Сын Госпожи Милосердия

Красться впотьмах ему не нравится. Он не для того создан. Но в последние годы только и приходится, что прятаться и атаковать исподтишка. Одно дерьмо, да деваться некуда. Ралоф стискивает зубы и сжимает ладони в кулаки. Хватит. Кверн, идущий впереди, вдруг замирает. – Сульбар! – шипит он. – Чего? – Иди глянь. Девчонка проскальзывает мимо Ралофа и исчезает в темноте. Они с Кверном ждут, но недолго. Сульбар возвращается буквально через несколько ударов сердца. – Колодец там и впрямь есть, – сообщает она, – и рядом ни души. – Ни единого ублюдка? – Ни одного. – Сульбар умолкает на мгновение: – То есть, если, конечно, ты уверен, что рядом с тюрячкой нет другого колодца. – Заткнись. Он там один. Ралоф угрюмо вступает: – Или это не тюрячка. А колодцев по всему Фолкриту точно больше одного. – Это она, – цедит Кверн. – Казармы ублюдков теперь в другом месте, а старый дом целиком под холодную отвели. – Даже если это тот самый колодец, и тот самый дом, твой план – говно. Кверн поворачивается к нему, и даже в темноте заметно, как его зенки сверкают от ярости. – Я вроде как не просил твоего сраного совета! – Зато просил пойти с тобой. Прямо умолял. Других-то нету. Кончились. Остались только я и эта дурочка. Сульбар обиженно сопит из-за «дурочки», но помалкивает. Кверн выхватывает топор из петли, но Ралофа таким не пронять. – Ну и что дальше? – равнодушно спрашивает он. – Рубанешь меня по темечку? Вперед. Но у тебя тогда останется только девочка с плохоньким луком. Вдвоем-то вам всяко сподручней будет. Кверн хрипло дышит, и Ралоф почти ждет, что он замахнется. В голове начинают копошиться мыслишки, что, может, и неплохо будет сдохнуть сегодня. Только надо достать меч для приличия, а то в Совнгард не возьмут. Но Кверн вдруг выпрямляется и сует древко топора в петлю на поясе. – Пошли, – бросает он, прежде чем раствориться во мраке. Сульбар устремляется следом, но задерживается, чтобы сказать: – Нормальный у меня лук. – Ага, только сделан из палки, которой в нужнике дерьмо перемешивают. – Я и из такого тебе в глаз с тыщи шагов попаду! Ралоф издает смешок. – Ну-ну. Пока что ты и в стену сарая с сотни попасть не можешь. Смотри лучше под ноги. Они нагоняют Кверна почти у того самого колодца, тот на ходу отцепляет от пояса бухту волосатой конопляной веревки и замирает у борта. Некоторое время он всматривается в колодезную тьму, затем Ралоф и Сульбар слышат: – Я пойду один. – Ты что! – шипит Сульбар. – Там наверняка куча стражи! – Посмотрим. Ждите тут. И следите за веревкой. Ралоф закрепляет узел сам – на стволе ближайшего дерева и с трудом поднимает проржавевшую решетку, открывая путь в нутро колодца. Кверн неуклюже перелезает через бортик, цепляясь за веревку, и начинает спускаться. Они с Сульбар остаются вдвоем, Ралоф старательно прислушивается, особенно к звукам, доносящимся из колодца. Сульбар вдруг говорит: – Нельзя ему идти одному. Надо… – Не надо, – перебивает ее Ралоф. – Стой спокойно и жди. – А если его схватят?! «И поделом», – почти произносит он, но вовремя успевает прикусить язык и отзывается: – Не схватят. А если схватят, будем смотреть по обстоятельствам. – Это что еще значит?! – Помолчи. Ты мешаешь мне слушать. Сульбар обиженно затыкается. Ралоф запоздало вспоминает, что она еще совсем мала – сколько ей там лет – пятнадцать, шестнадцать? – и вздыхает: – Ладно, это… Если мы услышим какую-нибудь возню, то просто полезем в колодец. Вот и все. Сульбар молчит, но Ралоф чувствует, но она уже не так сердита. Время тянется невыносимо долго. Ралоф нервничает и одновременно скучает – странное сочетание. Лишь однажды кровь в его жилах начинает бежать быстрее – когда кто-то в отдалении проходит, бряцая оружием, а потом слышно, как открывается и закрывается дверь. Сульбар срывает лук со спины, и он хватает ее за руку: – Нет! Она дергает плечом, но молча, и в конце концов опускает оружие. Ралоф переводит дух, и они продолжают ждать. Наконец, веревка, привязанная к стволу, начинает шевелиться. Ралоф подбирается – чем скамп не шутит, может, Кверна и впрямь сцапали и теперь идут по его следам. Но нет – из колодца появляется сам Кверн, вроде бы целый. И еще он один. С ним никого. Он перелезает через бортик и выпрямляется, не издавая ни звука. Ралоф силится рассмотреть выражение его лица, но тут все-таки слишком темно. – Ну что? – сбивчиво тараторит Сульбар. – Где? Где она? Почему так долго?.. Кверн стоит неподвижно, даже не шевелится. Мессер выглядывает из-за туч, и Ралоф невольно отмечает, что руки главаря измазаны чем-то черным. – Твою мать, – вырывается у него. – Ты что сделал?.. Где Селье?! Кверн вытирает ладони о штаны и невыразительно произносит: – Пошли. – Куда?! – В Зал Мертвых.

