6. это моя вечеринка
8 июля 2024 г., 19:35
Чонгука всегда влекли танцы.
Ещё будучи ребёнком, он мог замирать у телевизора, где крутились завораживающие для его детских глаз клипы, и вторил движениям танцоров и той импровизации, что прокручивалась в его ещё маленькой голове. Со стороны, возможно, это казалось нелепым, самую каплю — милым, но ведь тогда Чонгук ничего не смыслил в ритме и координации. Он просто танцевал, отдавался музыке, потому что знал, что она примет его в свои объятия, наполнит радостью и звонким счастьем, которое всегда подкрепляли устремлённые к нему тёплые родительские глаза.
Их омрачило сомнение, когда сердце Чонгука выбрало балет.
Из всех направлений, в которые он мог бы податься, из всех стилей и элементов, которые получались у него с завидной безупречностью и кропотливым закулисным трудом, влекло Чонгука именно туда.
Родительские сомнения не были напрасны. Любые танцы таили в себе высокую вероятность травм, неудач и тупиков, выбраться из которых можно было лишь непомерной силой воли и неустанными тренировками.
Однако балет превосходил их все.
Чонгук знал, на что шёл. Он наблюдал за своей тихой, трепетной мечтой со стороны годами, всё не решаясь подступиться ближе и коснуться её. Даже если та и ускользнула сквозь его пальцы позже, так и не позволив взойти на сцену самого величественного театра страны, он смог удержать её в своих руках.
Те десять лет, за которые Чонгук успел окунуться в балет с головой, привнесли как плохое, так и хорошее в его жизнь. И самые ценные из этих воспоминаний остались в родительской гостиной, переполненной музыкой, бурными, искренними аплодисментами и ребяческим смехом.
Оглядываясь назад, Чонгук не понимает, как не увидел неизбежность своего пути раньше. Движение открывало в нём второе дыхание, и пусть он помнит такие вечера лишь из записей кассет, которые родители сохранили в немалом количестве, эти воспоминания ему невероятно дороги. Если зажмуриться, он может представить, что всё ещё находится там, кружится в выдуманном им же танце, которые приходили к нему такими же яркими бликами явлений, как эти воспоминания — сейчас. Чонгук не запоминал ни один из них, потому что знал, что сможет придумать ещё и ещё. Его фантазия и тело были не ограничены никакими рамками, пока его в них не загнала судьба.
Рамкой для Чонгука стали блики треснувших фар, следы стёртых шин по асфальту и до жутких мурашек стерильный запах морга.
Он смыкает веки и прислоняется затылком к холодной стене. Тело горит после последнего за день прогона. Чонгук не раз исполнял фламенко, такие номера пользовались спросом в его прошлом коллективе, поскольку костюмы для них забирали дыхание без остатка. Однако интенсивность этого танца оставляла бездыханным совсем в ином смысле, отдаваясь пульсацией в ноги и побуждая как можно скорее стянуть танцевальные туфли.
Чонгук развязывает тугие шнурки и стягивает одну туфлю за другой, подавив тихий стон облегчения. Икры затекли от прогонов, которые требовали жесткой обуви, чтобы достичь желаемого эффекта — той самой чечётки, которую в фламенко привносили танцоры мужского пола. Их каблуки значительно отличались от тех, на которых выступали девушки, но танцевать в них всё равно было не так просто. Бугрящиеся вены на взмокшей коже, увивающие стопу и простилающиеся вверх, к лодыжкам, служат тому подтверждением.
Вокруг одной из щиколоток обмотан тейп, с которым Чонгук расстаётся с задавленным шипением. Потянутые им мышцы уже не болят, напоминая о лёгком растяжении, но Чонгук предохраняется. Одна травма в их сфере может поставить под вопрос его участие в целом сезоне. Он не может себе этого позволить, особенно теперь, когда номеров в его репертуаре стало больше.
Это заметили все. При Хэвон голоса никто подать не решался, но стоило хореографу, раздав указания касательно перестроек в танцевальных формациях, покинуть зал, как голоса слетелись в рой словно падальщики на ещё не остывшее тело.
Чонгук сначала не обращает внимания на шумящие поодаль разговоры. Он натягивает носок и затем тянет пальцы ног на себя, разгоняя кровь и напряжение по затёкшим стопам. Его рука не с первого раза нашаривает бутылку воды. Чонгук откручивает крышку и подносит её к губам, освободив место для артистки, которая, заправив многослойные костюмные юбки, с шелестом ткани присаживается на скамью рядом с ним.
Взгляд обжигает и без того распалённое танцами лицо, которое он орошает прохладными каплями. Воротник майки собирает их с кожи, на мгновения укрывая ту от скашивающихся на него глаз. Чонгук задирает голову, убирая волосы из лица резинкой, и подтягивает к себе тапочки, даже не вздрагивая, когда слышит выжидавший его внимания, но так и не дождавшийся голос.
— Весь «Дракон» жужжит о том, что Джихёка уволили, — девушка, Ёджон, ненавязчиво цокает и, смерив Чонгука взглядом, добавляет: — Говорят, из-за тебя.
Чонгук не оборачивается на пророненные нарочито негромко слова. Танцовщица продолжает смотреть на него, но он не встречает её взгляд, вместо этого стирая следы тейпа с кожи, чтобы наклеить на его место новый.
— Его уволили из-за него.
Полная безучастного неверия усмешка подбирается к лицу, но он не даёт ей показаться наружу. Его всегда поражала скорость, с которой по коллективу, даже многолюдному, разлетались слухи.
Голос Чонгука не обременён виной или сомнением в правдивости собственных слов. Он не собирается оправдываться за что-то, к чему не приложил и своего мизинца. Разошедшиеся по кабаре сплетни его не волновали, поскольку те люди, чьё мнение на самом деле имело значение, ему верили.
Без сострадания оставшегося коллектива, с которым он не рвался сдружиться, Чонгук проживёт.
