белый дракон

— Всё идёт своим чередом.       В Токио спокойно. Подозрительно спокойно.       С тех пор, как Тэхён пустил пулю в лоб якудза, волнения случались не по дням, а по часам. Не проходило и недели без выловленных крыс, желавших расшатать лодку.       Однако Юнги, кажется, всё держит под контролем.       Их разделяет море и долгие годы безмолвного, выбитого трудом почтения. Они росли бок о бок. Юнги не принадлежал к их семье, но Тэхён помнит его с детства — как делили они одну форму в частной школе, единственном месте, где такие дети, как они, могли претендовать на отголоски ребяческой жизни, которая не была им дана правом рождения.       Они созваниваются не так часто, как раньше. В последний раз Тэхён видел его лицо более месяца назад, когда Юнги вернулся в страну впервые за несколько лет. Закрытый ужин, пара опрокинутых вверх дном стаканов виски. Он взял с собой лучший алкоголь, дарить который было некому. У него не осталось родственников и близких. Единственный ребёнок, утративший родителей следом за семьёй, которая их на путь верной погибели и обрекла.       За перешедшую из поколения в поколение верность ему доверили целую страну. Сторожевым псом поручили беречь рассыпанные по горизонту острова, в пиках гор которых затаилась их чешуйчатая пасть. — Последняя за лето партия отбывает в Портленд в эту пятницу, — продолжает Юнги размеренным тоном. — Конгресс просил повременить со следующей поставкой, пока они не решат вопрос с новой поправкой в законодательстве.       Тэхён поднимает бровь. Их ввёл в заблуждение законопроект, рассмотренный Палатой представителей для ужесточения борьбы с наркотрафиком, от восточного до западного побережья. Это недоразумение уже решалось, строчка за строчкой стираясь с радара так же легко, как прошло на подпись в Сенат с подачки неравнодушных активистов и пары искренних, до поры до времени не купленных политиков.       Никто в верхушке не был на самом деле заинтересован в том, чтобы уберечь своих граждан от самоотравления, с которого они имели немалые деньги.       Откинувшись на кресле, Тэхён скрещивает ноги поверх отделанного золотом дубового стола и устремляет взгляд на дверь. Из неё с минуты на минуту должен ступить человек, который уже не покинет периметр этого здания. — Когда будет открыт проход через Жёлтое море? — Через три недели, — исправно отзываются ему. — Я лично контролирую сертификацию судов. Нужно прогнать через кабмин два последних корабля, и мы получим официальное разрешение на вхождение в порт Шанхая.       Голос Юнги спокоен, привычно безэмоционален. Ни гордости, ни желания подлизаться. Ему оно и не нужно. Только улыбка прокрадывается в него на мимолётное мгновение, когда он усмехается. — Осталось закупить двадцать торговых японских флагов, и сделка будет закрыта. Мы сможем обеспечить поставку напрямую из Китая в Штаты.       Уголок губ Тэхёна ответно задирается в беззвучной, удовлетворённой усмешке.       Без них это не стало бы возможно. Десятилетиями судна маскировались, прятались подобно тараканам от света и отравы в слепой надежде, что достигнут точки назначения. Сколько человек погибло, уйдя на дно вместе с тысячами тонн товара, о котором не должны были знать союзники обеих сторон. Скандал был бы слишком громким, просочись он на международную арену. Дипломатия переставала иметь значение, когда дело снисходило до базового выживания в условиях сгущающихся разногласий.       Япония выступала надёжным американским тылом многие годы, служа одним из немногих союзников в этой части мира. Прогонять товарооборот под их эгидой, а не флагом воинственного, вражеского Китая, было в интересах всех замешанных, и накаляющиеся отношения в регионе этому только на руку. Китай никогда не был так жаден до лишнего оружия. Они же могли его обеспечить. В обмен им в карманы капал процент с главного открытия этого века, взошедшего на один уровень с некогда улучшившими жизнь всего человечества связью и электричеством.       Это же открытие пришло людей губить.       В народе его нарекли белым китайцем. Изготовители за закрытыми дверьми называли новую любимую игрушку в честь того, кто обеспечил её эпидемию в крупнейших странах мира.       Тэхён же предпочитал классику, именуемую в их кругах белым драконом.       Взять под контроль его экспорт было непросто, но кирпич за кирпичиком они выстроили протяжённый путь, который отныне полностью контролируют. Новый рынок должен принести десятки миллиардов вон и очередное заверение в том, что под крылом драконов их сеть неприкасаема. Никто больше не посмеет считать, что приход нового руководства принёс смерть и разруху, каким бы кровавым он ни был.       Страну восходящего солнца с того дня омыла угольная тень, на покое которой стоит, держа дозор, этот самый голос. — До меня дошёл слух, что у вас непрерывное веселье.       В кои-то веки разошедшаяся за спиной молва не исказила реальность. Тэхён смотрит на часы на своей руке, прикидывая, когда ожидать очередное цирковое выступление расплодившихся тараканов.       Его задерживают. — Зато у тебя безупречно тихо.       Юнги хмыкает. Не реагирует на то, что его интерес душат в задатке, как и всегда. — Я хорош в том, что делаю. — Не зарекайся. Если ты что-то утаиваешь, тихо не будет.       По ту сторону трубки слышится глухой смешок. — Это ещё на кого-то действует?       Тэхён бросает взгляд на камеру, перебитый сигнал которой транслирует пустой кабинет, и беззлобно цокает. — Выбирай слова аккуратнее, Мин.       За дверью долгожданно раздаются шаги и заглушенный говор. Он кладёт трубку, не дожидаясь ответа, и небрежно убирает телефон во внутренний карман. Взамен ладонь накрывает рукоять ножа, любимого из оставленной в наследство коллекции. Этот увит выгравированными на холодящем ладонь серебре шипами.       