белый дракон

      Гримёрная пустует, когда Чонгук, отметившись, садится за свой столик и включает свет. Сегодня состоится премьера новой постановки, которую они прогоняли в последний раз ещё этим утром. Волнительная дрожь привычно оплетает кончики пальцев и взбирается вверх, к запястьям.       Зеркало напротив отражает поблеклые от ослепляющих огней черты лица. Чонгук убирает волосы со лба и опирается локтями на столик, вглядываясь в своё отражение. На веки давит невидимым весом, и хочется просто сомкнуть их и недолго посидеть вот так, вслушиваясь в собственное размеренное дыхание. С каждым тихим вдохом, разгоняющим кислород по телу, Чонгука наполняет предвкушение долгожданной премьеры, к которой они готовились почти что месяц. Только бы ночь прошла как надо, без неполадок со звуком и новыми костюмами.       Дурное предчувствие отчего-то закрадывается на корень языка и утягивает вниз уголки его губ, когда он пробует улыбнуться себе в отражении.       Совсем скоро в гримёрке будет царить хаос сродни тому, который способна оставить особенно напряжённая, насыщенная ночь. Воздух вокруг пропитается парфюмами и запахом антистатика, когда подтянутся остальные члены коллектива. Косметички распахнутся, украшенные роскошными перьями костюмы будут висеть на ширме, переброшенные через неё в спешке. Аксессуары, рассыпанные по всей гримёрной, станут отливать блеском в свете лампочек.       Гримёрные перед концертами всегда казались Чонгуку другим миром. Иной вселенной, в которой никто и ничто не могло его достигнуть. Все тревоги оставались за пределами сверкающей пелены, мягко окутавшей в этих уединённых стенах его плечи.       Они едва вздрагивают, когда дверь за его спиной пропускает в гримёрку копну светлых волос, собранных в пучок. — Ты рано.       Глаза в отражении находят ступившую в гримёрку Чеён. Девушка на мгновение замирает, когда замечает его за столиком, но тут же расслабляется. Её бледные губы растягиваются с тихой усмешкой. — Как и ты.       Она останавливается у столика за спиной Чонгука, что пустовал те несколько дней, которые последовали за увольнением прошлого артиста. На её плече покоится просторная сумка, которую Чеён, стянув лямку, оставляет на своём стуле. Туфли, косметика, многочисленные гели и щётка для подошвы — всё это в ставшим привычном закулисном копошении оказывается на столе.       Они всегда приходили первыми и уходили с заходом солнца, а бывало — и с рассветом, взошедшим за окнами балетной студии. Эта мысль тлеет на глубине глаз обоих, когда они встречаются в отражении, прежде чем Чеён отводит взгляд.       Чонгук украдкой наблюдает за ней, пока тянется к баночке геля для волос. Девушка выглядит измотанной, даже сквозь спадающие на лицо пряди и уклончивый взгляд. Отложив в сторону вышитые ажуром колготки, она встряхивает головой и распускает тугой пучок. Волосы волнами струятся по плечам, стекая между острыми лопатками, прежде чем Чеён подхватывает свой костюмный чехол и скрывается за плотной ширмой.       Тишину помимо шагов нарушают подвешенные над дверью часы и тихий-тихий треск, исходящий от горящих лампочек. Чонгук не вслушивается в шелест ткани и щелчки застёжек. Его собственные мысли затуманивают голову, трепещущие в предвкушении премьеры.       Он и Чеён выступят вместе при свете прожекторов и струящейся музыке, под которую неустанно репетировали последние пару недель. Девушка подхватила танец со скоростью, вызвавшей приятное удивление даже у Хэвон. Они с Чонгуком так и не пересеклись за пределами репетиций, но нахождения рядом и прогонов бок о бок, как когда-то давно, было достаточно, чтобы притупить кровящее чувство ностальгии.       Чонгук теряется в этих мыслях, пока укладывает волосы. Время в сборах ускользает от осознания. Даже напоминания об остальных артистах, которые должны с минуты на минуту ворваться в умиротворение приютившей их гримёрной, не касаются расправленных плеч.       Он оборачивается, высвобождаясь из собственной головы, лишь в мгновение, когда из-за ширмы показывается заломившая брови Чеён. — Поможешь мне с корсетом?       Чонгук откладывает расчёску и вытирает руки от липкого холодного геля, который постепенно застывает, фиксируя пряди, в волосах. Он дожидается, когда девушка ступит ему навстречу из-за заслонки, и подцепляет тонкие корсетные завязки.       Внимание привлекают бледные отметины вдоль впадинок позвонков. Чонгук замирает, впиваясь в нити до следов на побелевших пальцах, но не говорит ничего. Должно быть, Чеён замечает его оторопь, когда оборачивается через плечо. Её взгляд тускнеет, стоит ей заметить, куда устремлены его глаза.       Чонгук одёргивает себя и принимается затягивать нити корсета, прежде чем вставший в горле комок может окончательно стиснуть глотку.       Чеён не издаёт ни звука, когда он заканчивает с лентами и завязывает несколько узелков, для прочности, сдвигая плотную ткань на рёбрах и талии. Чонгук и сам не раз танцевал в подобных костюмах и потому не поскупился на силу, но девушка словно и не почувствовала чрезмерного давления. Только пальцы её сильнее впились в спинку стула, в который она вцепилась в качестве опоры, пока он затягивал нити до предела.       На пробу вздохнув, Чеён поправляет перед корсета и смахивает волосы на спину. Её взгляд прячется в половых досках, когда она прокашливается и подхватывает вещи, из которых переоделась. — Я давно не танцевала, — поясняя негромко. — Тело отвыкло. Да и кожа у меня всегда была тонкая.       Едва кивнув, Чонгук оставляет её за ширмой одну. Тихие слова ещё мгновение стоят в голове, вынуждая брови свестись к переносице, а плечи — напрячься. Взгляд бессознательно цепляется за выемки в полу, отдающем скрипом.       Он помнит, как однажды уронил Чеён из третьего арабеска с поддержкой в ходе репетиции. Этот прыжок давался им с трудом, поскольку, в сравнении с тремя другими, в этой позиции обе руки балерины были расположены впереди тела. У Чеён попросту не было точки опоры, за исключением его хватки, которая позволила бы моментально выровнять корпус и податься назад, минимизировав ущерб от падения. Чонгук не успел вовремя перехватить её в мгновение прыжка — его ладонь соскользнула с талии, и из-за резкой потери равновесия на полу оказались они оба. Сам он тогда отделался болезненными ссадинами на коленях, но Чеён разодрала предплечье и ещё долго прихрамывала на одну ногу, из-за чего была вынуждена пропустить больше недели тренировок.       В балете утраченные из-за травмы дни накануне концерта могут перечеркнуть целый год стараний. Чеён сказала, что сама неправильно подалась в прыжок, и попросила Чонгука не винить себя, но балетмейстер была крайне недовольна ими обоими. Одна ошибка едва не сорвала им весь концерт.       