Зал успел опустеть за те минуты, что пронеслись с завершения тренировки — осталось всего несколько человек. Большинство уже расползлось по душевой и раздевалке, спеша домой после репетиции. В том числе Чимин. Чонгук бросает взгляд на прикрытую дверь репетиционной, которую хочет поскорее за собой закрыть, и, засунув ноги в тапочки, поднимается со скамьи.
Музыка в проигрывателе продолжает крутиться, громче, чем хотелось бы после трёх часов, за которые бессчётные мелодии тревожили заострённый до каждого бита слух. Чонгук оглядывается в сторону аппаратуры, подключённой к колонкам, и видит подсевших к Ёджон артистов, взгляды которых всё продолжают возвращаться к нему.
В последние дни он замечал чрезмерное внимание к своей персоне, но его это не особо тревожило. Давило на грудину только лишь то, как отягощались глаза Чимина, когда из-под воротника его одежды он видел отметины, перекрытые тоналкой.
Чонгук исправно прятал и замазывал их, когда восходил на сцену, но до утаивания от коллектива ему не было дела. Он не был им ничем обязан. Его личная жизнь не касалась никого в этих стенах до тех пор, пока он исправно выполнял свою работу.
К этому претензий не могло найтись ни у кого.
Оставив веер, с которым они репетировали последний танец, у шкафа со сценическими реквизитами, Чонгук стягивает пиджак. Майка оголяет кожу шеи и плеч, всё ещё хранящих сходящие следы — напоминания. Голоса за спиной становятся торопливее, громче, пока один из них не вырывается из теснины перешёптываний, нашедших наживу в чём-то помимо его таланта.
— Не знаю, чем руководствовалась Хэвон, когда отдала тебе партии Джихёка, — очередной девичий голос, приправленный снисходительной вкрадчивостью, бьёт в затылок, — но скажу одно. Через постель пробираться низко, Чон.
— Не имею представления, о чём ты.
Чонгук закрывает дверцу шкафа и оборачивается навстречу артистке, Ючжин, буравящей его взглядом. Партнерша Джихёка, с которой он в паре провёл половину сегодняшней репетиции.
Она приложила немало усилий, чтобы сделать из первой для них как пары репетиции сущую пытку, отказываясь кооперировать с ним и идти навстречу. Чонгук счёл это за усталость или элементарную непривычку, которая придёт со временем, когда они присмотрятся к стилям друг друга и смогут встретиться где-то по середине.
Оказалось, всё намного проще. Проблема заключалась в другом.
Чёрная, гнусавая неприязнь.
Репетиционная небольшая, так что вслушаться в разговор не составляет труда. Остальные танцоры переглядываются или вовсе отводят взгляд, храня молчание, пока эхо девичьих слов разносится в голове. Как будто их здесь нет, и не они прислушиваются к каждому слову, которые не могли вытянуть из Чонгука сами.
Не хватило гонора и наглости, чтобы подойти к нему и задать в лицо те вопросы, которые он слышал краем уха с тех пор, как в их коллективе стало на одного человека меньше.
Все танцоры отворачиваются и делают вид, что находятся не здесь, когда Чонгук возвращается к скамье и принимается переклеивать тейпы. Хочется покончить с этим и поскорее убраться отсюда, оставить эти дешёвые провокации за спиной. Осталось лишь дождаться Чимина, отлучившегося после репетиции принять душ.
Его сумка вмещает пустую бутылку и чехол с танцевальными туфлями, прежде чем Чонгук закидывает её на плечо. Голоса за это время успели возобновиться, и пусть он не вслушивается, внимание привлекает то, как намеренно громко шепчущую что-то Ючжин одёргивают.
— Что он, что Чимин! С их прихода сюда другим прохода нет, — она качает головой и фыркает, вздёрнув острый подбородок в его сторону. — Связки разогреваете, когда Намджун вас потрахивает?
— Ючжин...
Оторопь нескольких артистов служит контрастом забавляющимся смешкам, в которых ощутимо согласие. Ючжин распаляется ещё больше, возмущённо вскидывая брови, когда ей не удаётся вывести Чонгука. Она сбрасывает руку танцовщицы, обхватившую её плечо, и поднимается с места, взбешённо одёргивая примявшиеся юбки и указывая в его сторону.
— Что? Он ходит весь в засосах, а теперь ещё и ведущие партии все загрёб. Что ещё мы должны думать?
Её глаза стреляют молниями из-под густых ресниц, смотря с искренним отторжением, но ни мускул ни дёргается на лице Чонгука. Он опускает взгляд на свои вещи, которые оставил у всё ещё сидящей рядом Ёджон, что косится на прячущих свою забаву ладонями танцовщиц. Её губы выдают то, как борется с улыбкой и она.
Уверенные шаги прерывают заискивающий смех. Хэвон ступает в репетиционную в манере, которая подчиняет ей любую комнату, куда она изволит зайти. Оставшиеся в зале артисты моментально перестают переговариваться и даже спины начинают держать ровнее, будто присутствия хореографа достаточно, чтобы одним взглядом выстроить их по струнке. Женщина спокойно осматривает зал и задерживается на колонках, из которых продолжает литься музыка из последнего отрепетированного номера. Неудовлетворённо дёрнув уголком накрашенных губ, она с цокотом каблуков устремляется к столу, где забыла папку, хранящую сценарии ближайших выступлений в «Драконе», и смеряет усевшихся на скамейке артистов краем не впечатлённых глаз.
— Вам особое приглашение на выход нужно?
Одним движением Хэвон прерывает музыку и глушит колонки, прежде чем указать в сторону двери. Её голос сквозит прохладой, которая ощущается даже сквозь духоту комнаты.
— Задержки после репетиций вам в моих глазах очков не добавляют.
Она берёт в руки свою папку и оборачивается к артистам, столпившимся у скамеек. Глаза Хэвон сканируют их с ног до головы и отмечают поджатые губы, скрытые за спиной руки и потупленные взгляды. У всех, кроме одного.
Они с Чонгуком переглядываются. Внимание женщины мимолётно замирает на его обклеенной тейпами щиколотке. Чонгук переносит вес на другую ногу и одёргивает штанину, чтобы та скрыла лодыжку. В глазах Хэвон нет и намёка на жалость, но показывать слабость перед хореографом он не желает.