***

Не то чтобы Ралоф удивлен, но точно знать, что Селье больше нет, как-то… странно. Хоть она и была отбитой сукой под стать ее мужику. Оный, кстати, мерно шагает во главе их маленькой процессии, ни слова не говоря, прямо по улице, даже не пытаясь таиться, как раньше. – Нам надо держаться незаметно, – шипит Ралоф, – забыл уже? Кверн не отвечает. Сульбар лепечет: – Не понимаю… Почему?.. Они что, убили ее?.. За что? Ралоф громко фыркает: – Ну да, действительно – за что? Может, за то, что она зарезала имперского десятника, когда он пытался ее задержать? – Селье не виновата! Этот говнюк не должен был хватать ее! – Да-да. Конечно не должен. Особенно после того, как ее и ее дружков застукали прямо на месте преступления. Окстись, они зарубили целую семейку крестьян только за то, что им не хотели бесплатно отдавать курицу! Кверн резко останавливается и поворачивается к Ралофу: – Я что-то не понимаю тебя, брат, – негромко начинает он. – Ты на чьей стороне? – Уж точно не на стороне ублюдков, которые режут безоружных селян. Ралоф почти ожидает, что ему съездят по морде, но Кверн лишь издает смешок: – Правда? Я тут вспомнил кое-что. Там, конечно, были не селяне, а торговцы… Но ты того парнишку надвое одним ударом развалил, помнится. Даже я обалдел. У Ралофа на секунду темнеет в глазах. Ублюдок снова вытаскивает наружу то, что он сам так рьяно пытался похоронить в недрах памяти. – Я… Он был вооружен. Я защищался. – Ну да, вооружен. – Кверн тихонько смеется. – Чем там? Тупым серпом? Тяпкой? Они же всякое это добро на продажу везли. Самый бесполезный налет на моей памяти – ни золотишка, ни полезного чего. Ралоф трясет головой. – Кончай. Тело Селье в Зале Мертвых, и ты хочешь его забрать? Какой ценой? Еще парочки покойников? Скольких стражников ты прикончил? – Уймись, стражников я не трогал. – Тогда кого?.. Кверн упрямо качает башкой, будто медведь после спячки. – Пошли. Нужно успеть до того, как труп обнаружат. Ралоф почти бежит за ним следом, ворча и ругаясь: – Если ты прикончил легионера… Нам крышка. Ты слышишь?! Крышка! Этот говнюк Скулнар не уймется, пока всех нас не перебьет! «Почти уже перебил», – тут же вспоминает он. Ведь от всего их отряда – банды, если уж совсем начистоту – остались только они трое. Кверн лишь упрямо прет вперед. Наконец они спускаются в лощину, где раскинулось гигантское для такого мелкого городишки кладбище, его нужно пересечь из конца в конец, чтобы добраться до Зала Мертвых – небольшой (насколько помнится Ралофу) хижины, крытой соломой. Тропа заворачивает в сторону, и Ралоф видит огоньки – негасимые свечи в маленьких алтарях Аркея. Он со скрипом вспоминает, что такие стоят у входа в Зал. – Пришли, – бурчит он. – Как будем действовать? Кверн выхватывает топор из петли на поясе и пинком открывает дверь в Зал Мертвых. Ралофу ничего не остается, кроме как последовать за ним. Сульбар с луком наизготовку держится позади. В единственной комнате Ралоф сразу замечает троих: двоих из них он знает – это местный жрец Аркея, старый желтый эльф, и его гребаный помощничек – Куст. Из них большую неприязнь у Ралофа вызывает как раз последний. Третьего типа он едва замечает, хотя тот довольно крупный – даже выше того же Куста и такой же ширины в плечах. Все же Ралоф отмечает, что у третьего длинные, черные, что ли, волосы в косе и одет он в длинную робу и дорожный плащ с рукавами. Он успевает сообразить, что это, видно, еще один священник, и тут эльф мирно произносит: – Доброй ночи. Что вы хотели? Если похоронить родственника, то прошу вас подождать до утра. – Эти ждать не будут, – угрюмо отзывается Куст. – Что, Кверн, за подружкой пришел? – Где она? – тихо спрашивает тот. – Я знаю, ее сюда принесли. – Опоздал немного. Кстати, а что про тех, других не спрашиваешь? Они же вроде тоже из твоей банды. – Где. Она. Эльф откашливается. – Если речь идет о казненных третьего дня душегубах, то легат Скулнар распорядился кремировать их тела как можно быстрее. Что и было исполнено позапрошлой ночью. Сульбар сбоку от Ралофа возмущенно пищит: – Вы что?! Сожгли их, как собак?! – Ну почему же, как собак – на погребальном костре, – мирно отвечает эльф. Кверн хрипло подает голос: – Где ее кости? – Нет костей, – качает головой эльф. – Не осталось. – Не свисти! Они всегда остаются после сожжения! Пламя в костре недостаточно горячее! – Что ж… скажем так: я могу сделать его достаточно горячим, чтоб и кости прогорели. Ралоф прикрывает глаза. Итак. Эта тварь сожгла покойников при помощи своего поганого колдовства. – А пепел где?.. Эльф неспешно поводит рукой вокруг, и он явно не имеет в виду эту хижину. – Он пойдет на пользу местным лесам. Сульбар позади взвизгивает. Ралоф начинает разворачиваться к ней, но проклятая девчонка уже целится в жреца. Прежде чем кто-то успевает пошевелиться, она пускает стрелу прямехонько эльфу в грудь, и тот валится навзничь, как подкошенный. Кверн успевает сориентироваться первым – он прыгает вперед, но не к Кусту, который падает на колени рядом с подстреленным, а к другому священнику – косатому. В руке у него невесть откуда взявшийся кинжал – поди, из сапога ухитрился выхватить. Кинжал этот он живо приставляет к глотке косатого и шипит: – Не дергайся, святоша. – Кверн поворачивает голову, не сводя с жертвы взгляда: – Уходим. А этого берем с собой. Сульбар лихорадочно пытается приладить на тетиву новую стрелу, но у нее трясутся руки. Ралоф от души отвешивает ей оплеуху, девчонка ойкает и почти выкатывается вон из дома. Ралоф выпрыгивает следом, сразу за ним – жрец, которого Кверн пихает в спину. Они вчетвером успевают сделать несколько шагов, когда Ралоф слышит из-за спины: – Вы, ублюдки, об этом пожалеете. – Ралоф оборачивается: в проеме виден коренастый силуэт Куста. – Отпусти этого жреца, говнюк, пока хуже не стало. Кверн издает злобный смешок. – Сдается мне, хуже уже быть не может. А патлатенький нас проводит, чтоб этот ваш легат поубавил прыти. – Ты идиот, если думаешь, что заложник остановит Скулнара. Ваша шайка с ним почти шесть лет дело имеет, и ты до сих пор не понял ничего? Того, что вы тут сейчас натворили, уже с лихвой хватит на казнь через повешение, за похищение капеллана вас вообще распнут. Сульбар снова вскидывает лук, но Ралоф одной рукой хватает ее за волосы, а второй вырывает оружие: – Пшла отсюда, идиотка! Он не прочь увидеть Куста дохлым, но этот хренов гробовщик в чем-то прав – они все трое в глубокой заднице, еще один труп только сильнее усугубит ситуацию. – Я все-таки рискну прихватить его с собой, – говорит Кверн и наматывает толстую косу жреца на руку. – Шагай! – Почему бы вам не уйти одним? – вдруг произносит косатый жрец. – Без меня вы точно сможете двигаться быстрее. Кверн ласково отвечает: – С тобой как-то спокойнее будет. – Он кивает Ралофу: – Верни ей лук, пусть держит его под прицелом. Ралофу охота послать его куда подальше, но еще сильнее хочется, чтобы все это поскорее закончилось. Он возвращает лук Сульбар, и та быстренько накладывает новую стрелу на тетиву. – Вот так, – кивает Кверн. – А теперь – давайте все поторопимся.