Двери распахиваются, пропуская в кабинет расслабленно посмеивающихся людей. Разговор моментально затихает, стоит взгляду идущего впереди упасть на Тэхёна. Воспламенившегося в глазницах удивления достаточно, чтобы смягчить бурлящее в пальцах желание выдавить эти самые глазницы из продажной черепушки.       Они не знали, что он здесь будет, Тэхён об этом позаботился. Не знает никто и из его людей. Единственным маячком могла стать сидящая в приёмной у кабинета девушка с причудливой причёской и обходительной улыбкой на симпатичном лице. Посмей она выдать непрошенного гостя малейшим звуком или попыткой подняться и сорваться за помощью, под сиденьем её кресла сработала бы реагирующая на давление бомба.       Тэхён видит точное мгновение, когда замерший у дверей мужчина напрягает руку, едва сжав пальцы. Инстинкт тянет за пистолетом, припрятанным под пиджаком. Он сдерживается, потому что знает — бесполезно. Одного жеста ладони достаточно, чтобы двое сопровождающих не вызволили оружие следом.       По взгляду они понимают, для чего пришёл Тэхён. Расслабленные плечи и коробящая пустота глаз рушат убеждение в рутинной проверке дел под корень. — Сокджин знает, что ты здесь?       Убрав ноги со стола, Тэхён одёргивает брюки и расправляет плечи. — Он многого не знает, — его голос ровный, и это пугает. Сунён нервно дёргает уголком рта и подавляет порыв оглянуться. Ему лучше не поворачиваться спиной.       Охрана за плечами не даёт нужного ощущения безопасности. Их неровное глубокое дыхание, напротив, действует на и без того настороженные нервы. Проведи по ним пальцем, и сыграют мелодию увядающей жизни, в шаге от неизбежного заката.       Тэхён смотрит ему в глаза, когда поднимается из-за стола. В зрачках — зияющая холодность. — Как, например, то, что ты уже месяц ведёшь слежку за всеми нашими объектами.       Взгляд Сунёна взлетает к шкафу за спиной мужчины. Ему не нужно вглядываться в разворошенность петель, чтобы понять, что его тайник обнаружили.       Папка падает на стол, отчего разложенные на нём бумаги разлетаются в стороны. Следом за ней ложится и флешка, хранящая всё то, что Сунён кропотливо собирал и передавал, проливая чужеродный свет на закрома самых отдалённых уголков страны, куда простелилась их вездесущая рука. — Ты хорошо постарался, буду с тобой честен, — Тэхён пролистывает пару расписанных листов и снимков с координатами, с содержанием которых ознакомлен и сам. Он качает головой и запахивает папку, припечатывая сверху ладонью. — Жаль, что такую качественную работу ты проделал против нас.       Охранники переглядываются. Их руки всё ещё покоятся в мимолётном рывке от оружия. Сунён понимает, что это бессмысленно. Устремлённого на него взгляда достаточно, чтобы осознать — ему не выбраться из этих стен. Его охрана последует ко дну за ним.       Он знал, на что шёл, когда отвернулся от Сокджина, осознавал все риски. Рано или поздно его бы раскрыли. Сунён сжимает руки в кулаки, думая лишь о том, что обеспечил безопасность своих близких, когда ступил с палубы начинающего тонуть корабля. — И что, даже не спросишь причину? — щерится он.       Попытка оттянуть неизбежное, вывести на эмоции. Сунён наслышан о методах расплаты, своими глазами наблюдал за несколькими из расправ, обрушенных теми же руками, что упираются в его стол сейчас. Под рёбрами пылает жажда втереть в рану соль предательства, за которое его пришли покарать.       Эту жажду тушит равнодушный голос. — Мне всё равно.       Тэхён бросает последний взгляд на папку, когда обходит стол. Его руки скрываются в карманах, и три пары глаз напряжённо прослеживают малейшее изменение в чужой осанке. Та не выдаёт ни намёка на прошившие её эмоции.       Каждый шаг разносится среди тёмно-зелёных стен, украшенных картинами и полками с книгами, к которым не прикасались с мгновения, когда их возвели туда радовать глаз. Этот кабинет, это здание было построено на его кровавые деньги. Тэхёну искренне плевать на то, что побудило очередного предателя переметнуться на другой берег. Глупую жертву не спрашивают о причине, по которой она ступила в логово зверя, зная, какие острые у него клыки.       Резкое движение руки, и выстрелы дробью отдают в предплечье. Следом по полу расходится звук осевших на нём тел. Багряный расползается по белой ткани рубашек и проливается сквозь дыры, оставленные в дорогих пиджаках пулевыми.       Сердце на мгновение застывает, но тут же принимается грохотать в попытке осознать, что всё ещё бьётся. Сунён вслушивается в своё дыхание, подавляет порыв зажаться, но не попятиться не может. Ногой он натыкается на тело, заходящееся предсмертными глотками собственной крови. Его глаза вбирают лицо, которое минуты назад он видел охваченным смехом.       У второго тела во лбу зияет обезображенная чётким попаданием дыра, оставившая грудь навсегда замершей.       Его взгляд возвращается к Тэхёну. Тот отбрасывает пистолет, опустошив магазин от патронов, и взамен достаёт кинжал. Глаза мужчины не покидают застывшего изваянием предателя. — Вам нас не остановить, — голос надрывается на последнем слоге, выдавая задавленный бравадой испуг. — Отрубишь одну голову, на её месте вырастут ещё три.       Выдавленным шипением словам не удаётся задеть безучастные черты. — Я не буду рубить головы, — Тэхён обегает взглядом блеснувший в свете хрустальной люстры кинжал с заточенным лезвием, которым указывает на Сунёна. — Я выжгу тело, вплоть до сердца, пока не буду уверен, что оно перестало биться.       Кривя рот, тот нашаривает ногой пистолет, выскользнувший из ослабшей ладони не успевшего среагировать охранника. Его глаза пылают ненавистью, которую он так искусно скрывал всё то время, что питался с кормушки Тэхёна, давясь своей продажной честью. — На нашей стороне закон, — ядовито. — Это вопрос времени, когда вашему главенству придёт конец.       Тэхён останавливается в нескольких шагах от него. Кинжал в его руке притягивает взгляд, но Сунён напрягается сильней, когда вторая татуированная драконом ладонь скрывается во внутреннем кармане. Он готовит себя к обжигающей боли, за которой последует темнота, готовится стать третьим среди простреленных тел на уже запятнанном полу своего кабинета.       