Стукнув ногтями по корешку папки, Хэвон хмыкает и делает пару шагов в сторону двери, куда указала и им. Из расслабившейся было груди рвётся выдох, но только начавшие переговариваться артистки замирают вновь, когда взгляд застывшей в дверях женщины обращается к Ючжин.
— И ещё. Если ты не перестанешь демонстрировать свой характер и отыгрываться на партнёре, будешь танцевать соло, — она многозначительно поднимает бровь, — в заднем ряду.
Их с Чонгуком глаза встречаются снова. Лицо Хэвон не выражает эмоций, кроме всё той же холодности, пусть её взгляд и цепляется за всё ещё различимые тусклые отметины у его ключиц.
Женщина исчезает в дверях до того, как он успевает одёрнуть кофту.
Разговор не возобновляется, хотя репетиционную больше не окутывает тень хореографа. Строгого, непреклонного, держащегося собственных принципов. Её отголоски остаются лишь на лице Ючжин, вокруг которой уже не кружатся другие артисты. Все они принимаются собирать вещи, чтобы как можно скорее покинуть послевкусие заострённой атмосферы, которую сгущали сами минуты назад.
Чонгук задерживается на считанные мгновения, когда замирает у скамьи. Его взгляд находит вновь одёрнувшую длинную костюмную юбку Ючжин, взгляд которой всё ещё полон неприязни. Только теперь она разведена горечью от того, что её поймали с поличным.
Показали место.
Чонгук всегда предпочитал опровергать вонзившиеся в него ножами слова действиями, но предел есть у всего. Ему не чуждо втереть в кровоточащую рану соль, которой Ючжин попыталась обжечь его.
— Старайся лучше. Может тогда и сможешь пробраться не через постель, — он смотрит на неё с безучастностью, которая жалит сильнее, нежели язвительная надменность. — А то сейчас это кажется для вас единственным путём.
Чонгук обегает взглядом других танцоров, услышавших брошенные им слова. Лицо Ючжин искажается озлоблением, а губы кривятся, сжимаясь в тонкую полоску. Эта гримаса не идёт её на первый взгляд миловидным чертам.
Он не удостаивает их лишним мгновением своего внимания, когда разворачивается и быстрым шагом покидает зал.
***
Знойная погода с уходом солнца сменяется душным вечером, что жемчужинами испарины выступает в выемках ключиц. Чонгук позволяет ветру омыть свою кожу, более не стеснённую запревшим репетиционным залом, и прислоняется к стене за поворотом от главного входа в «Дракон». Чимин должен закончить со сборами с минуты на минуту, и они разделят ужин. Чонгуку не хочется признаваться, но в новом месте он чувствует себя одиноко. Просторные комнаты и высокие потолки давят так, словно запер он себя в маленькую коробку. Компания, даже на быстротечный час запоздалого перекуса, — единственное, что держит наплаву против назойливых перешёптываний и обвинений, что всё ещё кишат в его голове. Отогнав эти мысли, Чонгук встряхивает головой. Впервые за долгое время после тренировки он не чувствует себя на последнем издыхании. Отсутствие артиста, который прежде занимал значительную часть программы, сказалось в перестановках, встреченных блеском в глазах, и безмолвном, но ощутимом облегчении. Чонгук не признает это вслух, но дышать стало легче. Без ввинченного в затылок взгляда и зловредной тесноты, которую навлекал чужой гонор. В конце концов, теперь его сценические образы должны быть в безопасности. Спина съезжает вниз по кирпичной стене, перебирая твёрдые выступы сквозь ткань майки. Чонгук закрывает глаза, прижимая сумку к своему животу, и разминает затёкшую шею. Хочется поскорее оказаться в постели, на пути к которой его задерживает припозднившийся со сборами друг. Он пишет ему поторапливающее сообщение и убирает телефон в карман штанов, прежде чем вновь привалиться к прохладной стене. Слуха в тишине вечера вдруг достигают голоса и шаги, доносящиеся из-за угла. Сначала Чонгук не обращает на это внимание, продолжая рассматривать влажный из-за проливного дождя асфальт. Лужи забираются в трещины на каменистой дороге, местами разведённые бензином тех машин, которые зачастую торчали у заднего входа в кабаре. Он видел их не раз, но не решился узнать, что они привозили. Его любопытство держал в узде здравый смысл и понимание, что могут повлечь за собой лишние вопросы. — Спасибо Вам. Тело застывает вместе с замершими в ногах глазами, прежде чем напрягшиеся веки вздрагивают в попытке проморгаться. Чонгук хмурит брови. Его взгляд шарит по дороге, в считанную секунду отравленный напряжением, а сам он запоздало вслушивается в промолвленные слова. Он знает этот голос. Он уже слышал его раньше. Фонари на дороге тусклые, и лишь свет от вывески, что вот-вот погаснет, льётся на вышедших из «Дракона». Чонгук ступает из переулка на окаменевших ногах, словно уткнувшись лицом в стену неведомого волнения. На его шаги, каплями разносящиеся вдоль луж, оборачиваются две пары глаз, в одну из которых он не ожидал взглянуть больше никогда. Горло спирает, и дрожь пробирается к ресницам, стоит их взглядам пересечься. — Чонгук? Чеён. Девушка смотрит на него так же потерянно, но в её взгляде меньше оглушённого непонимания. Как будто она ожидала, что встретит его, но не думала, что это случится так скоро. Чонгук не поверил своим ушам, услышав её голос, но глазам не поверить не может. Сглотнув, он перебегает взглядом с Чеён на стоящего рядом Намджуна, лицо которого исказило едва различимое недоумение. Чонгук не может найти слов. За дверьми кабаре продолжают раздаваться заглушённые голоса, и редкие машины проносятся мимо, разбрызгивая повсюду следы прошедшего ливня. Одна из прохладных капель оседает на его руке и вытягивает из невольного ступора в то же мгновение, когда раздаётся голос прочистившего горло мужчины. — Чонгук, это наш новый артист. Намджун