***

Если махнуть с кладбища на запад, вспоминает Ралоф, то можно быстро достичь большой дороги. Но на дороге им делать нечего – там их будут искать в первую очередь, да и по трактам в последние годы часто ездят легионеры в отрядах. Поэтому, когда Кверн устремляется куда-то к северу, петляя меж надгробий и волоча за собой жреца, он следует за ним. Они выбираются из кладбищенской лощины и карабкаются на холм, в лес. В фолкритских лесах можно хорошо спрятаться, только вот собак по следу могут пустить. Ралоф нагоняет Кверна – тот сбавил шаг и ведет похищенного жреца, теперь приставив нож к его ребрам. – Куда теперь? – Сперва нам надо уйти подальше от города. Потом сделаем привал и подумаем, как быть дальше. – А с этим ты что собрался делать? Он прав, он нас только тормозит. И если ты прямо сейчас думаешь перехватить ему глотку, то лучше не надо. Ты, может, не расслышал, но могильщик назвал его капелланом. – Расслышал, – каким-то странным тоном отзывается Кверн. – Так ты, значит, из легионских будешь, святоша? – Я из Имперского культа, – поясняет жрец. – Но да, временно приписан к Легиону. И не волнуйся, место моей службы не здесь. – А я и не волнуюсь. Ты шагай, капеллан, да под ноги смотри. Шагают они довольно долго. Еще темно, но Ралоф, задрав голову, видит, что небо потихоньку светлеет. Он прислушивается: погони не слышно. Странно. Казалось бы, после всего, что они наворотили, по их следам уже должны мчаться солдаты с собаками. На рассвете они выходят на небольшую полянку, и Кверн останавливается посередке, с силой пихнув жреца в спину. Тот делает несколько неловких шагов вперед, но ухитряется удержаться на ногах. – Сульбар, присматривай за ним, – бросает главарь. – Дернется – стреляй. Прямо насмерть. Девчонка кивает: – Угу. Она натягивает тетиву – слегка, не в полную силу – и вскидывает подбородок. Жрец не спеша подходит к ближайшему стволу и устраивается у его подножия. Кверн скрывается за деревьями. «Небось отлить хочет без посторонних глаз», – думает Ралоф. Самому ему тоже давно надо облегчиться. А заодно пожрать – и поспать хоть несколько часов. С трудом подавив зевок, он на минутку отходит в сторонку, а затем тоже садится под деревом и шарит по поясным сумкам – где-то у него завалялись старые галеты… И вода во фляге еще булькает. Пока он давится сухарями, Сульбар пытается изображать крутую – прохаживается взад-вперед перед пленным то слегка натягивая тетиву с наложенной стрелой, то ослабляя ее, и вовсю стреляет глазками. – Что пялишься? – спрашивает она, хотя жрец если и смотрел в ее сторону, то без особого внимания. – Я не пялюсь, – мирно говорит он. – Да ну? Я видела, как ты таращился своими мерзкими желтыми зенками. Ралоф фыркает, да так, что крошки от галет разлетаются во все стороны. Теперь, в свете утра, заметно, что у жреца глаза и впрямь как у эльфа, да и вообще – он, видать, полукровка. И редкий – наполовину человек, наполовину высокий эльф: кожа желтоватого оттенка, а морда вытянутая, как у всех этих тварей. Покойный ярл Ульфрик, помнится, когда-то говорил, что если таковой уродец и появляется на свет, то это прямо звезды должны как-то особенно сойтись, чтобы он подрос и возмужал. Вроде как альтмеры эти метисов обычно или прямо в утробе изводят, или в колыбели давят. Впрочем, повышенный интерес Сульбар к нему можно истолковать и другим способом – жрец выглядит молодо, да еще и довольно смазливый, несмотря на примесь эльфийской крови. Ралоф доедает свои сухари и вытягивает усталые ноги на травке. Кверн все не появляется, ему по-большому, что ли, приспичило? Ралоф украдкой косится в сторону жреца: пока главного нет, почему бы не прихватить Сульбар и не велеть полукровке убираться на все четыре стороны? С Кверном он потом как-нибудь справится… Пока он размышляет, девчонка все что-то втирает святоше, он мирно отвечает – что именно, Ралофу не интересно, хотя само поведение жреца – очень уж спокойное в его-то положении – должно интриговать. Но Ралоф слишком устал для этого. Он вяло вслушивается в болтовню Сульбар. – Слышал, что Кверн сказал? Если дернешься, я тебя пристрелю!.. – Я не дергаюсь. – Вообще не шевелись! – Ладно. – И не разговаривай со мной, а то!.. Жрец молчит. Но Сульбар, видимо, не удовлетворена. – На самом деле лучше бы ты дернулся, – лопочет она, хорохорясь, но голосишко ее то и дело подрагивает. – Я бы тогда прикончила тебя, как того мерзкого старика в Зале Мертвых. На сей раз жрец подает голос: – Ты его не убила, просто ранила. – Ага, ну, может, он и не сразу помер, но… – Он не умер. Вполне себе жив и теперь. Он достаточно могуществен, чтобы позаботиться о себе. Куст сделал главное – вытащил стрелу, а после этого Рунилу было куда как проще исцелиться. Уверен, он уже стоял на ногах, когда мы уходили с кладбища. – Врешь! Ралоф видит, как жрец пожимает плечами, и тут его осеняет: – Погоди-ка. Это когда же могильщик успел стрелу вытащить? – Когда он окликнул вас. Он стоял в дверях, и я видел стрелу в его руке. Он, видно, потому и решился оставить Рунила, когда понял, что его жизни ничто не угрожает. Ралоф с сомнением качает головой и тут же вскакивает: на поляне появляется Кверн. Он тащит на себе невесть откуда взявшуюся бухту веревки. В руке у него какой-то пузатый горшок, на вид весьма старый и пыльный. – Это еще что за хрень? – спрашивает Ралоф. – Где ты это все взял? – В старом схроне, – равнодушно отвечает Кверн. – Остался после войны. – Какой еще схрон?.. – Забудь. И вообще, вы двое оглохли, что ли? Ралоф прислушивается и улавливает отдаленный лай, который ветром приносит с юга. Собаки. Значит, фолкритские все же вышли по их души.

***

Сульбар испуганно мечется по поляне, позабыв про пленника. – Что же… – лепечет она. – Как же… Куда же нам бежать?.. Они же нас нагонят в два счета!.. – Вот именно, – угрюмо подтверждает Ралоф, – особенно когда с нами этот хрен в рясе. – Это ненадолго, – с мерзкой усмешкой говорит Кверн. – Ну-ка помоги мне привязать его. Вдвоем они приматывают жреца к стволу того же дерева, под которым он только что сидел. – Ладно, теперь валим отсюда, – бубнит Ралоф, подтягивая перевязь меча и застегивая исхудавшие сумки. Во фляге теперь сухо, как в пустыне, надо найти хоть ручей какой-нибудь. – Они еще довольно далеко, и наверняка думают, что мы идем к дороге. Мы сможем затеряться в лесу и сбить собак со следа. – Не так быстро. – Кверн подбирает свой горшок, в коем что-то явственно булькает. – Я еще не закончил с этим легионским выродком. – Ты что задумал?! Не трожь его, кому говорят! Если ты ему чего сделаешь, Скулнар точно будет ловить нас живьем, чтобы содрать шкуры и повесить их на воротах Фолкрита! Мне что-то не хочется, чтоб меня освежевали! – Ты что, боишься? Или, может, жалеешь эту тварь? Ты посмотри на него – какая-то шлюха раздвинула ноги для остроухого урода, и получилось это! Последнее слово Кверн выплевывает, будто кусок какой-то мерзости. Ралоф чувствует, как сводит челюсти, от злости или от отвращения – он не может определить. Ему не нравится полукровка, сразу по многим причинам, но еще сильнее ему обрыдло подчиняться этому психу. – Это гребаный жрец, – тихо произносит он. – И я не потерплю, чтобы в моем присутствии сделали что-то плохое со священником. Так уж я воспитан. – Он точно не жрец Талоса, придурок. Ты посмотри на него. – Неважно. Он из Имперского культа. Клянусь, только попробуй выкинуть какое-нибудь дерьмо – оно будет последним в твоей жизни. Кверн щурится, молниеносно разворачивается к упакованному жрецу, одновременно откупоривая горшок, и выплескивает его содержимое на жертву. Гребаное масло. Ралоф, изрыгая проклятья, кидается к священнику, бестолково шаря руками по поясу. Запоздало он вспоминает, что нож где-то потерял, и уже давно, а новым не обзавелся, и у него остался только меч. Он тянется к рукояти, и тут же что-то тяжелое обрушивается на его затылок. Он еще успевает услышать, как испуганно вскрикивает Сульбар, а затем все чернеет.

