"Друзья"

— Да как ты не понимаешь! — сорвался он вдруг, останавливаясь посреди улицы. — Это же ненормально! Влюбиться в своего учителя, да ещё и... в другого парня! Танджиро замер, глаза его расширились от неожиданности, а затем сузились от обиды. — Да почему? Почему все считают это ненормальным!? — его голос тоже повысился. — Почему люди не могут просто любить, не оглядываясь на пол?! — Потому что это невозможно! — уже почти кричал Зеницу, сам не понимая, откуда в нём столько ярости. Он и правда верил в каждое своё слово, убеждая в них в первую очередь себя. — Это просто противно! Мужик с мужиком... Фу! Тем более, что он ещё и старше тебя намного! — Хватит! — крик Танджиро прозвучал резко и больно. — Если ты действительно так считаешь, тогда нам не о чем больше говорить! Он резко развернулся и зашагал прочь, оставив Зеницу одного на пустынной улице с комом непонятной тоски и злости в горле. Переступив порог своего пустого дома, он будто перерезал последнюю верёвку. Всё, что копилось внутри — злость на Ренгоку, обида на Танджиро, непонятная пустота — вырвалось наружу. Он повалился на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и рыдания затрясли его тело. Он плакал надрывно, взахлёб. Он не понимал, что с ним происходит. Он злился на противного учителя, на друга, который сбился с пути, на весь мир. Мысль о том, что корень его ярости — в ревности и собственных подавленных чувствах, даже не приходила ему в голову. Единственное, что он чувствовал — это боль и полное, всепоглощающее непонимание. Осознание того, что они с Танджиро по-настоящему поссорились, дошло до Зеницу не сразу. Сначала была просто злость и уверенность в своей правоте. Но день сменялся днём, а привычное «Привет!» на улице так и не звучало. Танджиро стал его избегать, обходя за три парты, а его место рядом с Зеницу на уроках теперь пустовало. Вместо этого Танджиро теперь всё время проводил с ним. С Ренгоку. Зеницу видел, как они смеются у кабинета географии, как учитель кладёт руку на плечо Танджиро, что-то объясняя, а тот заливается румянцем. Его оценки по предмету взлетели до небес, и в дневнике красовалась жирная пятёрка. Каждый день для Зеницу превращался в пытку. Он считал Танджиро исключительно своим другом, его личным солнцем в этом сером мире, и видеть, как это солнце светит кому-то другому — было невыносимо. Он стал сбегать с уроков сразу после звонка, не в силах видеть, как Танджиро с готовностью собирается идти куда-то с этим выскочкой-учителем. Дома он падал на кровать и лежал в полной тишине, уставившись в потолок. Уроки? Какие уроки? Все мысли занимала одна лишь ситуация, безысходная и болезненная. Приближался Новый год. Город утопал в огнях, повсюду царила предпраздничная суета, которая лишь сильнее подчёркивала одиночество Зеницу. С депрессивной музыкой в наушниках он брёл по заснеженным улицам, пытаясь найти хоть какой-то подарок для примирения. Ведь Новый год — время чудес, вдруг получится всё исправить? И тут он увидел их. Они выходили из кафе, и Танджиро, смеясь, застёгивал воротник пальто Ренгоку. Учитель что-то говорил, и Танджиро сиял, глядя на него снизу вверх с обожанием, от которого у Зеницу свело желудок. Они выглядели такими... здоровыми и счастливыми. Совершенно не такими, как он сам — измождённый и несчастный. Настроение рухнуло ниже плинтуса. Но он, стиснув зубы, всё же зашёл в первый попавшийся магазин и купил подарок — дорогой брелок для ключей в виде солнечного талисмана. Он решит, дарить его или нет, после праздников. Перед уходом на каникулы классный руководитель объявил, что все приглашены на общую новогоднюю вечеринку. Зеницу, которому было абсолютно не с кем встречать год, молча кивнул. Его взгляд сам собой нашёл Танджиро. Тот, пожимая плечами, громко сказал: — Я не смогу, у меня уже другие планы. «Конечно, — едко подумал Зеницу, смотря в окно. — Планы с ним». *** Для Танджиро эти недели были не лучше. Каждая встреча с Ренгоку была попыткой — отчаянной и наивной — выжечь из сердца образ Зеницу. Ему казалось, что если он погрузится в эту новую, взрослую и такую пьянящую заботу, то старая, болезненная привязанность к другу наконец отпустит. Но не отпускало. Смех с учителем был громким, но неестественным. Комплименты Ренгоку грели, но не согревали изнутри. Он ловил себя на том, что ищет в толпе жёлтые волосы, замирает, услышав знакомый смех, и болезненно сжимается внутри, когда Зеницу, встретившись с ним взглядом, тут же отворачивается с презрительной гримасой. Он страдал вдвойне: от безответной любви и от потери лучшего друга. Ренгоку был лишь ярким пластырем на рану, которая кровоточила всё сильнее. И когда учитель, всё чаще позволяя себе «случайные» прикосновения и двусмысленные комплименты, пригласил его встретить Новый год «только вдвоём», Танджиро испуганно согласился, надеясь, что может этот вечер наконец переломит что-то в нём самом и заставит забыть того, кого забывать не хотелось.