указывает на Чеён, бегло оглянувшуюся на него с быстротечной улыбкой, которая не отражается в остальных чертах её лица. Они словно стали более острыми, выраженными, но такими... — Я так понимаю, вы знакомы? Знакомыми. — Мы раньше танцевали вместе, — отвечает Чеён со всё той же улыбкой, которая кажется обременяющей для её лица. Чонгук всё ещё не может найти слов. Она так изменилась. Её волосы — больше не тёмные, блестящие волны, которые девушка подолгу закалывала, чтобы уместить их в строгий пучок. Ей идёт блонд. Он перекликается с бледным тоном кожи и глазами, в которых он не находит былой уверенной искры. Та покинула Чеён ещё в тот день, когда они виделись друг с другом в последний раз, но Чонгук запомнил её всё равно. Именно она прибавляла ему уверенности и восполняла утраченные силы, когда он готов был валиться с ног. Кажется, жизнь надругалась над ними обоими со дня их разлуки. — Наверное, это и хорошо, — сощуривший было глаза Намджун невозмутимо задирает уголки губ и поднимает бровь, когда их с Чонгуком взгляды встречаются. — Хэвон передала, что Ючжин недовольна перестановками. — Ах, да... Он опускает глаза на землю и кусает губы, переминаясь с ноги на ногу. Брови Чеён непонятливо сводятся к переносице. Она удерживает взгляд на лице Чонгука, укрытом волосами и тенью ночи, вступающей в свои законные права. Его нежелание продолжать оборвавшиеся слова плёнкой повисает вокруг. Чонгук не готов становиться триггером для увольнения и навлекать проблемы на ещё одного члена коллектива. Пусть говорят, что хотят. Это всё равно не имеет значения до тех пор, пока их яд ограничивается бессильными в своей озлобленности словами. Намджун, должно быть, считывает его нежелание развивать заброшенную им тему. Его глаза возвращаются к девушке с хладнокровной, спокойной решительностью, которая поразила Чонгука ещё в первую их встречу. Он представлял заведующего «Драконом» по-другому. Во многом, из слов Чимина, которые были кроткими и оставляли множество места для неспелых додумываний. Намджун же надломил их все. Чонгук находит в нём опору, как бы смешно и напрасно это ни казалось первому встречному. Их связало опасное место, и в его багровых стенах спрятано куда больше, чем он даже может себе представить. Чонгук и не хочет представлять. Ему достаточно защиты, которую он чувствует под крылом человека, который встал на его сторону. Даже если Намджун знает о них с Тэхёном. Его внимание ко всем членам коллектива сметает это пытливое сомнение подчистую. — Розанна, мы ждём тебя завтра на первой репетиции. Вновь смеривший их взглядами мужчина опускает голову в коротком прощальном кивке, разбивая пелену смутного сомнения, в клубах которого запутались мысли. Девушка сдержанно улыбается, подобравшись телом. — До встречи. Её махнувшая на прощание ладонь сжимается в кулак и прячется под заброшенной на другое предплечье кожаной курткой. Лица касается слабое дуновение ветра, затерявшееся на пустующей улице, но оно не приносит охлаждения. Лёгкие мурашки по плечам бегут по иной причине. Розанна. Имя, когда-то выбранное ею для лазеек в клубы и закрытые бары, что укрывали их от натирающих завязок чешек, стягивающих кожу костюмов и критики балетмейстера. Их взгляды встречаются вновь. Лёгкие Чонгука всё ещё отказываются поддерживать ритмичное дыхание, но давление на плечи ослабевает. Значит, Чеён присоединилась к их коллективу, восполнив освободившееся не так давно место. Уже завтра их объединит не бордюр, в лужах на котором отражается алая вывеска кабаре, а репетиционный зал и хореографии, которые девушка всегда разучивала с отточенностью и поразительной быстротой. Возможно, и здесь, в «Драконе», они встанут в пару. Что-то щемящее, задавленное и пронзительное надрывается внутри Чонгука при мысли об этом. За Намджуном закрывается выполненная золотом дверь, в резьбе которой прослеживается переливающаяся чешуя. Чонгук мельком оглядывается через плечо, которое хочется подтянуть выше, спрятаться за сгорбленной осанкой и перекрыть любой звук, приносящий собою воспоминания. Они отдают лёгкой, неприторной сладостью и тихой мелодией голоса, которым он уже не ожидал никогда в жизни услышать своё имя. — Чонгук... Чеён смотрит на него с нерешительным порывом во взгляде. В том изменилось всё и в то же время — совсем ничего. Тот же человек, те же глаза, которые остались в прошлом и ворвались в его настоящее сейчас. Однако смотрят они печально. Отнюдь не так, как Чонгук привык встречать их под устремлёнными на сцену лучами и в отражении за балетным станком, у которого впервые пересеклись их пути. Он хочет сказать столько всего. Непонимание, удивление, отрешённость закутываются друг с друга и оседают на кончике языка. Чонгук сжимает лямку сумки обеими руками, чтобы подавить порыв коснуться её зажатого не меньше плеча, почувствовать, что это взаправду. Что ему не мерещится. Из всех тех слов, что осели на стенках его содрогнувшейся души, из Чонгука рвётся один лишь вопрос. — Как ты сюда попала? Он обегает взглядом её лицо, на мгновение исказившееся сумеречным изумлением. Тому на смену слишком скоро приходит принятие, горесть которого жалит даже сквозь взгляд. Обняв себя за плечи, Чеён отводит взгляд и оборачивается на вывеску «Дракона», под которую ступила сегодня впервые. Её глаза изукрашивает безрадостная усмешка. — Гук, оглянись вокруг и скажи, правда ли ты думаешь, что кто-то оказывается здесь по своей воле. Смешок непроизвольным комком оседает на стенках гортани. Чонгук опускает глаза на землю, где лампочки фонарей бликами рассыпаются по затерявшемуся в лужах тёмному небу. Из-за туч не заметно ни одной звезды, но это не цепляет. В груди бушуют