***

Он приходит в себя в темноте. Первая мысль – их поймали и засунули в каменный мешок, где не светит солнце, но потом глаза начинают работать лучше, и Ралоф видит звездное небо, по которому плывут сизые облака. Он решает встать, но тут же понимает, что не может пошевелиться – он связан по рукам и ногам. Скрипя зубами, он некоторое время пытается скинуть путы, но ничего не выходит – кто-то крепко стянул его запястья и лодыжки. Руки, правда, связаны спереди, может, удастся распутать узел при помощи зубов… В темноте не видно нихрена, Ралоф силится повернуть руки так, чтобы добраться до узла, но только зря тратит силы. Он сипит, хрипит и тихонько бранится, вертясь, будто гусеница, когда становится еще темнее. Ралоф замирает и смотрит вверх – чей-то силуэт нависает над ним. – Ты очнулся? – слышит он и мысленно возносит хвалу Талосу – это всего лишь Сульбар. – Да, чтоб тебя! Где мы?! Почему я связан?! – Мы в… Я не знаю, где, по правде. У гор. Где-то к югу от дороги и этого большого озера… – Илиналты? – Угу. Я его видела сверху. Ралоф вертится на земле. Башка болит и кружится, и его мутит, но притом он голоден и ему охота отлить. – Развяжи меня! Сульбар мнется, он это почти чувствует. – Я… не знаю… Кверну это не понравится… – Кверну?! Так это он меня замотал?! Где он, мать твою?! Сульбар пятится. – Ушел… – Куда?! – Туда… – Она неловко поводит рукой в сторону. – В те руины. – Какие?! Мать твою, да развяжи ты меня! Она медлит еще немного. Ралоф уже готов начать орать на нее по новой, но девчонка, наконец, решается. Сначала она бестолково пытается распутать узлы пальцами, но получается у нее не лучше, чем у самого Ралофа, который еще и связан. В конце концов она достает нож, и Ралоф оказывается на свободе. Правда, руки-ноги так затекли, что он едва может пошевелиться. Некоторое время он валяется на земле и стонет, а когда находит в себе силы сесть, то замечает, что Сульбар куда-то подевалась. – Ты где? – раздраженно зовет он. – …Здесь. – Где?! – Тут, у костра. Ралоф умудряется встать на ноги. Ковыляя, он огибает куст, под которым валялся все это время, и действительно видит махонький костерок. Рядом, сгорбившись, сидит Сульбар. – Так, где он… – Ралоф осекается, а потом бежит обратно за куст. Вернувшись, он поправляет штаны и начинает заново: – Куда, говоришь, пошел Кверн? Сульбар тычет пальцем в сторону, во тьму. Понятное дело, Ралофу ничего не удается разглядеть. – Мы пришли сюда на закате. Разбили лагерь. Я искала хворост для растопки, и наткнулась на какой-то странный камень. А потом увидела… такой… дом с круглой крышей. Ну, из этих, старых, которые наши предки построили давным-давно. Ралоф крутит башкой, пытаясь увидеть руины, но зрение его снова подводит – должно быть, это из-за того, что Кверн как следует приложил его по башке, самое малое дважды. Исподтишка. – Ладно. И? – Я сказала Кверну, он пошел посмотреть… – Когда? – Почти сразу. Как только я ему сказала. – То есть… Сколько времени его уже нет? – Не знаю… Уже давно стемнело… А Кверн ушел засветло. Сульбар всхлипывает. Ралоф молча соображает. – Где жрец? – спрашивает он. Сульбар замирает. – Ну? Что было после того, как говнюк меня оглоушил? Отвечай, слышишь?! – Он… – Сульбар утыкается лицом в ладони и некоторое время сидит так. – Он подпалил масло огнивом, схватил тебя и велел мне бежать. Ралоф прикрывает глаза. – А погоня? – Если стражники с собаками почуяли дым, то, может, жреца успели спасти… – Не знаю, – снова хнычет Сульбар. – Мы побежали и больше не слышали ни лая, ни чего-то другого. Ралоф выпускает воздух сквозь стиснутые зубы. – Где мой меч? – спрашивает он. – Кверн забрал его, когда пошел в то место… Его топор попортился, вот он и сказал, что возьмет твой клинок… – Ясно. – Теперь, выходит, он безоружен. – Жратва есть какая? Сульбар придвигает к нему что-то, завернутое в грязноватую тряпку. – Я подстрелила кролика, пока было светло. Хлеба нету. Ралоф разворачивает тряпицу и обнюхивает мясо. Оно еще не начало портиться, но от запаха его все равно мутит. И все-таки желудок сильно подводит, так что он решается поесть хоть немного. Крольчатина пресная – соли-то ни при ком из них не было – и полусырая, то еще яство. Но Ралоф упрямо жует. Может статься, это его последняя трапеза на ближайшие… ну часы так точно. Он давится, но в конце концов приканчивает все. Отшвырнув последнюю обсосанную косточку, Ралоф вытирает руки о штаны и поднимается. В горле саднит, пить охота. Он тут же вспоминает, как запил остатками воды остатки галет на той самой полянке, где проклятый Кверн сжег проклятого жреца… Пить, выходит, тоже нечего, если только поблизости нет ручья или озерца какого. Впрочем, Ралоф не побрезговал бы теперь и лужей. Сульбар куда-то делась, пока он ел, и Ралоф окликает ее. Вроде бы слышит ответ, но он в себе не уверен. После хорошего удара по башке это обычное дело. Он решает подождать. Устраивается у костерка, обхватив себя за плечи в попытке укрыться от ночной прохлады, и клюет носом. Спать сейчас не лучший выход, и из-за пострадавшей головы, и из-за Кверна, который может внезапно объявиться с его, ралофовым, мечом, и из-за погони. Погони, вообще, не слышно, да и Сульбар вроде упоминала, что собаки так и не пришли по их следам, стало быть… Ралоф отключается, не успев додумать. В отключке он пребывает недолго – все еще темно, а луны, выползшие из-за туч, пока стоят высоко. И тем не менее, он сам успел продрогнуть, а его спина и ноги – затечь. Его мутит, еще сильнее, чем раньше, и голова ужасно кружится и болит. Вроде чего-то не хватает… Ах да, костерок погас! Какого… Он с трудом встает. – Сульбар! – зовет он в темноту. Тишина. Только слышно, как ветер шелестит в траве и хвое. – Ладно, мать вашу! Пошатываясь, он идет вперед, впрочем, толком не видя, куда. Сульбар говорила что-то про руины, но Ралоф не видит ничего, хоть убей. Он останавливается на открытом месте и рассеянно ведет взглядом вдоль верхушек деревьев, ну, вернее, там, где они должны быть по его мнению. Только вот небо светится только над его макушкой, ниже к горизонту оно почему-то темнее, и Ралоф не может понять, где заканчивается оно и начинается лес. Через некоторое время он чувствует, что на него кто-то смотрит – знакомое и весьма неприятное ощущение. А еще это значит, что он в опасности. В большей, чем раньше, потому что так вот – пристально, исподтишка, наблюдают в основном недружелюбные типы. – Сульбар? – все же спрашивает он у мрака. – Кверн? Это вы? Кожу на спине будто сводит. Ралоф медленно и плавно – как может – оборачивается, и смотрит прямо в темноту. Сперва он ничего такого не видит, но вскоре замечает пару желтых огоньков. Свечки что ли, глупо думает он, и тут же его сердце делает кульбит. Во имя Шора, это же чьи-то зенки! Он судорожно выдыхает. А потом столь же медленно, как и раньше, поворачивается обратно, делая вид, что ничего не заметил. Он должен валить отсюда, и быстро. Жаль, правда, что он не знает, в какой стороне большак. Не спросил у Сульбар, когда она еще не смоталась. Там, конечно, его может ждать стража и легионеры, но они точно будут лучше, чем тварь со светящимися зенками. Ралоф решает бежать куда глаза глядят. Бежать не в прямом смысле, а уж как получится. Он шагает, пытаясь переставлять ноги как можно быстрее, но скорость набирается медленно. Кажется, его никто не преследует, по крайней мере, за спиной тихо. Он даже успевает поверить, что глазья ему почудились с перепугу, да еще из-за побитой головы, когда что-то огромное сбивает его с ног, и он валится ничком на землю. Ралоф издает сдавленный вопль, когда его хватают за лодыжки мертвой хваткой и тащат назад. Он в отчаянии цепляется за землю, траву и камни, ломая ногти, но сил удержаться хотя бы на мгновение не хватает. В какой-то момент он от души прикладывается подбородком о торчащий из земли корень и выбывает из строя. На сей раз это не обморок, а какое-то странное состояние, будто все разом накрывает некая пелена, а руки и ноги отказываются слушаться. Отстраненно он понимает, что его волокут куда-то, в какое-то место. Он вроде даже догадался бы, куда именно, не пребывай он в этом полузабытьи. Скрипят, открываясь и закрываясь двери. Ралофа тащат по разбитой брусчатке, в еще больший мрак, а потом швыряют, как тюк с ветошью. На сей раз он не выдерживает и отрубается.

