для них выходные.       — Понятно. Как насчёт четверга? Четыре часа дня.       Санеми находит соответствующий день в своем календаре почти через две недели. На данный момент он ничего не планирует так далеко вперед.       — Я не против.       — Хорошо.       — У тебя тоже получается?       — Вполне. В этот день у меня есть ещё одна сцена, но она будет утром.       — Я до сих пор не понимаю, как ты справляешься с двумя за день.       — Раньше я брал три.       — Нихуясе, — сказал Санеми. — Ты наебываешь.       — Нет, — промычал Гию. — Один утром, днём и вечером.       — Сколько тебе было лет?       — Это было, когда я только начинал, так что… восемнадцать, девятнадцать. В любом случае, тогда у меня было больше выносливости.       — Должно быть, все равно пиздец утомительно.       — Да, я не скучаю по тем дням. Теперь темп гораздо менее дикий.       Санеми недоверчиво покачал головой, ёрзая в поисках удобного положения. Он уселся, подтянув ногу на стул и опустив подбородок на колено.       — Мой максимум это один раз в неделю. Возьму больше, и я сойду с ума.       — Понятно.       — Должно быть, ты сумасшедший.       Набросок смеха, нечеткий через динамик. Санеми почти смущен тем, как сильно он напрягся, чтобы расслышать его.       — Да, должно быть.       Шорох бумаги, стук клавиатуры. Мысли Санеми вернулись к их последнему разговору по телефону.       — Ладно, значит… — Гию продолжил, возвращаясь к расписанию. — Четверг.       — Ага.       — Хорошо, — повторяет Гию. — Тогда до встречи?       — До встречи.       Закончив разговор, Санеми отложил телефон и снова взял ручку. Приложил кончик к бумаге, выписывая бессистемные мысли, и в каждом междустрочье звучали знакомая прямолинейная честность и обещание лучших дней.