мириады эмоций, в которых кажется легко затеряться. Самая сильная из них — утоление. Они должны были воссиять не здесь. Вместо затемнённых сверкающих люстр и блеска начищенных столиков кабаре вознести их до влекущего своей красотой и величием солнца должен был балет. Крылья обоих оказались опалены, не успели они оторвать ноги от земли. Эти самые ноги привели их сюда, в место, где можно было попытаться воссоздать то сияние и изящество, которые прослеживалась в стежках балетных костюмов и гармонии обоюдных движений, сплетённых в одном танце. Чонгук всё ещё помнит вес её тела в своих руках. Сейчас, должно быть, он стал меньше, если судить по поблекшим чертам и углам тела, кажущегося напряжённым и сжавшимся. Между ними затаилось столько невысказанных слов, что озвучить их кажется непосильной пыткой. Их взгляды пересекаются снова, храня всё ту же тень усмешки, которая на самом деле была вызвана не забавой — принятием. Чонгук блекло улыбается. Скрип двери, выпустившей на волю долгожданно собравшегося домой Чимина, маячит на задворках мыслей, охваченных припозднившимся пониманием. Когда всё кажется утраченным, безвозвратно и невосполнимо, сдаться, опустить руки и отступить кажется самым лёгким, разрушительным путём. Второй же путь — возрождение из пепла. Как бы пламя ни жгло кожу, испепеляя перья дотла, птица должна была высвободиться из оков огня и взлететь. Примитивная нужда к выживанию. Ввысь или же кануть в никуда. Его мельком согревает осознанием — ввысь выбрали они оба. Эта мысль отнимает от толстого слоя льда, цепями обвившего его сердце.***
С Сокджином всегда было непросто найти общий язык. Он не отличался пониманием, хранил в рукаве колкости, которые пришибали режущей правдивостью и незнанием, что сказать в ответ. Когда он того хотел, то мог поддержать любой диалог, показать вовлечённость, проявить интерес. На деле же каждое сказанное слово откладывалось им в голове и позднее било прямо под дых, стоило наступить подходящему моменту. У Тэхёна с ним всегда были особые отношения. Старший и младший сын отца, которого не было рядом, чтобы взглянуть на то, какими они выросли. Сокджин чем-то напоминает его им с Намджуном. Наверняка потому, что успел провести с ним больше времени. Перенял те черты, которые не смогли в полной мере распробовать младшие дети. Мужчина всё равно не говорит о нём, никогда. Бессловное табу, вытесненное кажущимися более насущными темами, от которых скрипят стиснутые зубы. Всё его внимание, за исключением быстротечных мгновений отдышки, посвящено делу. В каждую секунду грёбаного дня. Тэхён счёл бы это за проклятье, если бы не разделял эту черту сам. — На складе в Тонджакку опять не досчитались поставки. Сокджин расставляет ноги и откидывает голову на кожаное кресло салона. В руке покоится телефон, вокруг которого до побеления сжимаются костяшки. Экран горит сообщениями, озвученными безэмоциональным голосом. Это бы напрягло кого-угодно, кто давно уже не распробовал этот тон и не нашёл способ им не давиться. Тэхён переводит взгляд из-за затонированного окна на сидящего рядом брата. Донесённые вести не удивляют. Раздражают, но не удивляют. Сотни людей на дозоре, постоянный контроль, чёртова договорённость с тем, чья костлявая вездесущая лапа должна была подавлять. Всё впустую. Очевидно, решения, которого всё это время придерживался Сокджин, недостаточно. Тэхён фыркает, сцедив воздух сквозь зубы. Его желваки выступают у напрягшейся челюсти. — Нам нужно перехватить инициативу. Это не закончится до тех пор, пока мы ничего не делаем, чтобы предотвратить набеги, а только отвечаем на них. — Он нас провоцирует, и ты это знаешь, — возражает Сокджин. Его голос всё так же пуст. Глаза же преломляются слепящими, безмолвными молниями. Тэхён не сдерживает смешка. — Значит дадим ему то, о чём он так просит, — его глаза смеряют брата, провоцирующие слова пускают шипы агитации: — Неужели ты боишься? Сокджин леденеет. Ладонь на колене напрягается, впиваясь в ткань брюк, выглаженных до идеальных складок. Машина делает финальный поворот, проливая слабый луч света на застывшее лицо. — Я ничего не боюсь. — Докажи это. Тэхён отворачивается и надавливает на дверную ручку, чтобы покинуть автомобильный салон. Вокруг припаркованы десятки машин, часть — с иностранными номерами. Окна в оцеплённом охраной здании во всю горят, за шторами мелькают смутные тени. Они прибыли вовремя. — Добрый вечер! — обрадовавшаяся улыбка встречает с порога, отметая не требующийся список приглашённых: их знают и так. — Признаюсь, мы уж думали, что вы не почтите нас своим присутствием. Званый ужин в самом разгаре. Залы посольства полны людей, разодетых в лучшие свои костюмы и платья. От блеска люстр, позолоченных картин и драгоценностей режет взгляд. Тэхён морщится, убирая руки в карманы, и обегает взглядом приёмную, которую словно навозные мухи заполонили деланные подхалимы. Внимание, как и всегда, перехватывает Сокджин. Его лицо преображается искусной улыбкой, глаза загораются так опасно и заволакивающе, что подчиняют себе встретивших их с одного взгляда. Тэхёну всё равно. Он здесь не для того, чтобы заговаривать другим зубы. Он привык зубы обнажать. Их проводят вглубь, учтиво вводя в новое положение дел при новом почётном посланнике. Вступление в должность избранного впервые посла отмечают со всей красочностью, на которую спускают омытые кровью и жгучим потом деньги налогоплательщиков. Они здесь почётные гости. Важнее, чем все те, кто оборачивается к ним и тут же отводит глаза, прячась за шляпками и бокалами пузырящегося алкоголя. Тэхён минует их и находит взглядом нового посла, подозвавшего к себе одного из официантов. Внимание