"Друзья"

Домой они возвращались тем же путём, через парк, где теперь царила вечерняя тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами и далёким гудением машин. В руках у каждого было по сладкому пирожку мандзю — последнее приобретение дня. Танджиро, управившись со своим, с такой мольбой посмотрел на нетронутое мандзю Зеницу, что тот не выдержал и с театральным вздохом отломил ему половину. У парня загорелись глаза Они разговаривали и смеялись, пока не вышли на знакомую развилку. Здесь их пути расходились: Танджиро — направо, к своему дому, Зеницу — налево, к своей пустой квартире. Веселье внезапно угасло, сменившись тягучей, немой грустью. Мысль о предстоящей разлуке, пусть и всего на одну ночь, казалась невыносимой. Зеницу замедлил шаг. Он посмотрел на спину друга, который уже сделал пару шагов в свою сторону, и что-то в нём ёкнуло. Не думая, почти не осознавая своих действий, он догнал Танджиро и осторожно, почти несмело, обнял его сзади, прижавшись щекой к его плечу. — Эй... — тихо выдохнул он, и в этом одном слове поместилась вся тоска прошедших недель разлуки и страх снова её потерять. Танджиро замер на мгновение от неожиданности, а затем медленно развернулся в его объятиях. Его собственные руки неуверенно легли Зеницу на плечи. — До завтра же, — сказал он, стараясь звучать ободряюще, но в его голосе тоже слышалась неуверенность. — Мы увидимся завтра, да? — голос Зеницу прозвучал приглушённо, почти умоляюще. — Ты придёшь ко мне? Я... я что-нибудь приготовлю. Мы можем просто... говорить. Или молчать. Неважно. Главное —... — он не договорил, лишь сильнее сжал пальцы на спине друга. — Конечно, приду, — Танджиро кивнул, и лёгкая улыбка тронула его губы. — Только опять прогуляем школу? Если заметят... — Скажем, что заболели! — с готовностью предложил Зеницу, и в его глазах вспыхнул озорной огонёк, который Танджиро не видел целую вечность. — Одновременно. Они снова засмеялись, на этот раз тихо. Им не хотелось отпускать друг друга. Они медленно, нехотя разомкнули объятия, словно между ними растягивались невидимые нити. — Тогда до завтра, — сказал Танджиро, делая первый шаг назад. — К десяти буду. — Жду, — Зеницу поднял руку в прощальном жесте. — Не проспи. Он стоял и смотрел, как фигура друга медленно удаляется, растворяясь в вечерних сумерках. И с каждым его шагом внутри нарастала пустота, холодная и знакомая. Но теперь к ней примешивалось что-то новое — щемящее, тревожное, невероятно важное. И прежде чем разум успел остановить его, тело уже действовало. Он сорвался с места, догнал Танджиро и, взяв его за руку, мягко развернул к себе. И прежде чем страх или сомнение успели взять верх, он наклонился и коснулся его губ своими. Это был не страстный поцелуй, а скорее вопрос, лёгкое, трепетное прикосновение, в которое он вложил всё, что не решался сказать словами: свою растерянность, свою благодарность, свой страх и зарождающуюся надежду. Это длилось всего мгновение. Зеницу отстранился, его собственные глаза были широко распахнуты от удивления перед самим собой. — Вот... теперь точно пока, — прошептал он, его голос дрожал. И, не в силах выдержать взгляд друга, он лёгко, почти невесомо коснулся его губами ещё раз — в уголок рта, — развернулся и пустился бежать, не оглядываясь. Танджиро остался стоять посреди тротуара, совершенно остолбеневший. Он медленно, будто в замедленной съёмке, поднёс пальцы к своим губам, пытаясь поймать ускользающее ощущение — тепло, сладкий привкус мандзю и что-то неуловимо новое. Затем волна жара хлынула к его лицу, заливая щёки густым румянцем. Он не чувствовал ни шока, ни отвращения — лишь оглушительную, сбивающую с ног тишину внутри и странное, трепетное счастье, смешанное с лёгкой паникой. Что это было? Что теперь будет? Не в силах больше стоять, он медленно, как лунатик, побрёл домой, всё так же прикасаясь к своим губам. Весь мир вокруг казался размытым и нереальным, и единственной чёткой деталью в нём было убегающее в сумерках пятно светлых волос. Танджиро медленно побрёл к своему дому, к тому самому, откуда он ушёл месяц назад. Каждый шаг давался ему с трудом — не из-за усталости, а из-за тяжести на душе. Он остановился у знакомой двери, сжал кулаки и глубоко вздохнул, прежде чем позвонить. Дверь распахнулась почти мгновенно, будто кто-то ждал за ней. На пороге стояла его мать, с лицом, измождённым от беспокойства. — Танджиро! — выдохнула она, и в её глазах блеснули слёзы. Она потянулась обнять его, но остановилась, заметив синяки, его осунувшееся лицо. — Боже мой, что с тобой? Где ты был? Мы все переживали! Из-за её спины выскочили младшие братья и сёстры, окружив его плотным кольцом. — Братик! Ты вернулся! — Мы по тебе скучали! Танджиро почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Он вошёл в дом, и дверь закрылась, оставив снаружи весь его недавний кошмар. Запах домашней еды, знакомые голоса — всё это было таким родным и таким далёким одновременно. За ужином все говорили разом, засыпая его вопросами. Он отнекивался, говорил, что всё хорошо, что просто нужно было пожить отдельно, что это были «проблемы с учёбой». Слова о Ренгоку, о новогодней ночи, о том стыде и унижении, горели у него на языке, но он не мог вымолвить их. Он видел их лица — такие полные заботы и облегчения от его возвращения. Как он может омрачить это? Как может признаться, что его использовали, что он был так глуп? Он снова был дома, в безопасности, окружённый любовью. Но он чувствовал себя отделённым от них невидимой стеной — стеной из собственного молчания и секрета, который теперь жёг его изнутри. Он улыбнулся в ответ на шутку младшего брата, но его глаза оставались грустными. Он вернулся в свой дом, но ему ещё только предстояло найти дорогу обратно к самому себе.