Он всё ещё может слышать её возмущённые вздохи и требования повтора, ещё и ещё, пока они не достигали идеала. Невпечатлённо поднятые брови и тонкая линия напряжённого рта женщины выжгли себя у него под веками.       Чонгук встряхивает головой и возвращается к своему столику, подхватывая с него оставленную расчёску. — Сегодняшняя репетиция прошла хорошо, — его голос проникает сквозь ширму, из-за которой Чеён выходит мгновения спустя. Её взгляд находит его через плечо юноши, когда он слабо улыбается. — Хэвон сказала, что видит в тебе потенциал. Думаю, она догадалась, что ты тоже танцевала балет.       Сбросив одежду на спинку кресла, девушка падает в него и со смешком качает головой. — Это так очевидно?       Чонгук усмехается следом. Застывшая в напряжении атмосфера дробится на маленькие осколки и пеплом оседает в их ногах, сменённая тихой забавой. — Никто здесь не знает, что такое выворотность, и уж точно не умеет её держать. Она выдаёт нас с поличным. — Это наше клеймо, да?       Их глаза встречаются вновь, сквозь отражение запылившегося зеркала. Чеён смотрит тепло, но взгляд её отдаёт сломленной печалью. Подобно украшениям на сцене, которая, стоило погаснуть прожекторам, являла затаившимся глазам лишь тлетворную пустоту.       Чонгук принял это ещё давно: куда бы он ни пошёл, балет его не отпустит. Он в каждом шаге, в каждом движении, вплоть до натянутых нитей его строгой осанки.       В самом деле, клеймо. Самое болезненное и желанное, нестираемое в своей красоте.       На кончике языка собирается горечь. Чонгук сглатывает её и смыкает веки, только бы обуздать своё всполошившееся сердцебиение. — Ты так и не сказала, как попала к нам.       Он бессознательно кусает губы, занимая себя укладкой волос в выраженные волны. Чеён тоже принимается готовиться к выходу на сцену, потянувшись к своей косметичке. — Просто оказалась в нужном месте в нужное время.       Звук выдвинутой полки в столике надрывает тишину вслед за осаждённым вздохом. Взгляд Чонгука теряется в собственном отражении. Он чувствует, как оседают его плечи, стоит словам разбиться о возведённую пред ним стену.       С ними всегда было так. Он выговаривался ей, когда казалось, что остальной мир не способен был вслушаться и услышать его переживания, или же те ощущались слишком постыдными или сокровенными, чтобы произносить их вслух рядом с кем-либо ещё. Чеён же держала свои чувства в себе, позволяла эмоциям просачиваться наружу лишь в переломные моменты, когда сдержаться и затаиться не оставалось сил.       И Чонгук хочет надавить. Хочет обернуться, продолжить расспрашивать, подтолкнуть к ответам, которые не услышал в их встречу на пороге кабаре. В гримёрной всё ещё никого, кроме них. Однако Чеён решает за него. — Нас сегодня посетит твой радетель?       Держащие расчёску пальцы вздрагивают, едва не промахиваясь с пробором. К скулам приливает алеющее тепло, которое Чонгук прячет от собственных глаз, когда опускает взгляд. Глаза девушки сквозь отражение он ощущает всем телом.       Её лицо лишено эмоций, подначивания, интриги или колеблющегося сомнения. Только нанесённые румяна придают ей ту живость, которой не слышится в спокойном голосе.       Значит, она заметила. Возможно, даже подобрала брошенные в спину фразы среди коллектива. Не столь важно, как она к этому пришла.       Осознание, что Чеён знает, свербящим давлением стискивает под рёбрами.       Не дожидаясь его ответа, она оборачивается корпусом и склоняет голову, пробуя поймать его взгляд. Чонгук упрямо держит глаза на коленях. Со стороны слышится выдох, который он чувствует до мелких вспышек вдоль позвонков. — В балете тоже играют в покровителей и фаворитов. Мне казалось, тебя это всегда отвращало.       До тех пор, пока балет не вытолкнул меня из чешек и трико.       Пальцы сжимают расчёску. Костяшки белеют, и мышцы перекатываются под кожей, местами усеянной родинками. Отметины страстных губ и рассыпавшихся по телу пальцев на его бёдрах воспламеняются, укрытые в это мгновение одеждой. Чонгук помнит о них, помнит каждое мгновение, оставившее за собой следы на его теле.       Он не испытывает стыд, не чувствует смущения. Но взгляд между лопаток всё равно давит, как вдавливали его тело в простыни руки, в которых Чонгук из ночи в ночь нещадно сгорал.       Он уже забывает, как ощущалась его кожа, не хранящая эти напоминания запальчивых поцелуев и хватки, что вынуждала безропотно поддаваться и крупно дрожать. Губы распахиваются под напором воспоминаний, которые вытеснили их из его головы. Хочется коснуться их подушечками пальцев, надавить на рассыпанные по бёдрам метки. Воспроизвести те касания, что оставили его без сил в обвивших содрогающееся тело руках прошлой ночью. Как и ночью до этого, и предшествующей той.       Чонгук высвобождает себя из этих мыслей, прежде чем может поддаться и обнажить все до последней карты, которые хотел бы укрыть, оставив только для своих глаз. Как и для тех, под которыми пал в ночь, когда впервые ощутил их своей кожей. — Всё не так. Это… сложно, — он качает головой, когда в зеркале встречает её взгляд. — Но я не получаю от него повышений или денег. — Что ты ему даёшь?       Моё тело.       Душу.       По крупинке, день ото дня. — Свою компанию. Он мне — защиту и внимание.       Чеён кажется колеблющейся. Её черты наполняются эмоцией, которая искажает лицо вплоть до поджавшихся губ и лёгких паутинок в сомневающихся глазах. — Чонгук…       Он дёргает головой, разводя напрягшиеся плечи, и на мгновение закрывает глаза. Под веками слепящей искрой вспыхивают уличённые им синяки.       Кожа у меня всегда была тонкая. — Не надо.       Чонгук обрывает зрительный контакт и встречает в отражении свой взгляд. Тот искажён твёрдостью, которую он искренне чувствует, когда уклоняется от заботы, что давно перестала быть уместной.       Он в состоянии отвечать за себя сам. Научен петляющей по затхлым закоулкам жизнью, что в конечном счёте положиться может лишь на себя.       Никого не было с ним рядом, когда мир Чонгука обрушился, стоило последним красочным декорациям сгореть дотла и обнажить уродливый горизонт прошлого и тьму, ожидавшую впереди. Он сам свернул с этой дорожки и карабкается сейчас вверх, вопреки следующему за ним по пятам эху неосуществлённых проступков и шагов вслепую.       Чеён намеревается сказать что-то, наверняка — возразить, когда в гримёрную заходят несколько прибывших артистов. Комната наполняется разговорами и многочисленными шагами, предшествующими открытию. Взгляды не задерживаются на них дольше секунды. Все заняты своими делами и стремлением подготовиться к предстоящим выступлениям.       Чонгук приветствует вошедших и возвращается к сборам, не проронив больше ни слова. Ни одно из них не принесло бы больше ясности и желанных ответов неспокойно наблюдающим за ним глазам.