В исчезнувшую под пиджаком ладонь ложится ожерелье, сорванное с бледной шеи часы назад. Тэхён всё ещё слышит молящие крики, чувствует аромат дорогих пошлых духов. Потёкшая по лицу подводка и комки туши, закравшиеся в складки на искажённом непониманием и страхе лице.       Он опускает взгляд, когда достаёт его из кармана. В отливающих светом переплетениях золота затерялась запёкшаяся кровь. Она почти такая же алая, как и свисающий с цепочки рубин, подаренный на благословлённую им свадьбу.       Лицо Сунёна бледнеет, когда он замечает блеск украшения в чужой ладони. Пылавшее внутри отторжение покрывается льдом, вынудившим кровь прилить к взбугрившимся на лице и шее венам. — Чёртов ублюдок, что ты с ней сделал?!       Рукоять пистолета вышибается из побелевших пальцев, стоит Сунёну сорваться за оружием. Слепящая ярость застилает взгляд, но следующее, что он видит, это блеск лезвия перед глазами. Спина с толчком встречается со стеной, вынуждая до бликов приложиться об неё затылком, и дыхание выбивает из содрогнувшихся бешенством лёгких.       Сунён не успевает вдохнуть снова. Пальцы впиваются в его волосы и обнажают жилистую шею, заставляя встретить отравленные показавшейся в них темнотой глаза. Это последнее, что он видит, прежде чем чернота растекается повсюду от парализующей агонии в горле.       Тэхён всаживает кинжал над кадыком, проталкивая его сквозь гортань с будоражащим хрустом и хрипом обнажившихся связок. Кровь брызжет ему на грудь и стекает по руке, крепко держащей вошедшее по рукоять лезвие. Он выкручивает его и ведёт ниже, вспарывая шею и останавливаясь у залитых алым ключиц, прежде чем трепыхающееся тело в его руках слабеет вслед за подогнувшимися коленями.       Дрожащие пальцы тянутся к горлу, пульсирующему льющейся струёй крови. Сунён скатывается вниз по стене, упираясь ослабшими ногами в чужие остывающие тела. Его собственное встречается с полом под севший хрип из надорванной глотки. Он не может сдержать кровотечение, и вся сила стремительно покидает впившуюся в шею трясущуюся руку.       Стекленеющие глаза устремляются в потолок, с каждым толчком крови из горла упуская последнее эхо ужаса, оглушившего нестерпимой болью. Ожерелье падает у растекающейся по полу лужи, окончательно погружая запачканное смертью золото в беспросветный алый. Глупостью было идти против своих покровителей. Безумием — верить в то, что он сможет уберечь своих любимых от кары, которую сам же на них обрушил.       Последняя мысль, что стекает из глаз хрупкой солёной каплей, это осознание, что он их не спас.       Безучастный взгляд пробегается по телам, багряным омывающим пол просторного кабинета. Застоявшийся запах смерти уже отпечатался на стенах, но Тэхёна он не раздражает. Уже стал давно привычным.       Он проверяет время, когда протирает замаравшееся лезвие. Стекло часов в сопротивлении удушливой хватке дало мелкую трещину. Тэхён толкает язык в щёку, замаравшуюся каплей лживой крови, и отключает заглушку системы наблюдения, скрывавшую его нахождение здесь всё это время. Больше некому пускать пыль в глаза.       Подвешенная над шкафом камера запряталась среди утончённой прорези лакированного дерева. Он смотрит прямо на неё, лишившуюся перехваченного сигнала, когда машет окровавленной ладонью, прежде чем оборвать сигнал.       Дрожащий всхлип касается слуха, когда Тэхён переступает через трупы и минует порог кабинета. Сидящая у входа девушка зажала рот ладонью и надрывается в плаче, зажмурив веки. Возможно, двери и перекрыли звуки выстрелов, но она не решается поднять глаза, чтобы увидеть доказательства самых страшных догадок, вертящихся в её обесточенной первобытным испугом голове.       Шаги прорываются сквозь стоящий в висках плач. Девушка сжимается ещё сильней, когда слышит движение совсем рядом. Склонившийся у кресла Тэхён отключает таймер на оставленном им взрывном устройстве и выдёргивает датчик, реагирующий на вес. На резкий звук она по инерции зажимает уши, подтягивая плечи и колени так, словно хочет защитить себя от неизбежного взрыва.       Его не происходит. Тэхён отключает нужный счётчик и поднимается на ноги, смотря на трясущееся в безмолвной истерике тело. Тушь замарала подрагивающие пальцы чёрными подтёками и пролилась на поджатые колени, виднеющиеся из-под короткой классической юбки.       Он кладёт взрывчатку на её рабочий стол, рядом с телефоном, который она так и не взяла, чтобы обратиться за помощью. Плач надламывается суматошным неглубоким дыханием, которого совсем скоро достигнет металлический оттенок, простилающийся из кабинета за её спиной. Тэхён оставляет её предоставленной самой себе в этом неизбежном открытии.       Заплаканные глаза решаются подняться с колен и упираются ему в спину лишь за мгновение до того, как за ним закрывается дверь.       Парковка встречает той же пустотой, как когда Тэхён загнал на неё свою машину. Он обтирает руки от крови и бросает платок на заднее сиденье, решая разобраться с ним позже. У него осталось ещё одно незавершённое дело.       Трубку берут после второго гудка. По ту сторону слышится дежурное приветствие, приправленное почётным обращением. Тэхён заводит двигатель и накрывает ладонью руль, вглядываясь на оставшуюся в костяшках кровь, когда отдаёт сигнал. — Взрывай.       Педаль упирается в пол, когда машина с рёвом разогнавшегося в миллисекунды двигателя срывается с места. Он отбрасывает телефон на пассажирское сиденье и выкручивает руль. Шлагбаум остался открытым. В кабине охранника пробито стекло, противоположное — залито кровью от выстрела.       Небо затоплено наступающей ночью, но вздымающиеся клубы дыма не спутать с тёмными тучами, когда Тэхён выезжает на набережную. Прохожие оборачиваются, взволнованно переговариваясь от запаха гари, растекающегося вниз по реке. Беды с проводкой, вот-вот объявят в новостях. Кого-то посадят за халатность в обеспечении капитального ремонта, чтобы утихомирить растревоженных граждан.       