привлекает двуцветный значок флага на его гордо выпяченной груди. Алый на белом. Капля крови на белоснежном полотне. Узы их стран омрачены миллионами отнятых жизней, десятилетиями страданий и сущим кошмаром, вершимым руками ныне союзника. Тэхёну политическая угодливость не была чужда. Сделка есть сделка, особенно — выгодная. Маскарад писаных масок застилает уродливую реальность, которую чествуют в этих стенах сговорчивой ложью и всплесками дорогого алкоголя. Считанные люди из присутствующих здесь знают о том, какую роль в отношениях двух стран сыграли они. Японская культура цепляла Тэхёна с детства. Будь то живопись, музыка или же сказания. Вывешенные на стенах картины, расписанные иероглифами, которые Тэхён знает как самого себя, удерживают взгляд. Очередной приём, не стоящий ничего для находящихся здесь, но хранящий благую цель — дать пустить корни новому лицу, с приходом которого не должно измениться ровным счётом ничего. Выбор совершён с чёткой целью: оставить всё на своих местах. Ничто и никто не должны были колыхнуть бережно возведённый на руинах оккупации карточный домик. Тэхён уже ознакомился с нововведённой в игру марионеткой. Принявший присягу посол в это мгновение занят разговором с гостями, которые окружили его заинтересованной, полной плотоядных искр в глазах толпой. Татуированная рука выцепляет с барной стойки стакан с уже разлитым алкоголем. На вкус — виски. Мужчина игнорирует недоумение гостя, заказавшего себе взятый им напиток, и делает ещё один глоток. Несколько пар не сдержавшихся от разглядывания глаз уличают драконью чешую, украсившую его кожу. Сбоку раздаются всполошенные перешёптывания, слишком настороженные и тихие, чтобы разобрать хоть слово. Тэхёну не интересно. Им с Сокджином оставляют больше места, предусмотрительно перемещаясь на другой конец просторной приёмной, но брат занят разговором. Тэхён узнаёт мелькающие рядом лица. Они знают здесь почти всех. Тех, кого нет, не составит труда узнать. В нём тлеет желание поскорее покончить с этим фарсом. Он предпочитал действовать по существу, а не растрачивать своё время на формальности, которые всегда раздражали его своей многослойностью. — Господин Ким. Взгляд обращается к всё тому же лицу, что встретило их с Сокджином у дверей. За ним мелькают несколько человек, среди которых Тэхён видит посла. Значит, тот заметил их появление, решил представиться лично. Если судить по лёгкой дрожи зрачков, в нём на слабом огне томится напряжение. — Рад знакомству. Ютака Саэки, посол Японии в Республике Корея. В голосе напряжения, однако, не слышно. Мужчина опускает голову в приветственном поклоне. Сокджин стоит в шаге от него, обзавёлся своим стаканом с виски. Должно быть, они уже обменялись любезностями. Рядом с послом, за его спиной, мелькает женщина — супруга. Тэхён опускает подбородок, вернув приветственный поклон, и обхватывает протянутую ему руку, не разрывая зрительный контакт. Хватка крепкая, но увитая глубокими линиями кожа взмокла. — Я много слышал о Вас. Взгляд мужчины соскальзывает к воротнику рубашки, оголяющей дракона. Конечно, он знает, кто перед ним. Тэхён склоняет голову вбок, не потревоженный вниманием. — Взаимно. Вы перешли сюда из Министерства обороны, верно? Посол подхватывает бокал шампанского с подноса подошедшего к ним официанта. Он кажется удовлетворённым осведомлённостью о своей персоне, как и нежданно улыбнувшаяся жена. — Всё точно так. Кабинет министров посчитал нужным направить мои навыки и экспертизу на дальнейшее развитие нашего продуктивного сотрудничества. Искусный подбор слов. С выбором кандидата хорошо постарались. Взгляды Сокджина и Тэхёна пересекаются. Последний поднимает свой стакан, натянув на губы улыбку. — Выпьем за это. Их бокалы встречаются со звоном стекла. Посол отворачивается чуть в сторону, когда отпивает шампанское. Дно бокала указывает на барную стойку за спиной Тэхёна и Сокджина. Тэхён топит свою усмешку в виски. Теперь, когда формальности позади, между Сокджином и мужчиной завязывается разговор. Пустой взгляд Тэхёна вновь пробегается по залу, охваченному разговорами, музыкой и вкрадчивыми улыбками. У противоположной стены расположился скромный, но оттого не мене искусно играющий оркестр. Сквозь гул гостей и снующие мимо лица Тэхён чувствует устремлённые к нему прожигающие глаза. Он слегка поворачивает голову в бок, делая ещё один глоток алкоголя. Лёд в стакане сталкивается со стеклом и лёгкой вибрацией отдаётся в пальцы. Взгляд холодный, полный темени, отражается от чешуи на держащей виски руке. Первая леди сжимает губы в тонкую полоску и бегло разрывает зрительный контакт, оборачиваясь к своему мужу и его компаньонам. Президент беседует с несколькими гостями, стоящими вполоборота. На лице его супруги расцветает улыбка, вписавшаяся в черты так естественно, словно она искренна. Тэхён обегает её взглядом, задерживаясь на крепко вцепившихся в клатч руках. Кожа у аккуратных ногтей побелела от напряжения, незаметного в остальных чертах первой леди. Жало в её взгляде хмурью оседает в складке между бровями. Его глаза щурятся, но интерес в них быстротечный. Они сделали то, что намеревались — показали своё лицо, послужили напоминанием. Без резких телодвижений и громких заявлений. На то не было необходимости. Этот фарс наскучивает. Фальшивые разговоры у всех на глазах, мелкие закуски, которыми нельзя даже подавиться. Желание выловить нужного человека и сказать ему нужные слова, подлизаться, расположить к себе. Поиметь выгоду. Тэхён осушает плещущиеся на дне остатки виски до тех пор, пока те разведёт растаявший лёд. Его мысли покидают освещённую хрустальными люстрами комнату так же, как покидает барную