***

— На сегодня всё. Поздравляю с премьерой.       В скрытом сомкнувшимися кулисами зале всё ещё толпятся зрители, не допившие свои коктейли. Разговоры бушуют в изобилии улыбок и смеха, от которого припекает в хранящих сценические мониторы ушах.       Чонгук последним ступает со сцены и обмахивается веером, который забыла забрать у него после завершающего номера Суджин. Ноги болят, и в висках гудит от напряжения. Вопреки радости от хорошо прошедшей ночи ему хочется поскорее выбраться из костюма. — Не забудьте про репетицию завтра в полдень, — напоминает хореограф, когда первые артисты собираются покинуть закулисье. Её взгляд из удовлетворённого становится привычно серьёзным. — Судя по аншлагу этим вечером, график на неделе может уплотниться.       Это сбивает часть радости с щебетавшего с завершения выступлений коллектива. Все они примирительно кивают и спешат разойтись, чтобы урвать лишние минуты отдыха после быстрых сборов домой.       Мельком, инстинктивно Чонгук пробегается взглядом по толпе, устремившейся в сторону гримёрки. Поблизости нет белокурой макушки, украшенной перьями. Чеён выпорхнула со сцены и будто бы растворилась в сгустившемся воздухе закулисья, стоило последнему номеру подвести к завершению ночь премьеры.       Взгляд Чонгука задерживается на тонкой полоске света, что просачивается между кулис. Из-за толстого полотна ткани доносятся шаги, голоса и играющая в зале музыка. Он одёргивает себя и направляется в сторону двери до того, как может выглянуть в зрительный зал, ведомый зацепившимся за ключицы крюком, который чувствовал с мгновения, когда утром разомкнул глаза.       Чонгук игнорирует его давление и поправляет тесный воротник, от которого не терпится избавиться.       Пальцы подцепляют и распахивают верхние пуговицы, стоит ему запереться в душевой. Он вглядывается на своё отражение в то же мгновение, когда натыкается на перо, застрявшее среди орнамента пайеток на пиджаке. На губы пробирается вымученная усмешка. Эти же перья украшали головные уборы всех артисток этой ночью, пышным ободом порхая на безупречно алом фоне кулис.       Он подцепляет чёрное перо и сбрасывает его в урну, прежде чем ступить под холодную струю воды.       Ненадолго Чонгук задерживается среди кафельных стен, прислонившись лбом к стенке. Грудь уже перестала вздыматься и впадать так ощутимо, и напряжение покинуло тело вместе с каплями воды, пеной сгустившимися у смыва. Он подставляет лицо струе и убирает с висков и щёк влажные пряди волос, из которых вымыл весь стойкий гель, с тяжёлым вздохом.       Всю ночь Чонгук едва ли обращал внимание на зал, концентрируясь на выступлениях и новом номере, который хотел исполнить безупречно. По неведомой причине он не мог избавиться от чувства, что наблюдала за ним вероломная тень.       Тэхёна не было среди зрителей, но это не огорчило. Он уже лицезрел выступление, раскрытое только лишь для его глаз накануне премьеры, исполненное Чонгуком на его персональной сцене.       Встреча с ним маячит в считанных минутах. Чонгук предрекает, что по выходу его будет ждать знакомая машина. Всю ночь он грезил моментом, когда покинет «Дракон» и окажется на пороге, за которым уже не сможет укрываться за изысканными костюмами и сценической, выжженной на чертах его лица до идеала улыбкой.       Там ему не нужно будет скрываться. Там он сможет утолить тяжесть в собственном сердце на ночь, в которую особенно хочет укрыться от мыслей, звучащих непозволительно громко в одиночестве.       Их перешёптывание тревожит и сейчас, сквозь журчание душа. Перекрыв поток воды, Чонгук смахивает влагу с ресниц и потирает лицо перед тем, как торопливо покинуть душевую кабину.       В гримёрке всё ещё остались артисты, задержавшиеся ради разговоров или просто не спешившие куда-либо теперь, когда счётчик оставшихся выступлений достиг нуля. Он пробирается между ними к своему столику и замечает оставленные у стола Чимина вещи, но его самого не видит нигде. Чонгук хмурится, поскольку видел его у гримёрной перед тем, как сам скрылся в душе. Растерянность прерывают разве что послышавшиеся из-за спины слова, секундно заставшие врасплох. — Твои чаевые.       Чонгук оборачивается на голос. Его лицо окрашивает удивление, поскольку протягивает ему деньги не Намджун, а артист, с которым он почти не пересекается не то что словами, но даже взглядами. В лице парня всё равно прослеживается доброжелательность и совсем немного — усталость. Он похлопывает Чонгука по плечу и убеждается, что тот перехватил конверт, прежде чем вернуться к своему столу.       Бумага тихо шуршит в сжавшихся пальцах. Количество свёрнутых в конверте купюр вынуждает застыть, прежде чем Чонгук торопливо закрывает его и убирает во внутренний карман сумки. Туда же, где покоятся ключи, которыми всё ещё ново отпирать ставшую его обитель.       Стоило первым аккордам музыки, на которую был поставлен новый номер, охватить зал, как премьерная постановка оставила зрителей без слов. По оглушительным аплодисментам, которыми встретили их заключительный поклон гости кабаре, можно было предполагать, как они раскошелятся на чаевые.       Чонгук всё равно теряется от сумм, которые получает в завершение ночи, окончившейся успехом. Будто бы в первый раз. — Вы случайно не видели Чимина?       Он поднимает взгляд, оборачиваясь к оставшемуся в кабаре коллективу. Ёджон, разминавшаяся после ночи выступлений у своего столика, качает головой. Остальные делают то же, обежав гримёрную взглядом. Парень, передавший ему чаевые, пожимает плечами. — Он был тут пару минут назад. Наверное, в душ отошёл.       Отстранённо кивнув, Чонгук достаёт телефон и прислоняется поясницей к спинке стула, пока на фоне продолжают литься голоса. Глаза цепляются за дату на тускло горящем экране. Он моментально скашивает их на набираемые им буквы.       чонгук [23:07]       всё в порядке?       Чонгук отворачивает от себя экран и вовсе убирает телефон, стоит ему отправить сообщение, прежде чем махнуть на прощанье оставшимся в гримёрной комнате.       Улица встречает полумраком, разведённым огнями не спящего города. Он оглядывается по сторонам в поисках машины и косится на время, догадываясь, что прибудет она с минуты на минуту. Подошва перебирает камни на успевшем остыть с захода солнца асфальте, когда Чонгук поправляет сумку на своём плече и переминается с ноги на ногу.       