Телефон надрывает тишину салона поверх размеренного рычания двигателя. Сокджин. Тэхён ставит звонок на беззвучный и сворачивает к небоскрёбу, которого не достигнет взвившийся в небе дым. На пару точек опоры меньше. Утрачена значительная часть грубой силы, ютившаяся по оккупированным складам и близлежащим клубам, выбравшим не ту сторону. Битва с привкусом гари — в его пользу.       Одной рукой расстёгивая пуговицы, он сбрасывает запачкавшуюся рубашку, когда ступает на свой этаж. Сквозь толстые стёкла не слышно шума города, но в голове блаженно тихо. У него есть только одно желание в это мгновение — утопить остаток ночи в тёмных завитках волос, рассыпанных по подушке.       Не перед тем, как он смоет остатки этого вечера со своей кожи.       Тэхён помнит юношеский взгляд и дрогнувшие ресницы, когда Чонгук впервые увидел на нём кровь. Сейчас ему в этих глазах нужен отнюдь не страх.       Отравленная алым ткань скомканной оседает на полу ванной. Он вглядывается в своё отражение и задирает подбородок, касаясь растёкшейся вдоль шеи крови. Она же, ещё не высохшая, забралась в лунки ногтей. Сильная струя воды соскребёт свидетельства с кожи, но не вымоет пляшущий на кончиках пальцев адреналин.       Тэхён знает, как его выплеснуть.       Двери лифта распахиваются с механически отточенным женским голосом, оповестившим о прибытии на нужный этаж. Прихожая встречает кромешной темнотой. Он не включает свет, когда заходит внутрь. Его шаги глушит простилающийся до гостиной ковёр, прежде чем Тэхён останавливается в проходе.       Пусто. Из-за прикрытой двери спальни не мелькает свет, не слышится размеренного дыхания, на которое мужчина полагался, думая, что застал Чонгука. Переписка встречает той же пустотой, что погруженная в вечер квартира.       тэхён [20:13]       где ты?       Тяжесть закрадывается под рёбра и взбирается вверх, к напрягшимся плечам, когда ответа не приходит и на звонок. Терпение никогда не было его сильной чертой. Как и осознание того, что случается, когда контроль ускользает из пальцев хоть на мгновение.       тэхён [20:15]       чонгук       где ты, блять?       Камеры в фойе здания свидетельствуют о том, что домой после репетиции Чонгук не вернулся. То же отражает запись с улицы в старой квартире, где остался жить Чимин. Как и в кабаре, показавшем, что все артисты покинули его ещё несколько часов назад, оставив здание безлюдным, за исключением пары людей, державших дозор.       Тэхён сбрасывает очередной звонок Сокджина и возвращается в переписку, что всё ещё не пополнилась ответом. Сообщения достигли адресата, но так и не были открыты.       Тревога бешено мечется в заключении похолодевшей груди. Заменой ей становится вытекшая из незнания пылающая злость.       тэхён [20:19]       если ты сейчас же не ответишь, я выдеру тебя, как только найду       тэхён [20:21]       за каждую минуту твоего молчания ты получишь ремнём по заду       я тебя предупредил       Размеренные гудки рикошетят от расплодившихся в голове мыслей, когда телефон прислоняется к уху. Стоит гудкам оборваться, как из динамика раздаются ругательства, в обход приветствиям, на которые не скупится сам мужчина. — Найди Чонгука. — Сокджин не может дозвониться до тебя, — гнёт свою линию Хосок. Его тяжёлое дыхание выдаёт напряжённость, охватившую город по одной команде Тэхёна.       Ему плевать на отдачу. Гадкое предчувствие от незнания, почему Чонгука нет здесь, завоёвывает всё внимание. У того не запланировано выступлений, не стоит в расписании тренировок.       Он должен быть здесь. — Хосок, — твёрдо обрывает его Тэхён, но его не слушают. — Что ты сделал, Тэхён?       Раздражение перерастает в злость, множащуюся в крови от претензионного тона. — Адрес, немедленно. Иначе отчитываться тебе будет нечем.       Звонок обрывается с раздражённым нажатием кнопки. Тэхён сбрасывает новую попытку дозвониться и блокирует входящие, когда размашистым шагом направляется в сторону дверей. — Господин.       Затаившийся голос окликает в фойе, окрашенный неуверенностью. Охрана здания не встречает обернувшийся на них взгляд, удерживая глаза в ногах, когда Тэхён выходит из лифта. — Он не появлялся здесь уже несколько ночей, — продолжает мужчина, получивший извещение о проверке камер.       Ему было поручено одно — не пускать никого чужого. Он не посчитал нужным упомянуть об этом, ведь заселившийся парень первые несколько недель появлялся в здании урывками. Яростный взгляд мужчины, однако, губит это убеждение в задатке. — Сколько? — нервирующе нейтральным тоном, что выделяется на фоне напряжённых рук, которые он не раз видел в крови.       Сглотнув, глава охраны косится на своих подчинённых. Его кадык дёргается, привлекая к нему пылающий взгляд. — Четыре, — наконец озвучивает он.       Порыв спрятать глаза и зажаться тяжело подавить, но он держится, поскольку не хочет взбесить сильнее. Его слабая надежда оправдывается, когда Тэхён лишает их своей компании, напоследок кивнув самому себе перед тем, как шагнуть в сторону подземной парковки.       Машина отзывается сверкнувшими фарами. Не успевшие остыть шины трутся об асфальт, посылая по своим же следам дым сродни тому, что вздымается над северным берегом реки. Тэхён печатает одной рукой, прежде чем вернуть её на руль и вырваться на ночную улицу.       тэхён [20:25]       тебе конец, чонгук.