***

Казалось бы, его положение если и может быть хуже, то ненамного, но когда к Ралофу снова возвращается сознание, то выясняется, что он подвешен за ноги вниз башкой, и довольно высоко – его свободно болтающиеся руки не касаются пола. В темноте ничего не видно, но это полбеды – стоило ему очнуться, как он ощутил, что кровь давно прилила к голове, а некогда сожранный кролик вовсю просится наружу. Он борется с тошнотой, но быстро проигрывает, и мерзкая волна прорывается-таки наружу. Все его тело сотрясают судороги, Ралоф дергается особенно сильно, и блевотина фонтаном брызжет изо рта. В тот же момент чья-то рука хватает его за волосы и оттягивает голову, чтобы он весь не уделался, а полупереваренная дрянь не забила его ноздри. – Дыши, – тихо велит кто-то, когда гнусный фонтан иссякает. – Только не ори. У них тонкий слух, но скоро рассвет, и они вялые. Может, нам повезет. Ралоф пытается издать хоть какой-нибудь внятный звук, но его хватает только на жалкий писк. – Соберись, – слышит он. – Сгруппируйся. Я тебя освобожу. Сгруппироваться Ралоф не успевает. На самом деле он даже толком не понял, что его о чем-то просят, все слова для него сейчас – невнятный шум, еле различимый за уханьем крови в ушах. Ноги неожиданно оказываются на свободе, и он едва не впечатывается мордой в пол, но его хватают за шиворот, и он не успевает разбиться в мясо, зато получается изваляться в собственной блевотине. Ногам и боку, на который пришлось приземление, впрочем, ужасно больно. Ралоф со стоном перекатывается на спину, встать он даже не пытается – силы иссякли. Все, что он может, только беспомощно пялиться, да и это удается с трудом. Но вскоре глаза окончательно привыкают к здешнему мраку, дыхание выравнивается, а боль если и не исчезает, то хоть утихает. Впрочем, легче от этого не становится, потому что прямо над собой Ралоф видит длинный белесый силуэт – жуткую лысую тварь, чьи зенки кажутся черными провалами в черепе. А еще оно вроде бы целиком нагое – и это вроде бы мужик, причиндалы болтаются. Ралоф издает сдавленный вой и пытается отползти подальше, но только еще сильнее пачкается. – Тише, – с легким раздражением говорит тварь. – Они в основном игнорируют вопли пленников, но если расшумишься чересчур сильно, кто-нибудь может заинтересоваться. – Ты… ты кто?... Что?.. Какого хрена тебе от меня надо?! Последние слова вырываются хриплым взвизгом. Лысая тварь – ужасно огромная, по крайней мере так кажется поверженному Ралофу с пола – наклоняется и снова хватает его за волосы, глубоко запуская пальцы в грязные лохмы. Он пытается вырваться, но чувствует странную слабость – руки и ноги сделались будто вареная лапша, да и вообще, он, кажется, обмочился. Вот дерьмо. Впрочем, буквально через несколько секунд в голове проясняется, муть и тошнота отступают, а к конечностям возвращаются силы. Тварь отпускает волосы Ралофа и делает шаг назад. – Так-то лучше, – говорит она. – Поднимайся. И смотри не поскользнись на своем ужине. Ралофа не надо долго упрашивать. Он вскакивает, и правая рука сама собой тянется к поясу. Там, разумеется, пусто, да и пояса-то почему-то нет. В общем, только и остается, что выпрямиться с достоинством и дерзко глядеть на врага. Конечно, у него есть кулаки, а еще зубы (к нынешним годам сохранились не все, но вырвать глотку кому-нибудь он сможет). – Лучше не надо, – мирно предупреждает лысое чучело, будто прочтя ралофовы мысли. – Я избавил тебя от наиболее неприятных последствий сотрясения, но могу и вернуть их, если будешь себя плохо вести. Ралоф быстро облизывает губы и переступает с ноги на ногу. – Что ты, нахрен, такое? Лысый реагирует очень странно: приоткрывает рот в изумлении – еще один черный провал на лице, – а затем выпаливает: – В смысле?! Удивление его выглядит неподдельным, ну, насколько можно судить в этой темноте, и самому Ралофу начинает казаться, что он сказал нечто невероятно тупое. – Ты… Ты кто?.. – Ты что, не узнаешь меня, заступничек? Ты же пытался не дать своему приятелю сжечь меня живьем, если я правильно понял, правда, сам схлопотал. Видно, он чересчур сильно тебе врезал. Или… Лысый склоняет голову к плечу, а потом приподнимает руку на уровень груди, и с его ладони срывается ярко светящийся шар. Шар повисает над головой хозяина, высвечивая довольно жуткую физиономию – зенки под массивными надбровьями, все еще плохо различимые, хоть и стало светлее, впалые щеки, резко очерченные скулы, желваки на челюсти… Шар испускает мертвенно-синий свет, отчего кожа и лысого, и Ралофа цветом напоминает брюхо дохлой пещерной рыбы. – А теперь? – Лысый склоняет голову к нагому плечу. Ралоф рвано выдыхает. До него только сейчас дошло. Впрочем, он не сколько узнает типа в лицо, сколько выносит из его слов: – Ты… Боги… Ты что, тот несчастный капеллан? Я… Во имя Исмира… Что с тобой случилось?! Как ты выжил?! Почему ты голый?! Ты… тебя спасли стражники?.. А штанов чего не дали?.. – Тише, – морщится жрец. – Нет, они не успели. И не успели бы. Что до штанов… Ну, в лесу трудно найти новые. – А старые куда делись?! – Сгорели, само собой. Вместе со всем остальным. Почти со всем. Даже сапоги вспыхнули, как свечка. Не знаю, что это было за горючее, но не хотел бы я, чтоб оно снова попало не в те руки. – А… а волосы?.. – Ралоф глупо тычет пальцем в собственную грязную шевелюру. Жрец проводит ладонью по лысой башке. – М-да… Смешно получилось. Я совсем забыл учесть их в формуле. Отвык. Да ладно, отрастут заново. Ралоф отмечает, что брови у него уцелели, ресницы, поди, тоже, но их сейчас нельзя рассмотреть. – Почему ты жив? – снова спрашивает он. – Ты жрец – или все-таки колдун? – Я жрец Акатоша. Его и остальных богов, просто его – в большей степени. Жрецы часто обладают даром, сходным со способностями волшебников. На самом деле это то же самое, просто используется по-разному. – То есть ты колданул что-то, чтобы не сгореть? – Скажем, я могу сделать так, что огонь какое-то время не будет меня жечь. Совсем. – И что, колдовство заодно может сделать так, что ты не околеешь, бегая с голой жопой осенней ночью по фолкритским лесам? – Я также могу защититься от холода. И от других стихий. Ралоф трясет головой. – Ладно, ты догнал меня. Зачем? Если ты спасся от огня, почему не вернулся в Фолкрит? Или почему не постарался выйти на тех, с собаками? Они бы наверняка нашли тебе одежонку какую… – Зачем мне на них выходить, когда я так хорошо постарался сбить их собак со следа? Ралоф растерянно умолкает. Жрец, меж тем, шевелит плечами и с видимым удовольствием потягивается. – Итак. Где твои друзья? Полагаю, где-то неподалеку. – Ты явно знаешь больше меня, – бурчит Ралоф. – Я вот понятия не имею, где они. – Правда? – Да… Тут Ралоф мнется, озираясь. В свете, наколдованном этим магожрецом, он видит старые шершавые стены, что кажутся смутно знакомыми, и наконец-то осознает: он очутился