Выжидая какое-то мгновение, он снова проверяет телефон. От Чимина так и не поступило ответа, и это начинает волновать.       С губ срывается напряжённый выдох. В голове бардак, который Чонгук усиленно игнорировал с самого утра. Теперь, когда на расстоянии вытянутой руки не маячит выступление, в которое можно погрузиться с головой, думать о чём-то ином становится всё тяжелей.       Он всё равно подавляет лязг мыслей в сознании и косится на вход в «Дракон», всё ещё не закрывший свои двери.       Внутри кабаре остались зрители, не покончившиеся с беседами и трапезой. Он отходит чуть поодаль, замирая у фонаря на краю бордюра. Последнее, чего Чонгук хочет сейчас, — это натыкаться на посетителей и обмениваться любезностями. Чувство наблюдающих за ним глаз не выветрилось из-под кожи даже после того, как он покинул сцену, но он упрямо закрывает на это глаза.       Ему просто нужно дождаться машины. В ней его уже не коснётся ничто.       Те, что не предназначены для него, проезжают мимо. Сквозь стёкла прорываются биты музыки, которую Чонгук не распознаёт. Он ещё раз проверяет уведомления в своём телефоне и уже думает набрать Чимина, чувствуя, как что-то мрачное и тяжёлое оплетает неспокойное сердце. Он не может унять его биение даже мыслями о том, что скоро покинет это место, до следующего дня.       По улице проносится очередная машина. Чонгук оборачивается, смотрит ей вслед, не слышит ничего, кроме стирающихся об асфальт шин. Те прерываются вдалеке с поворотом машины и сменяются прочищенным горлом, побуждая оторопело обернуться.       Он готовится отговариваться от навязчивых посетителей кабаре, заметивших его в темени улицы, но застывает на месте, стоит его глазам упасть на освещённое фонарём лицо.       Дыхание теряется в горле. Чонгук замирает, потерянно смотрит на черты, в которых всегда прослеживалось так много его. Они были похожи, как две капли воды. Лица, словно списанные друг с друга кропотливыми мазками краски. Как будто разделяли их не шесть лет, а считанные минуты с появления на свет.       Сейчас в брате он видит всё меньше схожести с тем, каким помнил его в детстве, когда смотрел на него снизу вверх и восхищался, желая быть хоть каплю похожим на него. Не только чертами внешности, но и поступками.       Этот мираж надломился так же стремительно, как и маска Чанмина, стоило им осиротеть. Тот день стёр последнее притворство, которое пусть и ложью, но застилало взгляд и обнажило то, что прежде Чонгук отчаянно не хотел замечать. — Хорошо ты запрятался.       По загривку рассыпаются ледяные мурашки. Он напрягается, бессознательно вжимаясь в фонарь до боли в плече. Взгляд Чонгука обегает такие родные, но совсем чужие черты лица и цепляется за чёрные завитки на коже, виднеющейся из-под воротника.       Он видел людей с этой татуировкой. Они были частыми гостями их дома, в котором от родного не осталось ничего. Ещё до того, как Чанмин проторчал доставшуюся от родителей квартиру и все их накопления, не оставив обоим ни гроша.       Все эти воспоминания, прежде запертые глубоко внутри, надрываются разрезом усмешки в дёрнувшемся уголке губ. — Что ты здесь делаешь? — Сегодня годовщина, — брат смотрит пристально. — Ты помнишь?       Его руки спрятаны в карманах, но воспоминания сжимавших под челюстью пальцев обвивают горло. Чонгук задыхается и без того.       Годовщина их смерти.       Он никогда не забывал. Думает об этом каждый чёртов день. — Что ты здесь делаешь?       Чонгук повторяет с нажимом, чувствуя, как скачет по амплитуде его голос. Он не узнаёт этого человека, мрачного, вытянувшегося, потерявшего остатки притворной доброжелательной улыбки. Он не хочет его знать, не хотел бы узнавать никогда.       Скручивающее изнутри желание попятиться и спрятаться застилает мысли отчаянной судорогой. Плещется в них не только инстинктивный страх, но и разгорающаяся на выкрученном на полную огне злость.       Чонгук замёл следы. Они не виделись больше трёх лет. Он убедился в том, чтобы исчезнуть с радаров, перебрался как можно дальше от его способных лишь ломать лап.       Как Чанмин смог его найти?.. — Я хотел узнать, как ты поживаешь. Весь такой гордый и самостоятельный, — мужчина говорит с презрением, которое знакомо слишком близко. Сплюнув им в ноги, он щурится и кривит рот. — И неблагодарный.       Чанмин делает ещё шаг, но Чонгук не отшатывается. Его глаза впиваются в заострившееся лицо, омрачённое годами неприязни и ревности, которую он никогда не понимал. — Я весь день провёл на их могиле, а ты даже не заявился, — выплёвывает Чанмин, скалясь. — Я ждал-ждал, когда же навестить маму с папой придёт любимый ребёнок, с которого они пылинки сдували. Но нет. Их пришло почтить только главное разочарование семьи. — Что ты знаешь о почтении?       Чонгук сжимает кулаки до побеления костяшек. Его трясёт, но не от страха. Каждая мышца в теле пропитывается раздражённым напряжением, которое просачивается в бьющие ответно слова. — Ты проторчал всё, что они нам оставили, — жёсткий голос Чонгука становится громче от задавленной годами злости. — Как ты смеешь обвинять меня в неуважении к ним?       Чанмин морщится. Его зрачки узкие, едва заметны среди карей радужки, но Чонгук едва выдыхает. По крайней мере, сейчас он трезв.       В предшествующие его побегу из дома месяцы это было непозволительной редкостью. — Совсем от рук отбился, — брат усмехается себе под нос, неверяще качая головой. Прикипевшие к Чонгуку глаза отливают в свечении фонаря, но кажется, что они становятся темнее. — Забыл, кому перечишь? Время мозги отшибло?       Чонгук чувствует, как у него начинают чесаться кулаки. Он больше не тот хилый подросток, которому легко было сделать больно, как ударом, так и словом. У него выработалась резистентность, чешуя, отражающая каждое из обвинений, которыми Чанмин пытается ужалить.       Он разжимает и сжимает в кулак пальцы, напрягаясь всем телом. Взгляд брата прожигающий, но на мгновение он смещается за спину Чонгука со звуком, в котором узнаваем скрип петель. В глазах Чанмина мутными каплями расходится оторопь, вдруг сменившая задетую властность, и он оступается, не успев сделать к нему и шага. — Гук?       