***

      Музыка отражается от свежевыкрашенных стен, пока ещё не увешанных зеркалами и картинами. Переезд занял всё свободное время, но эти несколько часов Чимин захотел потратить на отдых. Квартира небольшая, но значительно лучше той, где он жил с тех пор, как отвоевал свою независимость. Там же с ним делил кров Чонгук, в это мгновение напевающий играющую песню себе под нос после затянувшейся репетиции.       Не так давно они вернулись с бара, в котором часто коротали время раньше. Там сменился персонал, и даже декор успел претерпеть изменения с тех пор, как Чимин бывал в этих стенах в последний раз. Он не знает, почему, но сердце тяготело к чему-то былому в минувший вечер. Хорошо ему знакомому и хранящему приятные воспоминания.       Лишь одно из них было омрачено горечью, способной отравить почву под ногами вплоть до глубочайших корней души. Встреча с человеком, которого Чимин не хотел бы встречать никогда. Однако она же привела его к Чонгуку. Он старается черпать только хорошее из самых плохих своих отрывков жизни, чтобы не надломиться под её весом.       У сегодняшней вылазки был повод. Хэвон порадовала новостями — в следующем месяце они смогут поставить свои собственные номера, с которыми выступят в ежегодный закрытый концерт исключительно для своих. Чимин уже начал продумывать концепцию. Как и Чонгук, листающий его плейлист с удобного места на просторном кресле в поисках песен, которыми можно было бы вдохновиться. У них в теле усталость, в крови — пара коктейлей, за которыми последовало открытое уже дома вино. На столе стоит почти пустая бутылка и стынет доставка, съеденная наполовину. У обоих после танцев и предшествующей этому репетиции не было сильного аппетита.       Чимину этого не хватало. Отключиться от реальности, вгонявшей в знакомое чувство дискомфорта с каждым проходящим днём, и просто существовать. В моменте, каким бы беглым тот ни был.       Он закрывает глаза и топит печальную улыбку в бокале, чтобы её не увидела и без того истаскавшаяся пара глаз. Давно Чимин не видел в них тех искр, что вспыхивали на дне тёмной радужки, стоило определённому зрителю почтить своим присутствием «Дракон». Он много что думает об этом, но не желает думать ничего прямо сейчас. В голове переливается приятный гул от лёгкого опьянения, и сердце в кои-то веки не бьётся нервным ритмом.       Это мгновение рушится, когда из-за окна будто разносится толчок. Чимин только собирался откинуться на мягких диванных подушках, оставив свой бокал на стеклянном столике. Его пальцы впиваются в обивку, и обескураженный вопрос рвётся с хранящего привкус вина языка сам собой. — Что это было? — Ты о чём?       Чонгук поднимает голову со спинки кресла, словно не почувствовал ничего. Вибрация была средней, но не похожей на землетрясение. За всю свою жизнь Чимин никогда не попадал в точку, где бы оно было, но что-то наводит его на мысли, что дело не в этом. — Я почувствовал... — он хмурится и прислушивается, но ничего не происходит. Даже вино в бокале не колышется, пусть Чимин готов был поклясться, что заметил разошедшуюся по поверхности рябь. — Не знаю. Может, показалось.       Чонгук смеряет его взглядом, но переключается обратно на льющуюся из динамиков песню. Колонка оповещает о том, что зарядка снижается, побуждая подняться с кресла и отправиться на её поиски. На уточнение, где найти провод, всё ещё хмурящийся Чимин отвлечённо машет в сторону спальни.       Шаги удаляются за дверь, на которую он же указал. Он мельком выглядывает в окно, прикрытое плотными шторами, стоит Чонгуку исчезнуть в соседней комнате. Взяв в руки телефон друга, оказавшийся ближе, — его собственный подключён к колонке, и они никогда не скрывали друг от друга пароли, — Чимин хочет залезть в новости. Взгляд падает на сообщения, высветившиеся последним уведомлением в верхней части экрана, стоит переключить экран блокировки. Он пробегается по ним глазами и косится в сторону спальни, откуда слышится тихое подпевание всё ещё играющей музыке.       Мгновение колеблющегося бездействия. Выдохнув, Чимин встряхивает головой и смахивает сообщения, прежде чем открыть браузер и убедиться в том, что в новостях пусто.       Может, на самом деле показалось.       От этих мыслей отрывают возвращающиеся в гостиную шаги. Чонгук вновь падает в кресло и тянется за бутылкой, чтобы подлить себе вина. В голову закрадывается желание выбрать фильм и склонить себя ко сну следом за любимым сортом, разделённым на двоих. Чимин никогда не думал, что ему понравится южноафриканское вино, но за последние месяцы ему понравилось немало всего, что прежде он отвергал каждым атомом своей души.       Многое может измениться меньше чем за год. Он всегда тяготел к постоянству, но судьба не была к нему так милостива. Чимин привыкает не воспринимать всё новое в штыки, которые устал воздвигать.       Телефон возвращается на стол подальше от кресла, в котором свернулся Чонгук. Воспоминания о сообщениях всё ещё прокручиваются в голове. Чимин смотрит на беззаботно подпевающего музыке друга и с секундной задержкой переворачивает телефон экраном вниз, поставив его на беззвучный. Он не хочет портить их вечер тем, что предпочитал обходить стороной уже давно.       Время проносится мимо, с привкусом любимой еды и в петляющих разговорах. Чимин позволяет себе больше обычного, не отказывая в добавке, в то время как Чонгук опустошает бутылку вина до дна. Это приятно, на одну ночь попросту отключить голову, вырвав порождающий тревожные мысли шнур, и запрятаться в собственном коконе.       Его надрывают, когда сквозь очередную сменившуюся песню вдруг доносится стук в дверь. Только отпивший из бокала Чонгук порывисто оглядывается в сторону прихожей, обрываясь на полуслове. Выражение его лица с безмятежного сменяется на непонимающее, когда он оборачивается к другу, уже поднявшемуся с дивана. — Сиди, я открою.       Чимин ступает в узкий коридор, туда, где у порога они с Чонгуком сбросили свою обувь. Ему правда нравится в новом месте, и расположено оно значительно ближе к кабаре. Этот район отличается от прошлого хотя бы тем, что Чимину больше не нужно оглядываться по сторонам, когда он возвращается домой в ранние часы утра. Он прекрасно знал, что таилось в улочках, которые некогда чуть не утянули его в свою чахнущую тень.       