внутри какой-то постройки, сваянной древними нордами. Не иначе как той, про которую говорила Сульбар. – Кверн ушел сюда еще засветло… – Кстати, какой сейчас день? – Якобы чтобы разведать, что тут, и как. Упер с собой мой меч, говнюк! Сульбар… – Ралоф запускает пальцы в волосы. – Я… я не знаю. Она была со мной у костра, но я отвлекся, и она куда-то подевалась, я не уяснил, куда. А потом… – А потом ты и сам очутился здесь. – Жрец тычет большим пальцем за спину. – Предлагаю пойти и поискать их. – Тебе-то это зачем? – Я мог бы сказать, что хочу поквитаться – особенно с вашим главарем, – но это как-то… – Жрец снова поводит плечами. – Да и неправда это. На самом деле меня волновала твоя судьба, ты все еще не безнадежен. В отличие от… тех двоих. Но раз ты теперь в относительной безопасности, то теперь мне просто интересно. – Чего тут интересного? – кисло спрашивает Ралоф. Жрец хитро шевелит бровями, резко поворачивается и идет прочь, шлепая босыми пятками по полу. Светящийся шар следует за ним, и Ралоф наконец-то видит выход из этой комнаты. Жрец с силой толкает старую дверь и выходит наружу. – Ты так и собираешься тут торчать? – слышит Ралоф спустя секунду. Он спохватывается и семенит в сторону светящегося проема, из которого отчего-то сильно тянет гарью. Вскоре выясняется, почему – посреди широкого коридора, почти напротив входа в комнату, откуда только что выполз Ралоф, валяется куча каких-то горелых останков. В основном пепел, но и кусочки костей тоже проглядывают. От кучи еще исходит дымок, и Ралоф чувствует тепло, коим тянет от праха. – Эт-то еще что за хрень?.. – растерянно произносит он, отшатываясь. Жрец пялится на останки, почесывая костяшками пальцев подбородок. – А, ну, это, видимо, местный привратник. То есть, привратница. Была. – Это ты ее так?! Я думал, священники не колдуют огненную магию! – Некоторые все же колдуют. Когда не видят посторонние. Но я не из них. Честно. В этот раз огненная магия точно ни при чем, уверяю. – Да что ты?! Бабенка, стало быть, самовозгоранием убилась? – Отчасти. Ей не надо было меня хватать руками, а ведь я ее предупреждал… – Жрец присаживается на корточки рядом с обугленной кучей. – Хм… ничего. – Что – ничего? – тупо спрашивает Ралоф. – При ней нет ключа, а те двери, наверху, заперты. – Жрец указывает в темноту. Ралоф крутит головой. – Там выход? – М-м-м. Нет. Там, наверное, проход в другие залы этой крепости. – А выход где?! – Жрец указывает в другой конец коридора. – Ну и нахрена нам идти глубже в эту срань, когда выбираться надо?! – А твои друзья как же? Я уверен, они где-то там, внутри. – Кверн – наверняка. Только на него мне насрать. Пускай подыхает, хватит, надоело его оборзевшую жопу прикрывать. Сульбар… – Да, как насчет нее? Я так понял, ты о ней заботишься… Ралоф облизывает губы. – Она, может, и не здесь… – Ты так думаешь? – Голос жреца звучит совершенно невинно, но Ралофу чудится насмешка. – Куда же она тогда подевалась? Ушла и бросила тебя, пока ты валялся в отключке? – Она… могла уйти поохотиться. – Среди ночи? – Могла отойти до ветру! – Больно долго облегчается тогда. Или куда же она ушла, чтоб присесть, в соседнюю долину, что ли? Когда я подошел к этому сооружению, то первым делом отыскал ваш лагерь. Угли не только прогорели, но и зола давно остыла. И на лиги вокруг не было никого разумного, только зверье и птицы с насекомыми. – Жрец делает паузу. – Ты что-то говорил, мол, девушка пропала, когда ты ненадолго снова потерял сознание. Я думаю, она, – он кивает на обугленные останки, – сперва схватила ее и куда-то уволокла, а потом отправилась за тобой. Ралоф переступает с ноги на ногу. – Мы безоружны, – напоминает он. – А ты еще и голый. – Ну, это ничего. – Жрец широко улыбается. – Может, мы найдем что-нибудь полезное внутри.

***

Большие двери наверху – коридор плавно поднимается от входа – жрец отворяет без особых усилий: просто поводит ладонью над тем местом, где видна замочная скважина, затем Ралоф слышит щелчок, и лысый немедленно распахивает створки. – Ну и зачем ключ искал?.. – бурчит Ралоф себе под нос, но тут же забывает обо всем: едва шагнув в проем, он отшатывается и опасливо стреляет глазами по сторонам. Здесь нехорошо пахнет – старой кровью и тухлятиной. – Пока ничего, – тихо произносит жрец. – Ничего и никого. – «Пока»? А дальше, значит, будет и «чего», и «кого»? – Ага. Но ты не волнуйся. Я сумею нас защитить. Ралоф готов захихикать, но мгновенно становится серьезным, припомнив пепел позади. Жрец проходит вперед, и его колдовской светильник следует за ним. Ралоф едва удерживается, чтобы не схватить его за руку, как какой-нибудь малец – свою мамку. – Погоди! – Жрец оборачивается. – Я… Кто это был? Там, сзади? Я к тому, что, ты, верно, знаешь, с чем придется иметь дело. Я особо эти места не знаю, не помню, вернее, бывал на южном берегу Илиналты в последний раз года три назад, или больше, короче… Тут что, какая-то другая банда сидит? – Несколько хуже, – отвечает жрец. – Погоди немного. Главное, помни: врагов – тех, что представляют реальную опасность – здесь немного. – А?! Но жрец уже бодро шагает вперед, и его фонарь высвечивает древний каменный алтарь, оправленный в железо, здоровенный и жуткий. Все четыре угла украшены чьими-то пастями, а вся его поверхность заляпана чем-то черным. Ралоф запоздало понимает, что это старая кровь, и именно она воняет. На алтаре разбросаны кости, одни целиком голые и на вид старые, пожелтевшие, другие… Ралоф дергается. На других еще видны ошметки плоти, да и сами кости все еще выкрашены в черно-багровый, ясно, что кровью. – Хм… Видно, тут она трапезничала, – выдает жрец. – Кто? – хрипло выдавливает Ралоф. – Наша почившая привратница. – Чего?! Она что, людоедка, по-твоему?! – Да не только по-моему. Она точно людоедка. Была. Вампиры охотно едят и человеческое мясо – в большинстве своем. Ралоф чувствует, как его начинает мутить – снова, только еще хуже, чем раньше – а на лбу выступает ледяной пот. – Вампиры… – Да, но волноваться особо не о чем. По крайней мере, нам с тобой. Запомни на будущее – слушайся меня и держись за мной все время, понял? И все будет… Ралоф зажимает рот ладонью, но новый приступ рвоты скручивает его кишки, и он сгибается пополам. Выливаться и вываливаться уже нечему, так что он некоторое время блюет мерзкой желчью. – …хорошо. Если обладать нужными навыками и способностями, то совладать с этой мерзостью становится куда проще, нежели с бандой обычных головорезов. Кстати, будь тут настоящие бандиты, как ты предположил, то у нас было бы больше проблем, а так… Ралоф отплевывается, встает прямо и в тоске таращится на останки. – Думаешь, это они? Сульбар и этот?.. – Нет, не думаю. Самым свежим костям пара недель. Здесь холодно, но они уже начали разлагаться. – Тогда… – Слушай, твои соратники в глубокой… э… в общем, они в беде. Судьба их