Чонгук оборачивается на застывшего у дверей кабаре Чимина. Взгляд того смещается с обернувшегося юноши на лицо, которое он не видел столько же, сколько и младший брат этого человека. Даже дольше.       Пелена испуганного льда вынуждает сердце замереть. Вся злость покидает Чонгука и вытесняется тревогой, что усиливается от взгляда в обомлевшие глаза.       Усмешка стирается с лица Чанмина, собиравшегося было подступиться к нему. На смену чванному прищуру приходить хмурь. Его взгляд мечется между отяготившимся лицом Чонгука и побледневшим Чимином, остановившимся у лестницы, и задерживается на последнем, смотрящим оглушённо и с давящей напряжённостью.       Мужчина хмыкает. Его руки в карманах сжимаются в кулаки, вынуждая ткань разойтись броскими складками. Чонгук оборачивается к нему, упуская то, как надрывно выдыхает Чимин за его спиной, и неосознанно ступает в сторону, перекрывая к нему проход.       Его прерывистое дыхание надрывается вдохом слов, которые он не успевает сказать — звук повторно распахнувшейся за спиной двери побуждает обоих артистов оглянуться. На улицу выходит один из охранников, держащий пачку сигарет. Одна уже покоится у него в зубах, пока свободная рука нашаривает в карманах зажигалку.       У Чонгука уходит пара мгновений на то, чтобы вглядеться в мелкую дрожь в ладонях Чимина. Когда он оборачивается назад, то наконец чувствует, что снова может дышать. Жадно Чонгук втягивает воздух, когда вместо стоявшего в нескольких шагах брата не видит перед собой никого.       Его ресницы подрагивают, отягощаясь непрошенной влагой. Взгляд шарит по улице, но не находит никого, даже очертаний или мелькнувшей поодаль тени.       Только следы ботинок по асфальту, собравшие редкие лужи подошвой.       Охранник замечает их, когда спускается с лестницы и подносит огонёк к лицу. Он поднимает бровь, перебегая между артистами взглядом, и вопросительно протягивает распахнутую пачку сигарет. — Нам нельзя. Голос портит.       Чонгук качает головой. Мужчина невзначай оглядывается по сторонам и невозмутимо убирает пачку во внутренний карман пиджака. На мгновение свету фонарей является кобура, припрятанная пиджаком у рёбер. — Не торчите здесь, — говорит он с первой затяжкой, выпуская клуб дыма. — Сами знаете, ночами тут бывает небезопасно.       Чонгук отрешённо кивает. Его глаза возвращаются к Чимину, к которому он ступает. Тот замер у лестницы, и взгляд его всё ещё устремлён туда, где минуты назад стоял Чанмин. — Как он здесь оказался?       Тихий голос Чимина звучит пусто, оголённым звуком проносясь по улице. Он смотрит в сторону, бесцельным взглядом. Держащие сумку пальцы побелели так, что в них едва прослеживается дрожь. — Я не знаю, — бормочет Чонгук, смотря на него с сожалением.       Чимин сглатывает и встряхивает головой. Ясность возвращается его глазам, и бессознательно он тянется к своему плечу, укрытому кофтой. Пальцы пробегаются по мелким обрубкам шрамов, оставленных на его коже костяшками, иглами и битым стеклом. — Я передам Намджуну, чтобы его внесли в чёрный список, — Чимин поднимает к нему взгляд, от которого по телу проносится холод. — Что он тебе сказал? — Про смерть родителей.       Он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Лицо Чонгука обегает взгляд, сменивший оглушение на сочувствие. — Сегодня же... — Да.       Рука Чимина находит его предплечье. Он сжимает запястье старшего и вздрагивает, тут же поддаваясь, когда тот вдруг обвивает его плечи и опускает голову там, где бешено колотится у шеи пульс.       Чонгук делает себя меньше, под стать телу, в руках которого оседает, пряча наворачивающуюся на глаза влагу с привкусом шока, душащего возмущения и злости. Если вслушаться в сиплые вдохи Чимина, те слышатся и в дрожи его собственных.       Он не заметил, как задержал дыхание, стоило взгляду столкнуться с глазами, которые он не желал бы видеть никогда вновь. Должно быть, от Чанмина пахло перегаром с примесью пороха, спрятавшегося в грубых складках мозолистых пальцев. Этим запахом пропитался их дом с тех пор, как под его крышей вместо четверых осталось двое. А затем — один.       Они не виделись столько лет, но одно мгновение встречи вспороло всю ту боль, которую этот человек, некогда бывший родным, Чонгуку причинил.       И разделял её не он один. — Пусть только посмеет заявиться здесь вновь.       Голос Чимина всё ещё дрожит, но в нём чувствуется ненависть. Не притупленная годами, которые разделили их и человека, которому хватило смелости заявиться на пороге их жизней вновь.       Его глаза возвращаются к месту, где стоял Чанмин, поверх чужого плеча. Чимин сильнее одёргивает кофту там, где задрали её объятия. Горький страх трепещет в кончиках пальцев, из которых он не может прогнать холодок. Тот давно не свежий, выветрился за прошедшие мимо годы, но его не выжечь окончательно. Он остался в каждом шраме на теле и в сердце, которое некогда вверило себя в руки, которым Чимин не позволил бы коснуться себя вновь.       Чонгук следом оборачивается в темноту улицы, стоит на другом её конце вспыхнуть долгожданным фарам. Судорожный выдох облегчением липнет к корню языка.       Он в безопасности. Хотя бы до рассвета, когда взойдёт солнце и подойдёт к концу день, окрасивший эту дату в календаре нестираемой чернотой.       Тыльной стороной ладони Чонгук собирает сбежавшие с ресниц капли и делает глубокий вдох, когда машина останавливается по ту сторону дороги. Он оборачивается к кабаре, когда пальцы подцепляют дверную ручку. Взгляд Чимина всё ещё там, где стояло воплощение худших страниц прошлого, которые считались давно перелистанными. Чонгук поджимает губы. Его глаза задерживаются на пустоте в чужом лице, пришедшей на смену глубинной боязни. — Не задерживайся тут.       Чимин оборачивается на голос, но зияющая в его взгляде пустота не исчезает. Это вынуждает сильнее вцепиться в ручку, что вибрирует вслед за включённым двигателем.       Чонгук садится в машину и запахивает за собой дверь только после того, как дожидается слабого кивка. Слёзы снова подкатывают к горлу вперемешку с желчью возрождённого одним голосом страха, который он прячет, уткнувшись взглядом в затемнённое окно.