Ему предлагали место ещё лучше, но он отказался. Слишком ценит Чимин свою независимость, чтобы так легко вестись на лакомые предложения, пусть противиться им и становится всё трудней. Особенно когда они сказаны тем самым голосом, который Чимин часто вспоминает даже наедине.       Скажи одно лишь слово, и она твоя.       Он не принял предложение и закрыл пальцы ладони, протянувшей ему ключи. Чимин отвёл глаза и повернулся спиной слишком быстро, чтобы заметить отозвавшееся на его отказ разочарование.       Оно же наполняет его, надламываясь вместе с чувством собственной безопасности в новом месте, стоит ему заглянуть в глазок. Быстрый взгляд через плечо, на виднеющийся из прихожей край кресла, с которого свисают чужие ноги. Сердце ускоряет своё биение, одновременно с этим наполняется раздражением. Его усиливает повторный стук, на этот раз — сильнее.       Щелчок замка, выкрученная ручка и попытка выставить заслонку, провалившаяся с треском. — Что Вы здесь?..       Чимин давится своим возмущением, когда на его попытку распахнуть дверь на пару сантиметров ладонь впечатывается в неё и надавливает, не оставляя выбора, кроме как раскрыть её полностью. Стоящий на пороге мужчина не выглядит так, как привык его видеть Чимин в стенах кабаре. Ничего не осталось от выводящего из себя равнодушия и деланого спокойствия, свойственного людям, привыкшим быть уверенными в своём полном контроле.       Ему нравилось полагать, что он находится за рамками того, что этот человек желал контролировать. Чимин не хотел видеть его у себя в дверях.       До его желаний Тэхёну, к сожалению, нет никакого дела. — Его тут нет, — пробует возразить он, несмотря на играющую из гостиной музыку и обувь, заметную с порога. Нет смысла притворяться, что причина нахождения здесь мужчины ему не очевидна.       Тэхён одаряет его взглядом, от которого стоило бы поникнуть. Раздражение в Чимине и полыхающее всё ярче возмущение его наглостью не даёт мыслить трезво. Он хочет попытаться захлопнуть дверь ему в лицо, пусть и понимает глубоко внутри, что это не поможет. Опасный блеск в устремлённых к нему глазах не даёт усомниться в этом. — Чимин, кто там?       Он прикрывает веки и делает глубокий вдох. Его попытка прикрыться обернулась невинным крахом. Этой секундной паузы и утери обзора достаточно, чтобы Тэхён переступил упущенный им из виду порог.       Быстрые шаги тенью прокрадываются вдоль стен, будто оставляя за собой отпечатки. Чимин выпускает дверную ручку из дрогнувшей ладони и устремляется за нагло прошедшим в его дом мужчиной. — Я не разрешал войти, — взвинченным голосом разбивается об спину Тэхёна.       На него не обращают внимания. Ни Тэхён, ни обернувшийся на невнятный шум и шаги Чонгук.       Взгляд мужчины находит оставленный на столе телефон. Он подхватывает его, игнорируя удивлённый зов своего имени, раздавшийся голосом, который Тэхён хотел услышать, когда набирал нужный номер, снова и снова. Он не отзывается, вместо этого склоняясь к поднявшемуся с кресла юноше. Тот выглядит застигнутым врасплох, но не расстроенным его появлением. Удивление Чонгука смешано с радостью, пусть он и кажется растерянным. Не знает, куда деть руки, одна из которых держит наполненный вином бокал.       Забрав тот из пальцев и отставив со звоном стекла на стол, Тэхён не даёт ему воспротивиться, когда подхватывает Чонгука и забрасывает на своё плечо, игнорируя обрывистый вскрик и вцепившиеся в его талию руки, комкающие одежду. Волочить выпившую не один бокал тушку — последнее, что ему сейчас нужно, чтобы всадить последний гвоздь в заделанный парнем в его руках гроб. — Да какого чёрта Вы себе позволяете? — повышает голос Чимин, застывший по ту сторону комнаты. Его напряжённые глаза упускают приятную опьянённость и сменяются злостью.       Тэхён не оборачивается на возмущённый тон. — Ещё слово, и Намджун получит этот адрес.       Чимин напрягает челюсти, но замолкает. Его руки сжимаются в кулаки, пока он смотрит на то, как ладонь мужчины обвивает бёдра Чонгука, прижимая ближе к себе. Он не хочет говорить о том, что Намджун уже знает этот адрес и ночевал здесь после пары бурных ночей слабости, которые Чимин себе позволил. Он пока не готов рассказать об этом Чонгуку, тем более не при Тэхёне.       Это сделало бы его лицемером в чужих глазах. Тех самых, что проводят друга бессильным взглядом, пока дверь так же громко не захлопывается, разносясь очередным громом в столь необходимой тишине ночи.       Уверенные шаги и крепкая хватка, препятствующая попыткам высвободиться, — единственное, что пригвождает к настоящему моменту. Чонгук пробует выпутаться, упираясь в спину мужчины и поднимая корпус, но удар ладони по задней стороне ляжки обрывает эту затею. С губ слетает очередной вскрик, но на этот раз он не столько шокированный, сколько взбудораженный.       Чонгук закрывает глаза и оседает на плече, стараясь не думать о дискомфорте от каждого шага. Раскрывает он веки, когда слышит шум города где-то неподалёку и видит полупустую парковку до того, как его опускают на ноги. Резкая утеря опоры вынуждает потерять равновесие, но хватка на талии не даёт ногам подкоситься. Может, дело и в алкоголе. Чонгук не успевает зацепиться за эту мысль. Его сажают на заднее сиденье уже знакомой машины и запахивают за ним дверь, затонированными окнами перекрывшую и без того тусклый свет подземной парковки.       Тэхён не говорит ничего, когда садится за руль и заводит двигатель, вибрацией отдавшийся в упёршиеся в кресло ладони. Чонгук пробует встретить его взгляд в зеркале заднего вида, но терпит поражение. Внимание мужчины устремляется на дорогу, предсказуемо ведущую в сторону места, от которого он увернулся этой ночью. — Почему ты забрал меня?       Чонгук не может сдержать вопрос в себе. В нём всё ещё алкоголь, всегда оставлявший язык бескостным. В опасной смеси с усталостью после репетиции и бара — в особенности.       Тэхён крепче сжимает руль. Юноша зависает на сжавшей матовую кожу руке и потому не замечает желваки, проступившие на в остальном бесстрастном лице. — Ты не отвечал на звонки.       