незавидна, даже если они все еще живы. Но вампы не убивают слишком быстро, вернее, не всегда. Есть шанс – маленький – что их держат как скот, где-то в глубине этого места. – Как скот… – тупо повторяет Ралоф. – Да. И я все же предлагаю попробовать их поискать. Они не самые лучшие люди на свете, но все же люди – а не чудовища. Жрец выжидает, но Ралоф пока не в силах выдать что-нибудь вразумительное, так что лысый обходит алтарь слева и останавливается, а его фонарь высвечивает из мрака еще один труп. – Стой! – гаркает Ралоф. – Стою. – Жрец склоняет голову к плечу. – Я вижу эту платформу, не волнуйся. Ралоф подходит поближе, не сводя глаз с трупа. Вроде бы это женщина, но, хвала Исмиру, не Сульбар. Выглядит она не очень. – Кто это? – Спроси чего полегче. Возможно, жертва вампиров, возможно, их слуга. – У них слуги бывают?.. – Да-а. – Жрец трет затылок. – Из числа обычных людей или меров. Они обычно выполняют для своих хозяев грязную работу и порой служат источником свежей крови. А еще они могут быть кандидатами. – Чего?.. – Кто-то из них может в будущем стать вампиром, хозяева иногда обращают таких в себе подобных, – объясняет жрец. – Некоторые идут в слуги добровольно, как раз надеясь на такой исход. Он снова приседает на корточки, рассматривая покойницу. – Как бы там ни было, убили ее не вампы. А если и они, то неким странным способом. Видишь эти раны? Ралоф видит – отдельные зияющие отверстия по всему торсу трупа, и броня не спасла – от нее остались окровавленные кожаные лохмотья. – Небось попала в ловушку с шипами, – бормочет он, пятясь. – Не вставай на этот круг, а то как бы ты таким же дырявым не сделался. Жрец подходит вплотную к платформе, почти касаясь каменного круга кончиками пальцев на босых ногах, и таращится вверх, силясь рассмотреть, что там, в круглой шахте наверху. Он посылает туда свой светящийся шар и через секунду объявляет: – Кажется, там есть выход в другое помещение, но еще я вижу некие отверстия в стенках шахты. – Наверняка для кольев, или еще для чего. Жрец опускает светильник обратно и указывает на цепь с кольцом на стене за алтарем. – А это что, по-твоему? Ралоф быстро произносит: – Лучше это тоже не трогать. Я бывал в похожих местах пару раз, и первое, что уяснил – не надо ни к чему прикасаться без особой надобности. А, и еще внимательно смотреть под ноги и по сторонам. – Понял. – Жрец аккуратно обходит платформу и шагает к темному проему по левую руку от них. – Не отставай. Друг за другом они взбираются по узкой каменной лестнице, шуганув по дороге пару злокрысов, и жрец негромко предупреждает: – Сейчас держись позади меня. – А что? – Да так… Впереди немного нежити. Мне может понадобиться пространство, чтобы разобраться с ними. Ралоф чуть не валится с последней ступеньки. С нежитью он имел дело. Оба раза, когда залезал в такие же старые руины. Положа руку на сердце, сильно после тех событий до него доходило, что драугры и ходячие скелеты – вообще-то не самые опасные противники, но как же ему было страшно, во имя всех богов!.. Правда, кое-кто говорил, что ему и его товарищам везло, и они не нарвались на драугров-колдунов (приходилось мириться с тем, что далекие предки Ралофа, возможно, использовали магию) или драугров-Языков. Впрочем, Ралоф не очень-то верил, что эти ужасные твари могли Кричать, как истинные норды, но просто отмахнуться от историй про то, как каких-то бравых ребят размазали по стенам или обратили в промороженные насквозь куски мертвого мяса, почему-то не получалось. – Как ты будешь с ними разбираться? – спрашивает он. – Опять колдовством? – При помощи своих способностей, да. Да ты не волнуйся. Пока все будут слабые. – Пока?.. Жрец исчезает в проеме на вершине лестницы. Ралоф, помешкав, преодолевает вслед за ним маленький коридорчик – тоже со ступеньками – и замирает на краю какого-то большого помещения. Толком ничего не видно, даже с помощью этого колдовского фонаря, но слышно, как меняется отзвук шагов и дыхания. Светящийся шар вдруг теряет в силе. Почти тухнет, и Ралоф чувствует, как сердце уходит в пятки. Жрец впереди во мраке что-то бормочет, слышно какое-то шипение, и еще в темноте мелькают тусклые синие огоньки – Ралоф разом понимает, что это глаза ходячих мертвецов. К шипению прибавляется скрип и шорох. А еще – жуткий надсадный хрип. Ралоф чувствует новый приступ тошноты, правда, на сей раз это от страха. Он слышит какую-то возню, треск и стук, а затем все стихает. Еще через мгновение свет появляется вновь, и Ралоф видит жреца: тот стоит, слегка нагнувшись, и разглядывает длинные арочные ниши, выдолбленные в узорчатом камне. Ниш этих много, они расположены в стенах два ряда – вверху и внизу… – Склепы… – бормочет Ралоф. Он ищет взглядом нежить и вскоре замечает какие-то бесформенные кучи на полу. – Иди сюда, – предлагает жрец. – Можешь не бояться, здесь теперь тихо. – Да? – Ралоф тычет пальцем в иссохший труп, скалящийся пожелтевшими зубами из ближайшей ниши. – А эти если встанут? – Не встанут. Они совсем мертвые, давным-давно уже. В общем, этих худышек можешь не опасаться. – Жрец выпрямляется и упирает руки в бока. – Склеп, да? Очень интересно. Он обходит чертог, заглядывая в каждый угол. Трогает пыльные стены пальцами, изучает мирно лежащих мертвяков в нишах. Ралоф плетется следом, огибая кучки костей и прямо цельных драугров с потухшими зенками и мечтая оказаться отсюда подальше и как можно скорее. Они забираются ярусом выше – жрец опять сует свой нос во все углы – а потом еще выше, сквозь заплетенный рваной старой паутиной проем. Лысый испускает восхищенный вздох, и даже Ралоф замирает с открытым ртом. Они на самом дне большущего и очень просторного грота, по стенкам которого карабкаются древние постройки – почти до самого его верха. Сквозь дыру в своде, высоко наверху, просачивается свет, правда, пока что не солнечный, а, наверное, лунный – ночь еще не кончилась. Но и этого хватает, чтобы разглядеть местность – Ралоф даже не сразу улавливает, что жрец погасил свой фонарь. Последний, тем временем, медленно спускается на самое дно грота и озирается, а потом задирает голову, таращась наверх. – Что же это за место такое?.. В голосе его слышен почти детский восторг. В общем-то Ралоф его понимает – окажись он тут в другое время и при других обстоятельствах, тоже бы нашел время, чтобы полюбоваться. Но сейчас… Ралоф присоединяется к жрецу, не сводя глаз с древней железной решетки в полу – круглой формы и примерно того же размера, что и шахта-ловушка внизу. Возле решетки – какой-то постамент, вроде как для книг или еще чего такого, но вместо книг тут какая-то рукоятка. Ралоф пару секунд убеждает лысого ее не трогать, и тот слушается. Неподалеку торчит целое дерево, смахивающее на засохший можжевельник или что-то вроде. Растительности тут вообще-то хватает – какие-то жухлые кустики и притом жирный зеленый