***

      Обессиленный стон слетает с губ, стоит поцелую, которым давно потерялся счёт, выпустить их из плена. Постель шуршит, шелестом ткани пуская мурашки по рукам, соскользнувшим с покатых плеч. Чонгук сглатывает по горлу и облизывает губы, проводя те взглядом.       Отголоски оргазма являют себя в раскрывшихся бёдрах, между которыми всё ещё сладостно тянет. Из-под ресниц он наблюдает за россыпью чешуи, простилающейся на смуглом теле, прячась между перекатывающимися под кожей мышцами. Местами те разукрашены алыми лентами, которые оставил Чонгук. Они всё ещё свежие. Как и пылающие метки на его собственном теле.       Красивый.       Он закусывает губу. Влажный плен рта обжигает там, где страстные поцелуи оставили надорванными капилляры.       Его тело словно набито пухом, но мысли затуманиваются врознь с ясностью, которая приходит за бурным оргазмом. Чонгук не может удержать себя в сокрытии скомканных простыней, в мягком свете люстры опороченных страстью. Малейшее движение напоминает о том, как извивался и дрожал он мгновения назад и с какой горячностью смаковали это глаза того, кто повёрнут к нему спиной сейчас.       Хочется привлечь его назад, вернуть вес тела, за которым так легко спрятаться от своего отражения. Он не может заставить себя вглядеться в зеркало у постели. Горестный комок, залёгший под гландами с брошенными ему в лицо словами, становится сложнее сносить теперь, когда Чонгук не может спрятаться за каскадом собственных стонов. С каждым мгновением тишины обвинения приобретают всё больший вес, надавливая на грудь.       Он избегает зеркала и откидывается на подушки, уделяя своё прояснившееся внимание склонившемуся у края кровати мужчине. — Тэхён?       Ему отзываются хмыком. Чонгук подтягивает к себе одеяло, будто то может укрыть его. По фалангам пальцев бежит мелкая судорога, которую он топит в шёлке. Взгляд из томного, застеленного возбуждением становится уязвимым. — Где сейчас твои родители?       Чёрные угольки глаз переливаются в блеклом свечении спальни.       Чонгук не знает почти ничего. Тэхён был немногословен во все те мгновения, когда он пытался подступиться, узнать чуть больше. Пустить трещину не только по его выдержке, но и по непроглядному занавесу в пытливых глазах.       Он не знает, что тянет его за язык. Глупое желание накрыться одеялом с головой в попытке скрыться от надрывающих тело чувств скапливается в подушечках пальцев. Чонгук чувствует, что задыхается каждым словом, которые крутились в его голове подобно сломанной пластинке в граммофоне со дня, когда он осиротел.       Тэхён оборачивается. Взгляд изучает профиль лица, лишённого эмоций. Юноша может сосчитать на пальцах разы, как видел в нём что-либо, помимо оглушающего желания и безразличия. — Их убили. Наёмник.       Закончив обтирать своё тело, Тэхён отбрасывает испачканную ткань в сторону. Дракон переливается в тусклом свете вместе с разведёнными лопатками, под которыми остались лунки ногтей.       Чонгук приподнимается на постели и вцепляется в атлас до натянувшейся ткани. Сквозь клокот сердца он вслушивается в тихий голос, отдающий хрипотцой. Та не посылает привычные мурашки по выступающим позвонкам. Напротив, побуждает сильнее стиснуть в пальцах одеяло и свести колени.       Мурашки всё равно отливают на обнажённой коже, стоит их глазам столкнуться снова поверх окаймлённого губами Чонгука плеча. — Он пробрался к нам в дом посреди ночи, пока все спали. У него были контакты внутри семьи, — продолжает Тэхён так, словно это пустяк. Первая попавшаяся сказка на ночь в сборнике для детей. — Мой старший брат проснулся от выстрелов и разбудил нас. Мы успели спрятаться и спастись.       Чонгук смотрит на пальцы, которые мужчина пропускает сквозь волосы. Минуты назад они развязно толкались в него, сверкающие смазкой и его предэякулятом. Погружались, выкраивали под себя, надламывая осколок за осколком его фасад.       Эмоции в нём скапливаются и мешаются в коктейль, среди которого плещется сожаление, тоска и потрошащий ужас. Тень за спиной Тэхёна в его глазах разрастается, погружая кончики тянущихся к нему пальцев в мрак. Он не знает, за что зацепиться среди какофонии голосов в своей голове, и потому цепляется за непотревоженный скорбью профиль лица. — Вы отомстили? — Да. Полная зачистка и перестройка всего, что создала наша семья на руинах войны.       Постель прогибается под весом, стоит Тэхёну нависнуть над ней вновь. Его безразличие к собственной наготе вгоняет в краску, но это едва ли уместно после того, что лицезрели стены спальни мгновения назад.       Чонгук всё равно держит свой взгляд на лице, что обжигает пристальностью, которая вынуждает сильнее вжаться в кровать.       Его веки опускаются, а губы распахиваются, стоит вновь ощутить вес мужчины сквозь тонкую ткань одеяла. Он задирает голову, обнажая шею, где всё ещё чувствует следы упоённо ласкавших её губ. Тэхён обновляет их, касаясь бьющейся вдоль шеи жилки. Она колотится за ушком, выдавая неистовое биение его сердца с потрохами. Как и дрожь ресниц, которые Чонгук опускает, прячась за фальшивым комфортом застелившей глаза темноты. — Но это едва ли помогло, — шёпот обманчиво мягко достигает слуха, не позволяя утонуть в ней с головой. — Месть не вернула того, что у нас забрали в ту ночь.       Ладони проводят по рёбрам, содрогнувшимся с ощутимым вдохом. Чонгук заламывает брови, вжимаясь в подушку и изгибаясь под обвившие его руки. Ему хочется спрятаться, закутаться в них и раствориться до последней молекулы в своём сотрясающемся теле.       Как бы он ни пытался, он не может выкинуть слова брата из головы. Они разносятся по стенкам черепа и отдают неустанным эхом, которому некуда деться из-под зажмуренных век и дрожащих губ.       Чонгук не позволял себе думать о мести за утрату, после которой жизнь разделилась надвое‎. Он ни разу не был на кладбище после похорон. Не находил в себе сил. Они были с ним, прямо под израненной кожей, там, где трепыхалось изворотливо сердце.       Боль от взгляда на надгробие, их выгравированные поверх гранита лица была бы для него слишком оглушительна.       Чонгук зажмуривается, сглатывая по надорванному стонами горлу. Кадык дёргается под кожей, привлекая к нему очередное касание губ. Из груди рвётся всхлип, когда он накрывает плечи мужчины, давит на ключицы ладонями, а пальцами притягивает ближе.       Каждый поцелуй на его коже ощущается клеймом, один за другим подчиняющий его своей губительной власти.       Он не уверен, что выдержит подобное вновь. Та утрата едва не забрала Чонгука следом, когда казалось, что боль была слишком сильна для него. Он знает, чувствует остатками своего сердца, что не переживёт это снова. Знаком с потерей так близко, что при следующей встрече она непременно придёт и за ним.       