Брови сползаются к переносице. Чонгук закусывает губу, наклоняясь ближе к коробке передач, у которой покоится вторая ладонь. Ему хочется ощутить её тепло, даже если он чувствует холодность в тоне Тэхёна. — Мы были в баре, — негромко говорит он. Без бокала в ладони или шота, опрокинутого в горло, его голос не такой звучный, как когда они с Чимином выкрикивали любимые песни и заливались беззаботным смехом, который позволить себе за пределами любимого некогда бара не могли.       Тэхён выскользнул у него из головы в эти несколько часов, пусть Чонгук и думал о встрече прошедшие несколько дней. Они не виделись какое-то время. У него навалилось тренировок, мужчина реже выходил на связь. В конце концов, их не связывали обязательства. По крайней мере, те, о которых знали они оба.       Чонгук не думал о том, что Тэхён попытается связаться с ним именно этой ночью. Выкраденной у бешеного ритма, в котором закрутилась в последние месяцы его прежде блеклая жизнь.       Он тянется за телефоном, чтобы проверить пропущенные, о которых даже не догадывался. Ладонь находит карманы пустыми. Взгляд цепляется за знакомый чехол в отсеке за коробкой передач, но Чонгук не рвётся за ним и вместо этого возвращает руку на край заднего сиденья. Его пальцы задевают что-то мягкое, побуждая опустить взгляд. В темноте салона разглядеть что-то едва ли возможно, и потому он отодвигается и подцепляет вещь, на ощупь напоминающую ткань, и подносит её к проливающемуся сквозь лобовое стекло свету ночных фонарей.       Измазанный кровью шёлк. Чонгук вздрагивает, чувствуя, как улетучиваются отголоски былого веселья, ещё минуты назад будоражившего вены. На смену ему приходит тяжесть, пробравшаяся и на лицо, в которое наконец вглядываются сквозь зеркало заднего вида.       Возвращая глаза на дорогу, Тэхён протягивает руку и дожидается, пока Чонгук обронит платок в его раскрытую ладонь, прежде чем спрятать тот в бардачке. На его лице пустая картина, лишённая даже эскизов лёгким касанием карандаша. Чонгук отводит глаза за окно и вжимается спиной в кожаную обивку кресла, накрыв ладонями свои плечи. Ему хочется сделать себя меньше всего от пары ровно брошенных слов.       Задевшие платок пальцы сжимаются, сильнее впиваясь в кожу. Чонгуку кажется, что они дрожат, но он не может быть уверен.       Он не задаёт вопросов, когда для него по прибытии распахивают дверь. Тэхён не пытается вновь взвалить его на себя, и отчего-то маленькая часть Чонгука жалеет об этом. Он не знает, как разрядить обстановку. Идущий впереди мужчина кажется напряжённым, и не так, как привык видеть Чонгук в моментах прелюдии, когда его удовольствие ставилось Тэхёном выше своего, побуждая сдерживать собственные порывы.       Мысли сами проводят параллель и сами же её чертыхаются. В последний раз Тэхён касался его так больше недели назад. Он не заметил, как соскучился по этим касаниям. Сейчас место, где ладонь мужчины держала его, пока Чонгук свисал с его плеча, тлеет оставленными касанием угольками.       Циферблат над дверьми лифта минует этаж, на котором он не заявлялся несколько дней. Юноша продолжает коситься на Тэхёна, стоящего у панели с кнопками этажей. Пальцы подпаливает в желании протянуть руку и коснуться ближней к нему ладони, но он не решается.       Двери раскрываются, побуждая оттолкнуться от стены лифта. Здесь тихо, но не так, как парой уровней ниже. В этой тишине есть что-то спокойное. Быть может, дело в том, что он в ней не одинок. Чонгук проводит взглядом прошедшего вглубь коридора Тэхёна и идёт за ним, не желая оставаться в потёмках закрывшихся за ними дверей.       Его телефон ложится на кухонный остров с лёгкого движения чужой ладони, но он не тянется за ним. Чонгук прослеживает выпустившую его руку и возвращается к профилю лица, подчёркнутому полумраком комнаты и слабым свечением города, доносящимся из-за панорамных окон. Прошедший вглубь гостиной Тэхён подцепляет воротник и распахивает верхние пуговицы, разминая голову. Кажется, что воздух между ними можно накромсать, но в то же время Чонгук не чувствует себя как на минном поле. Должно быть, это чувство притупляет выпивка. Как и то, что глаза Тэхёна не устремлены на него. Не поднимаются даже на мягкие шаги, пока те не замирают совсем рядом, сменяясь подкравшимся со спины шёпотом. — Мы давно не виделись, — ладони Чонгука касаются спины и проводят ниже, к талии, прежде чем накрыть плечи, к которым он прижимается щекой. — Я соскучился.       Рука Тэхёна накрывает его, поглаживая тыльную сторону ладони и обвивая пальцы поверх плотного материала рубашки. Чонгук закрывает глаза и утыкается лбом у воротника, втягивая лёгкий запах ткани и одеколона. Он не признаётся себе в том, что выискивает железный оттенок, оставленный на увиденном им платке.       Чонгук не находит ничего, помимо голоса, отдавшегося в покоящуюся на груди Тэхёна ладонь. — Поэтому не отвечал на звонки?       Его рука ускользает из-под чужой. Отстраняясь, он отворачивает голову в сторону и делает пару шагов назад. Это не укрывает его от обернувшегося к нему взгляда. — Я их не видел, — честно признаётся юноша.       Этот ровный тон начинает нервировать. Он не горит зубодробящим желанием объясняться, не считает себя виноватым. Но безэмоциональность в Тэхёне и то, как тот едва сказал хоть что-то с момента их обрушившейся на Чонгука встречи, вгоняет в давящее напряжение. — Ты не ночевал здесь уже несколько дней.       Не вопрос — утверждение. Чонгук не пытается опровергнуть его, понимает, что это не приведёт ни к чему. Он и сам не до конца осознаёт причину. Наверняка его пропажа без предупреждения вогнала в расшатанность теперь, когда он думает об этом, и от этой мысли становится дурно. В то же время, когда Тэхён дал ему ключи, он не обязался находиться здесь каждую свободную секунду своего дня и ночи.       