папоротник, который явно хорошо себя чувствует. – Древнее… – бормочет жрец. – Старше айлейдских руин… Кто построил это, ты знаешь? Ралоф пожимает плечами. – Древние норды. – Когда? В какую эпоху? – А я знаю? Я тебе не книгочей какой, ясно? Знаю только, что все эти штуки старые – им несколько тысяч лет или типа того. Жрец молчит, будто погрузившись в раздумья. Он стоит, слегка склонив лысую голову, и лунный свет очерчивает мускулы на его спине. Ралоф внутренне содрогается: проклятый полукровок будто родился среди этих древних камней – настолько хорошо его бледная нагая фигура вписывается в обстановку. Страх – не перед нежитью или легионерами, что идут по его душу, а другой, непонятный – снова поднимает голову. Ралоф не может толком понять, отчего ему жутко, когда жрец снова подает голос: – Но считается, что норды переселились на Тамриэль с Атморы в самом конце Меретической эры. Это заняло примерно пару сотен лет, а потом все контакты между континентами прекратились отчего-то… Ралоф со скрипом шевелит мозгами. Про всякие разные эпохи он не очень осведомлен, но в голове всплывает вполне определенная цифра. – Ну да, пять тыщ лет назад. И эти хреновины тогда же строить стали. – Нет. – Ралоф сводит брови, а жрец поворачивается к нему: – Нет, это место старше. Значительно. – Тебе-то откуда знать? – Не уверен, что смогу объяснить. Да и неважно это сейчас. – Жрец расслабляется, разом сделавшись не таким жутким, как минуту назад, а почти обычным. Почти. Он трет затылок ладонью. – Кстати, я Макарий. Можешь звать меня так, хотя другие называют меня «отцом Макарием». А ты?.. – Ралоф, – бурчит Ралоф после недолгой заминки. Ему не слишком нравится называть свое имя колдуну, пусть он и представляется священником, да еще и полукровке, но после всего он чувствует себя задолжавшим этому типу. Пусть получит хотя бы имя. – Уж прости, но «отцом» я тебя звать не собираюсь. – Как скажешь… – Повисает молчание, которое Ралофу кажется слегка натужным. Жрец переступает с ноги на ногу и делает неопределенный жест рукой. – М-м, извиняюсь, Ралоф? Так это ты, выходит, главный в этой… в этом отряде? Без обид, но я думал, что руководит тот «приятный» человек, который хотел меня сжечь, как там его? Ралоф сжимает зубы. – Кверн. Он главный. Жрец упрямо выставляет вперед подбородок. – Я прибыл в Фолкрит уже после казни и кремации твоих товарищей. Так что ничего не видел, и не знаю подробностей. Но я говорил с Рунилом и Кустом. Куст назвал покойных «засранцами из банды Ралофа». Извини, это не мои слова. Так вот, я и решил, что… – Это был мой отряд, – перебивает Ралоф. – Теперь это банда Кверна. Он ждет расспросов. «Как же так вышло, что был отряд, а стала банда?» Или: «Почему раньше главным был ты, а теперь командует выродок, который ради смеха выпускает кишки крестьянам?» Но жрец помалкивает. Ралоф медленно выдыхает. – Мы были повстанцами. Борцами за независимость Скайрима… Он произносит эти слова и с удивлением чувствует, что они – впервые за годы – звучат, не как натужная пафосная чушь, а как простая, очевидная для всех правда. Как непреложная истина. Он недолго стоит, прикрыв глаза, и мыслями возвращается на несколько лет назад – в то жестокое и тяжкое, но такое понятное время. Когда он не то что ощущал – знал, твердо и ясно, что занят важным, пусть и неблагодарным делом. – В конце лета двести первого ярла Ульфрика схватили, и должны были казнить, – говорит он неожиданно для самого себя. – Я был тогда вместе с ним. Нас везли в одной повозке… – Ярл Ульфрик – это тот, что поднял восстание? – Да… – Ралоф рассеянно трет щеку, а потом слова начинают сыпаться из него, будто горох из дырявого мешка. Он рассказывает и о чудесном спасении Ульфрика и своем собственном посредством невесть откуда взявшегося дракона (драконы потом убили много его братьев и сестер по оружию, но в день побега из Хелгена и еще долго после Ралофу казалось, что сами боги на стороне виндхельмского ярла), и о том, как он сам потом был приписан к фолкритским силам повстанцев под командованием Солнцеубийцы, и получил под свое начало отряд. Тогда еще в нем не было ни Кверна, ни его девки Селье, ни их общих приятелей, ни Сульбар, само собой. Кверн и его дружки появились пару лет спустя, когда оказалось, что людей в войске Медведя становится все меньше, и любая помощь пришлась бы кстати. Потом Ралоф будет спрашивать себя: не это ли стало началом конца – когда командиры стали брать на службу откровенных головорезов? – Когда имперцы взяли Виндхельм, и ярл Ульфрик погиб вместе со всей свитой, отделения во владениях начали партизанскую войну. Наше, в Фолкрите, тоже. Тогда Кверн и остальные показали себя – они и впрямь были хороши в грабеже имперских обозов. – Ралоф горько усмехается и качает головой. – Ну, оно и понятно – они же таким промышляли чуть не всю жизнь. Короче, мы, по сути, начали делать то, что делали все налетчики – грабить и убивать. Сперва легионеров, а после и… – Ралоф на секунду прикрывает глаза. – В общем, других тоже. – Почему ты не ушел? – негромко спрашивает жрец. – Ты же не такой, как они. До сих пор. Ралоф безрадостно скалится. – Откуда тебе знать, что я не такой? Ты и представить себе не можешь, что я вытворял на тех дорогах и в горах. – Представить я могу много чего. Но я вижу, что ты не такой. Иначе ты бы не вступился за меня в лесу и не беспокоился бы о девушке. Она, кстати, давно у вас? С детства, что ли, сколько ей там лет – шестнадцать, семнадцать? – Что-то вроде, на хуторе, откуда она родом, особо в календари не заглядывают. Хотя мне кажется иногда, что она младше. Жрец, после недолгой паузы, изрекает: – Видимо, мне не стоит интересоваться судьбой этого хутора. – Наверное… Хотя, когда мы его спалили вместе с хозяевами, мне казалось, что это единственное деяние за последние годы, которое условно можно назвать «добрым». – Там плохо обращались с девушкой? – Там очень плохо с ней обращались. Да. Снова повисает молчание, которое снова нарушает жрец: – И все же… – Я много раз думал уйти, – говорит Ралоф. – Даже еще до того, как они прикончили Солнцеубийцу. А уж после… – Они? – Кверн, Селье… Вся их кодла в этом участвовала. Жрец шевелит пальцами опущенной руки. – Я… э… Не понимаю. Твои товарищи убили вашего же командира? Как так?.. Ралоф шумно выдыхает и плюхается задом на покрытый вековой пылью камень. Лицо он утыкает в ладони, и некоторое время сидит так. – Я тут перед тобой не обязан каяться… Жрец слегка разводит руки в стороны. – Разве ты каешься? Вроде ты просто рассказываешь историю… Ралоф не отвечает. Лысый потирает свой лысый затылок. – Хорошо. Давай тогда пойдем дальше. Но не слишком быстро – для нас будет лучше, если вамп заснет, ну или хотя бы станет вялым. – С чего бы ему становиться вялым? Жрец со вздохом указывает на просачивающийся сквозь пролом на самом верху свет. – Потому что скоро утро.