К своему тихому ужасу, Чонгук уже знает, какое у неё будет лицо. — Я боюсь, что умру с тобой, — дрожаще шепчет он, распахивая ресницы и вглядываясь в него. — Тебя окружает смерть, Тэхён. Она уже давно окружает и меня. Это двукратно больше, чем я могу себе позволить.       Слёзы непрошенными вестниками наворачиваются на глаза. Чонгука колотит, и то, как ласково рьяные поцелуи осыпают его лицо, надрывает остатки собственной крепости вокруг спрятанной внутри боли. — Я не позволю тебе умереть, лебедь.       Ладонь накрывает его скулу, поглаживая под ресницами. Он мотает головой, мгновение спустя льнёт ей навстречу и надрывно выдыхает, сильнее жмуря увлажнившиеся веки, когда уворачивается от поцелуя, призванного заглушить рвущийся наружу плач. — Твой отец наверняка говорил так твоей маме. — Мой отец подпустил к себе крыс, — голос Тэхёна сходит до рыка, рябью проходясь по коже, которую с силой сжимают в руках. — Я уверен в каждом, кем себя окружаю.       Упустившие его рот губы мажут по щеке, ловя с неё солёную влагу. Чонгук запускает дрожащие пальцы в смоляные локоны, вцепляется как в якорь и жмётся ближе к груди тем, что так неистово колотится под его рёбрами, моля о пощаде.       О том, чтобы прошёптанные в его кожу слова были правдой.       Голодные сердца питаются ложью.       С позолоченной ложки, отливающей сверкающими бриллиантами, украшающими изящный металл.       Чонгук не может сдержать пугливый трепет в груди, где распустили обожжённые крылья истощённые бабочки. Годами они находились в спячке, непотревоженные ни одной из тех улыбок, что он себе позволял. Вызволил их из глубокого сна лишь вкрадчивый голос, шепчущий непозволительные обещания в его кожу.       Когда Тэхён держит его вот так, в своих руках, целуя и вожделенно вжимая в своё тело, Чонгук не в силах сопротивляться.       Он чувствует, как влюбляется, как необратимо привязывается, и ему больно от силы этих чувств. Какое противоречие они в нём вызывают.       Он видит, как Тэхён смотрит на него. С желанием, вожделением, глухой одержимостью. Даже если для того это просто интрижка, просто секс, затянувшийся на дольше, чем пару раз.       Для Чонгука это уже давно стало чем-то большим.       Возможно, даже с первой их встречи. — Ты уверен во мне?       Тэхён вглядывается в лицо, искажённое хрупкими дорожками соли. Подрагивающие пальцы касаются его подбородка, пробегаются по тонкому шраму в уголке рта. Так нежно, что дыхание надламывается в лёгких, переполненных миндалём, пачули и запахом тела, дрожащего в его руках.       Чонгук не может отвести от него взгляда. Ему кажется, что сомкни он веки хоть на миг и затеряется во всеобъемлющей темноте своего страха. Он не уверен, что сможет забыть эти черты вплоть до мгновения, когда в последний раз увидит свет.       Губы впиваются в его рот вместо ответа. Тэхён целует голодно, сдирая одеяло, последнюю преграду между их телами, помимо упирающихся в его плечи рук. Те слабеют, поддаются напору, и Чонгук не может удержать стон в своей груди. Она вздымается загнанными вдохами, и коленками он стискивает рёбра Тэхёна, изворачиваясь и всхлипывая, когда понимает, что не может и не хочет выбираться из его капкана.       Это осознание пугает, мешая слёзы наслаждения со слезами боли. Заполошное биение сердца в ушах путается с дыханием, надломанным поцелуями. Чонгук предвкушает то, как руки с его талии скользнут ниже, проберутся между бёдрами. Его тело этого хочет. Жаждет, даже. В паху ощутимо стягивает жаркой волной, пусть прошлый оргазм ещё даже окончательно не высох на его коже.       Только Тэхён не следует этому безмолвному порыву, остужая вспыхнувшее пламя возбуждения, когда переплетает их пальцы. — Я хочу отвести тебя в одно место, — шепчет он в кожу, следом прижимается поцелуем. — Ты должен его знать.       Чонгук распахивает губы, но ни звука не покидает кончик языка. Взгляд падает на часы у постели, время на которых давно перевалило за полночь. Небосклон в ближайший час должен охватить рассвет. — Тэхён, — он растерянно взмахивает ресницами, вцепляясь в плечи выцеловывающего его тело мужчины там, где к затылку подбирается хвост белого дракона. — Я не...       Успокаивающий шёпот и огладившие талию ладони подавляют слабый протест, толком не набравший силы.       Тэхён проводит дорожками поцелуев там, где тело надломилось отливающими в свете ночных огней трещинами. Касания губ, пылкие и влажные, затягивают надломы поверх кожи, жадно впитывающей ласку. Чонгук зажмуривается, всхлипывает, когда сдаётся, не успев пойти в бой, и льнёт им навстречу.       Только на одну ночь. Он готов поддаться, чтобы залатать эти надломы хотя бы на эту ночь.       Утеря губ Тэхёна обжигает сильнее, нежели пекло слёз в уголках глаз, стоит ему лишить юношу своей близости. Чонгук пускает воздух в содрогнувшиеся сдавленным плачем лёгкие и поворачивает голову, вжимаясь виском в подушку. Последние слезинки срываются с ресниц и находят своё пристанище в ткани, растекаясь по той тёмными пятнами.       Единственным напоминанием они остаются в постели, которую Чонгук покидает, когда принимает протянутую ему ладонь.       Он позволяет одеть себя, стоит им обоим покинуть душевую кабину. Сонливость не напоминает о себе, поскольку, помимо тепла обволакивающих его руку пальцев, Чонгук едва ли чувствует что-то. Холод пола, по которому ступает следом за мужчиной, дуновение ветра, проскользнувшего в распахнутую на улицу дверь. Всё это удерживает во мгновении, в котором тихую ночь растягивают шаги вдоль безлюдной улицы, охваченной отдалёнными огнями города.       Одежда Тэхёна обволакивает тело, обнажая лишь запястья и ключицы. Чонгук закатывает рукава рубашки, когда садится в салон машины. Узорчатые запонки завораживают в тусклом свечении огней, пробирающихся сквозь стёкла, но взгляд привлекает не их серебристый блеск.       Чонгук украдкой косится на севшего за руль Тэхёна, и взгляд его задерживается. Он не смотрит на то, куда они держат путь, стоит машине тронуться. Это напоминает их первое свидание. Кажется, что оно было так давно. Чонгук не знает, сколько ещё у них будет таких мгновений, не хочет заглядывать наперёд.       В этот миг ему достаточно взгляда на едва уловимый след губ, оставленный им у линии челюсти, чтобы что-то волнующе затрепетало под кожей.       