стойку гости, желавшие урвать внимание его брата. Он хотел бы быть сейчас с Чонгуком. В его ласковых ладонях, в плену его дрожащих бёдер. Тэхёну приходится прикрыть веки и силой выдохнуть, чтобы стряхнуть моментально залившее жаром мышцы паха возбуждение. Они посреди приёма в одном из самых оберегаемых посольств в стране. Но всё, о чём он может думать, это о распахнутых в стоне губах и изгибах тела, которое так хочет ощутить в это мгновение в своих руках. — Ты помнишь, что отцу всегда говорила Сомин? Голос Сокджина вонзается в выжженные под веками картинки, надрывая их на мелкие лоскуты. Это определённо помогает. Видимо, в их разговоре в машине не была поставлена точка. Сокджин всегда называет её по имени. Никогда — мама. — Мне было девять, когда их убили. Как думаешь, много ли я помню? Тэхён не оборачивается к подавшемуся к нему брату. Посол уже успел отправиться дальше, переключившись на желавших урвать кусочек его внимания себе гостей. Его взгляд возвращается к первой леди. Её заточенный фасад отдаёт трещинами, которые, кажется, замечает он один. Сокджин тянет уголок губ и отпивает виски, сканируя толпу следом. На них продолжают коситься, но не решаются подойти. Он уже обговорил всё, что нужно. Больше нет причин задерживаться в месте, в котором Сокджин бывал предостаточное количество раз, чтобы знать здесь каждый угол и поворот. — «Проиграй битву, если это позволит выиграть войну», — он оборачивается к брату, сжав в руке хрустальный стакан. Его голос тихий, не растерявший твёрдости. — Послушай хотя бы своих родителей, Тэхён, если ты не способен услышать нас. — Она была тебе большей матерью, чем мне. Опустевшее дно стакана встречается с барной стойкой. Их с послом взгляды пересекаются. Мужчина коротко кивает, сжав губы. Его пальцы одёргивают рукав рубашки, поправив запонки. Тэхён оборачивается к Сокджину, смотрящему с серьёзностью. Упрёком. Он задирает бровь. Никто не заставит его давиться собственной благодетелью и терпением, которое уже давно на исходе. У всего есть предел. Сокджин может отмахиваться, сколько его душе угодно. Намджун может потакать старшему в каждом его решении, как делает всегда. Убеждённость Тэхёна однозначна. — Если он хочет войну, я дам ему войну.***
Чонгук опускает ладони на холодные перила, на которых остались капли прошедшего дождя. Июль обрушился на Сеул протяжёнными ливнями и затхлой духотой, но сейчас лёгкие наполняет свежесть. Он обегает взглядом горящие огнями улицы и прослеживает тёмную прорезь реки, рассекающей город пополам. Его всегда повергало в недоумение то, как легко затеряться среди разбросанных по улицам грузных домов и лиц, в которых так непросто найти дружелюбие. Здесь, вскарабкавшись выше всех тех, кто когда-либо смотрел на него свысока, он ощущает покой. Мимолётный, вероятно, надуманный им самим, но этого достаточно. Та ложь во благо, которую он готов принять, чтобы сомкнуть веки этой ночью. Глаза Чонгука отрываются от города и вздымаются к небу, застеленному кучевыми облаками. Дуновение ветра касается кожи и возносит пряди волос выше, щекоча лицо, из-за чего Чонгук жмурится и морщит кончик носа. Ласка знойной погоды становится единственным другом в одиночестве застеклённого небоскрёба. Распахнув веки, Чонгук находит смутные очертания луны, пробивающейся сквозь облака, и замирает взглядом на верхних этажах. Стёкла отражают свет, не дают заглянуть внутрь, сунуть нос в чужую жизнь. Думать о том, что творится в стенах этого здания, выше и ниже него, нет желания. Город накрыла ночь. Она же обнажила всё то, что скрывается среди солнечных лучей на протяжении перекрывающего страшащие тайны дня. Иногда незнание — это благо. Интересно, дома ли Тэхён? Чонгук касается своей кожи там, где сошли оставленные мужчиной метки, когда возвращается в гостиную. Пальцы пробегаются по выступающим ключицам и стекают вниз по шее, стоит ему опуститься в кресло. Он старается не смотреть на раскинувшийся рядом просторный диван. Один взгляд на него напоминает о том, как надломилось страстью его тело на схожей чёрной коже. Скулы теплеют от воспоминаний. Он касается щеки тыльной стороной ладони и прячет своё пошатнувшееся внимание в телефоне, взятом им в ладонь. Его контактная книжка никогда не хранила много номеров, даже когда он вслед за побегом из дома сменил телефон. Чонгук мало с кем общался, не плодил обширных переписок. Он предпочитал говорить лицом к лицу или же не делать этого вовсе. Смотреть человеку в глаза и видеть то, как он держит себя, когда произносит угодные ему слова, а не прячется за экраном. Последнее сообщение от Тэхёна пришло этим днём. Он обещал набрать позже, когда освободится от многозначных дел. Чонгук задерживается взглядом на переписке, прислушиваясь к дрогнувшему дыханию в лёгких, и так же скоро пролистывает её, замирая на определённом контакте. Один телефонный номер раньше часто мелькал в истории его сообщений и звонков, вровень с разговорами в жизни. Было время, когда он возвращался к нему каждый день. В этих цифрах таилось десять лет самых прочных, тёплых и доверительных отношений с кем-либо, помимо родителей. Дружба, самая чистая и искренняя, которая помогала бороться, изо дня в день. С элементами танца, диетами, наказаниями и подставами завидовавших им обоим. И считанные дни назад этот человек ворвался в его жизнь вновь. Слабая улыбка проступает на губах Чонгука. Он помнит всё, как будто это было вчера. Как перед столь внезапной разлукой они с Чеён часами репетировали акт за актом, разучивая даже те партии, которые на них не возлагали. В коллективе было не больше двух дюжин людей, и балетмейстер всегда распределяла постановки и роли так, чтобы каждый мог получить своё мгновение на сцене. Пусть справлялись с этим отнюдь не все, Чонгук в исполнении танца мог положиться не только на свои навыки, в которые вложил долгие часы прогонов и тренировок, но и на свою партнёршу. Единственного человека, которого он, не тая неискренности и сомнений, мог тогда назвать своим другом. Последним балетом, который они разучили вместе, была «Жизель». Это был любимый балет Чеён, коим она грезила с первой их встречи, когда они ещё были совсем детьми. Такой же трагичный, волнующий и ослепительно яркий, как и их вспышка за кулисами большой сцены, на которую они в качестве прима балерины и премьера так и не взошли. Чонгук нажимает на контактную книжку. Его руки дрожат, когда он печатает имя, пронесённое им сквозь смену номеров. Жизель. Они никогда не использовали свои настоящие имена. Это грозило последствиями обоим. У неё он был записан как Зигфрид. Пусть угрозы поблизости больше нет, старые привычки забываются с трудом. Чонгук держится за прошлое так же, как держится за надежду узнать, почему жизнь связала их вновь. Она всегда бережно хранила секреты, в том числе те, которые доверял ей он. Свои же Чеён берегла особенно осторожно. В том числе от него. Мне столько нужно у тебя спросить. До сих пор ли ты живёшь с дядей? Он всё ещё делает тебе больно? Раньше ты сбегала к нам, когда не могла оставаться с ним, но мой брат не любил, когда дома были гости, которых приводил не он. Взгляд смещается с тусклого экрана телефона на поджатые колени. Местами на коже выступают потемневшие отметины. Сегодня была интенсивная репетиция, не прошедшая без ощутимых следов. Они с Чеён не обменялись и словом. Никто в кабаре не обратил внимания, не загорелся подозрением из-за перегруппировки Чонгука с новым партнёром, столь же внезапной, как и прошлая, случившаяся накануне. Ючжин лишь скривила губы и закатила глаза, когда в пару её поставили с другим. Чонгук мог больше не волноваться из-за оттоптанных её каблуками ног. Однако вопросов в нём всё ещё много. Где ты была все эти годы? И почему объявилась сейчас? Чонгук сглатывает, на мгновение прикрыв веки. В горле першит недосказанностью, которая мучила его годами. Это не вопросы для переписки. Он сможет вытерпеть ещё несколько дней. Отложив телефон на подогнутые колени, он устремляет невидящий взгляд в сторону, не задерживаясь ни на чём определённом. Тишина давит, как и разбрёдшиеся в сознании догадки, выкопанные из недр мыслей неожиданной встречей. Шум ветра за приоткрытым окном — единственное, что приносит фальшивый покой. Его нарушает звонок. Чонгук замирает, собиравшись было подняться и приготовить себе что-нибудь. После тренировок организм на фоне усталости воспринимал голод особенно остро, всецело концентрируясь на собственной жажде. Всё, на чём он концентрируется сейчас, застывая всем телом, это на высветившемся при звонке имени. — Привет. Чонгук не слышит затаённость собственного голоса. Он становится мягче, лишаясь взволнованной дрожи, стоит ему взять трубку. Как и на сцене, мелодичный и ласковый, заманивающий на сверкающий бисером крючок. На него уже клюнули. Подсели так плотно, что губ касается смущённая улыбка, стоит бархату голоса раздаться по тот конец звонка. — Ты занят? Из трубки раздаётся приглушённый шум. Тэхён, должно быть, набрал ему в дороге. Чонгук чувствует, как взвивается что-то внутри него, крыльями задевая стенки забившегося быстрее сердца. Он не слышал этот голос всего несколько дней. Кажется, их было достаточно, чтобы иссушить наполненную Тэхёном чашу собственной жадности до его внимания. — Нет. Недавно вернулся с репетиции, — взгляд падает на сумку, оставленную у прихожей. — Даже вещи ещё не успел разобрать. Тэхён хмыкает. Его голос бьёт на поражение по подобравшемуся телу, обволакивая невинной, подкрадывающейся мягкостью. — Я могу заглянуть, если хочешь. Откинув голову на спинку кресла, Чонгук улыбается себе под нос. Укрытая рукавом кофты ладонь проскальзывает между поджавшимися к груди коленями, цепляясь за ворс подушки. — И чем же мы займёмся? — так же мягко отзывается он в трубку, устремляя расфокусированный взгляд за отливающее огнями ночного города окно. Легко представить, что это всего лишь вечер, в который он ждёт Тэхёна с работы. Делит с ним быт, подставку для зубных щёток и плошку ванильного мороженого за просмотром кино в их доме. Чонгук теряется в этой фантазии. Тонет так стремительно, и голос мужчины и его ласковые предложения камнем оборачиваются вокруг шеи и тянут к манящему дну. По ту сторону прижатого к уху телефона доносится задумчивый хмык. — Можем на скорую руку сообразить ужин, — предлагает Тэхён. Сквозь его голос доносится гул машины, эхом мчащихся шин заполняя слух. — Я захвачу вино по дороге. Полусухое, как ты любишь. Улыбка на закусанной губе становится шире, до проступивших в уголках ямочек. Чонгук прячет томительно рдеющие щёки в поджатых коленях и опускает тронутый смущённым довольством взгляд. Каждая клеточка его тела наполняется предвкушением встречи. — Звучит как план, — шепчет он. — А потом я натяну тебя на свой член, пока ты не сорвёшь голос моим именем. Как тебе такой расклад? Бёдра конвульсивно стискивают зажатую между ними руку. Чонгук не сдерживает ломкого стона, сочащегося желанием воплотить слова Тэхёна в жизнь. — Тэ… — Буду через двадцать, — шепчет мужчина. Всё в его голосе кричит о том, что этой реакции он и добивался. — И Чонгук? Юноша отзывается хриплым мычанием, силясь сдержаться от того, чтобы накрыть натянувший боксеры от заполнивших голову горячих картинок член. Полотно мыслей омывается белым. Его преграды сметаются подчистую, жаром растекаясь внутри. — Я останусь на ночь.