Опустив окно, Чонгук кладёт подбородок поверх своих рук и подставляет лицо ночной прохладе, стоит им выехать на трассу. Волосы развиваются с ветром, и веки опускаются сами собой, укрывая от сияющей сквозь облака луны. Изредка машины проносятся мимо, но он не вслушивается в их гул. Время перестаёт существовать в долгие мгновения, предшествующие восходу солнца. Есть только рычание двигателя, передающееся телу, и лёгкое касание пальцев вдоль его бедра.       Плавная остановка побуждает неспешно распахнуть веки, едва налившиеся свинцом. Чонгук поднимает голову и оглядывается по сторонам, прежде чем смутно взглянуть в опущенное им окно. Следующий его вдох искажает потрясением. Он замирает, пусть закрадывающийся в салон ветер и развивает тронутое оторопью лицо.       Улицы охвачены сумерками, что вот-вот грозятся перерасти в раннее утро. Чонгук обегает потерянным взглядом возвышающееся напротив здание, в котором бывал лишь единожды. В темноте ночи, без возожжённых огней, оно выглядит ещё более завораживающим.       Национальный театр Кореи, который он так и не смог назвать своим домом, как бы того ни желало его сердце. — Посмотри на меня.       Чонгук оборачивается навстречу руке, что подцепляет его подбородок. Дыхание Тэхёна тревожит обезмовленно распахнувшиеся губы, к которым падает чужой взгляд, кажущийся ещё темнее в полумраке глубокой ночи.       Склонившись над коробкой передач, он привлекает застигнутого врасплох юношу к себе. Его рот накрывает Чонгука в поцелуе, каждый из которых кажется первым из-за того, как оглушает все до последнего нервные окончания в теле. Руки сами обвивают шею Тэхёна, подаются ближе со всхлипом в губы, которые оставляют его так же стремительно, как и ухнувшее сердце, свалившееся к ногам.       Мурашки распускаются там, где одежда не укрывает кожу, стоит Чонгуку покинуть машину. Он считает каждый шаг, что ведёт его по протяжённой площади. Вокруг ни души. Нет даже заплутавших прохожих, которых от продолжительных гуляний укрыла бы пелена звёзд.       Близость Тэхёна придает уверенности, что это не сон. Не болезненный мираж, от которого Чонгук не сможет оправиться, когда распахнёт веки и осознает, что не пустивший корни в его душе росток остался загубленным подлой фантазией. Той самой, которая не даёт усомниться в осязаемости дверей, распахнувшихся перед ними после поворота возникшего в руке мужчины ключа.       Затаив дыхание, Чонгук переступает порог. Фойе встречает опустошённостью, что кажется столь неестественной этому месту. Со стороны оно, казалось, всегда кипело жизнью, репетициями и концертами с размахом, которому мог позавидовать любой другой театр в стране. Сейчас же вокруг стоит кромешная пустота.       Его рука подрагивает, стоит замереть у двери, ведущей в главный зал. Чонгук накрывает ручку и надавливает до щелчка замка, который поддаётся без скрипа громоздких петель. Ладонь на его пояснице не оставляет путей отступления, как и касание губ за ушком.       В театральном зале темно, и даже звук раскрытой двери разносится вдоль просторных стен. Чонгук прижимает руки к груди, чтобы ненароком не коснуться бархатистой обивки кресел, рассыпанных по партеру. Балконы поражают своим изяществом и высотой, что кажется недосягаемой из амфитеатра.       Свет вдруг вспыхивает ослепившим на мгновение лучом, устремившимся на сцену. Занавес поднят, обнажая светлый фон и декорации, выглядывающие из-за кулис. Издалека сцена кажется такой необъятно большой, больше, чем любая из тех, на которые Чонгук когда-либо восходил.       Ведущая к ней лестница насчитывает не больше десятка ступенек. Он оглядывается, когда подходит к ней, шагая будто сквозь воду. Глаза находят остановившийся позади силуэт, укрытый прожектором.       Взгляд Тэхёна сквозь яркий луч света устремлён на него.       Он окутывает плечи и тенью растекается по паркету, на который ступает Чонгук, когда восходит на сцену. Не потревоженный холодом пола, он откладывает обувь в сторону и касается ламината, начищенного до завораживающего блеска.       Просторный зал за его спиной не охвачен музыкой, проносящейся от расположившегося у сцены оркестра. Места не заполнены разодетыми в лучшие свои одежды зрителями, выбравшимися в свет. Желающими прикоснуться к прекрасному, как взглядами, так и цветами, которыми благодарно усыпали сцену по завершении концерта.       Чонгук был здесь так давно, но эти воспоминания свежи в его памяти, будто это было вчера. Как восторженно он ёрзал в слишком большом для него кресле и опирался на переднее сидение в желании взглянуть на высокую сцену. Оказаться ближе к месту, где хотел танцевать сам.       Музыка сама собой закручивается в воспоминаниях, наполняющих вставшее в исходную позицию тело. Он следует движениям, которыми полнится каждая клеточка его тела, когда останавливается в центре сцены. На эти мгновения Чонгук забывает про всё. Вся боль, сожаления, страхи покидают кончики расправленных пальцев и оседают на сцене, в сокрытии безлюдной ночи возожжённой для него одного.       Ступни стираются о ламинат с прыжком, в который он разгоняется, взлетая над ней. Волосы мажут по лицу, освещённому одиноким прожектором, в свечении которого Чонгук раскрывается, приземляясь на землю для того, чтобы уйти в поворот. Эта вариация была самой его любимой из всех тех, что он прогонял из раза в раз за десять лет балета. Партии Зигфрида не были похожи ни на что из того, что Чонгук когда-либо разучивал.       Исполнить их на сцене, окружённой тысячами зрителей, он так и не смог.       Единственный взгляд не покидает его вплоть до мгновения, когда Чонгук оступается и упускает ноту, теряя всё изящество из содрогнувшейся осанки. Последние аккорды обрываются в голове, и слёзы застилают взгляд, сверкнувший в слепящем свете. Он чувствует, как подгибаются ноги, и падает на колени, ладонями упираясь и скребя по паркету. Беззвучный плач сотрясает плечи, сгорбившиеся над сценой, на которой Чонгук оседает, вцепляясь в неё сквозь дрожь своих пальцев.       Пронзительный всхлип встаёт поперёк горла и разносится по сцене, марая обнаживший её занавес. Он плачет навзрыд, задыхаясь от тисков собственных слёз. Оплакивает своё прошлое, которому не суждено было сбыться, настоящее, в котором он не может найти покоя даже во сне. Оплакивает родителей, которые должны были быть рядом с ним, в этом зале, смотрящие с гордостью на его осуществившуюся мечту.       Ей не было суждено претвориться в жизнь. Как бы Чонгук ни пытался, эта мечта не воплотится уже никогда. Он исчерпал всё то, что придавало силы не прекращать борьбу с судьбой в желании взять её в свои объятия.       Слова балетмейстера надрезают мутное полотно слёз, утерянных в паркете, на котором Чонгук сворачивается, давясь своей скорбью и упуская из внимания устремлённые к нему глаза.       Боль — это хорошо.       Боль означает, что ты всё ещё на что-то годен.