К тому же, ночи Чонгук зачастил проводить в этой квартире, а не в той, что была дарована ему одному.       Вина и нежелание быть подотчётным во всяком своём шаге смешиваются в нём в безалаберный коктейль, горечью оседающий на губах. — А должен был?       Голос нарочито тихий, но с вызовом. Чонгук задирает подбородок, склонив голову к плечу. Он сдерживает вопрос, который озвучил бы, будь в нём пара лишних бокалов крепкого алкоголя.       Если для тебя так важно, где я и с кем, почему ты заметил только сейчас? — Не вижу причины, противоречащей этому, — Тэхён смотрит спокойно, но эта обманчивая иллюзия рушится, когда он задирает бровь. — Хотя, полагаю, шататься по мутным барам на ночь глядя веселей.       Словам в ответ раздаётся молчание.       Чонгук не выдерживает обращённый на него взгляд. Кажется, словно в его черты вглядываются так, словно среди россыпи родинок можно разглядеть расписанный там секрет, подвластный одному Тэхёну. Руки кажутся чужеродными телу, и желание занять их чем-то приводит к тому, что он прячет их за спиной, прислоняясь к кухонному острову. Вдоль потолка горят лишь тусклые ночные лампочки, из-за чего возведённый к нему взгляд ощущается сильнее, нежели при свете дня.       Чонгук давно осознал, что не может противостоять этим глазам, и привык под ними плавиться. Сейчас же между рёбер ворочается желание укрыться и спрятаться от них. Только бы не чувствовать кожей их давление.       Поэтому он заходит с тыла. — Из-за этого ты сорвался за мной? Чтобы спасти из мутного бара? — Чонгук не узнаёт свой собственный голос, тихий и будто провоцирующий, которым бьёт наотмашь: — Или на это ты тоже ничего не скажешь?       Его грудь тяжело вздымается, когда он вглядывается в помрачневшее лицо Тэхёна. — Я не говорю тебе то, что может навредить.       Чонгук взмахивает головой и отворачивается, давя на губы пустую улыбку. Она не показывается в глазах, когда те, сощурившись, косятся на мужчину. — Так же, как мне могли бы навредить в случае моей пропажи? — тихо говорит он. — Ты об этом подумал, когда я не вышел на связь?       Тэхён стискивает челюсть. Чонгук чувствует, что ему нужно остановиться, ощущает на кончике языка горечь опасности, которую навлекает собравшимися там словами, которыми бросается без разбору, зная, что ужалит.       Он не останавливается. Это копилось в нём слишком долго.       Ноги сами тянут вперёд, от спасательного края стола, на который можно было опереться. Только колени Чонгука не подкашиваются. Возмущение и отчаяние наполняют вены и концентрируются в колотящемся всё смелее сердце, находящем отражение в загоревшихся глазах.       Молчание Тэхёна делает только хуже. Чонгук от этого молчания устал. — Что могли со мной сделать? Избить? Деньги за меня потребовать? Пару костей переломать, может, сразу нагнуть, не церемонясь? — он безрадостно усмехается и взмахивает руками, прежде чем сжать их в кулаки. — Ты думаешь, что я не знаю, что случается с теми, кто попадает в подобный твоему мир? Я с этим миром очень хорошо знаком.       Он останавливается в шаге от Тэхёна. Чонгуку приходится слегка задрать голову, чтобы удержать устремлённый на него тёмный, практически чёрный взгляд своим. — Ты для меня первый мужчина, Тэхён, но не первый его представитель.       Дыхание сбилось от брошенных слов, но сердце со своего уверенного ритма не сбивается — напротив, принимается колотиться сильней. Оно и вовсе пропускает удар, когда Тэхён, толкнув язык за щёку, вбирает возмущённо трепещущие ресницы и изгиб рта, распахнутого и бездыханного, и на мгновение закрывает глаза.       Когда он открывает их, в них больше не мелькает раздражение. Кроме того, что отражается в зрачках от Чонгука. — Я не скрывал свой образ жизни от тебя с первой нашей встречи, — осторожно выговаривает мужчина, всматриваясь в влажно сверкающие глаза. Его голос будто прибивает грудь к спине, не оставляя в теле ни капли кислорода. — Если тебя не оттолкнуло то, при каких обстоятельствах мы пересеклись, подробности уже ничего не изменят.       Чонгук чувствует, как всё негодование покидает его взбудораженное тело так же стремительно, как и воспламенило его щёки. Он долгое мгновение выдерживает зрительный контакт и всё же опускает голову, на миг зажмурившись. Кулаки разжимаются до натянувшихся под кожей вен, когда он качает головой.       Это глупо — пытаться избежать ответа физическим исчезновением. Бессмысленно, даже. Чонгук всегда считал себя рациональным, в лице разгорающихся пожаром эмоций до последнего не поддавался их подпаливающему жару. Но оставшийся в его крови алкоголь говорит за него, когда решает, что отстаивать себя и доказывать что-то бесполезно. Он не будет терпеть, как решают за него. Алкоголь контролирует и те два шага, что качнувший головой Чонгук успевает сделать, прежде чем его запястье перехватывают и привлекают назад. — Куда ты собрался?       В попытке извернуться он притягивает запястье к груди, но не может воспротивиться напору утянувшего его к себе мужчины. Его спина встречается с краем стола, и воздух вышибает из груди при мимолётном пересечении глаз. Они переменились будто по щелчку пальца — вместо пустоты там сгущается прищур мрака.       Чонгук знает, что играет с огнём. Он выбирает подлить в пламя парафин, когда пробует выпутаться из припечатавшихся по обе стороны от него рук. — К себе, — вырывается шипением, но совсем не так твёрдо, как он намеревался.       Его ответ встречают неверящим смешком, который юноша невольно собирает губами, когда его подбородок задирают. Мурашки отливают на шее от грудного звука, передавшегося даже рукам, заключённым между ними. Чонгук чувствует, как слабеет его протест, когда их губы сталкиваются друг с другом.       Ладонь накрывает его загривок и сжимает, не даёт увернуться, что он упрямо пробует сделать снова, упираясь руками в плечи Тэхёна. Сопротивление мешается со стоном, когда тот сталкивается с мазнувшим по губам языком. — Поздно.       Очередной поцелуй обрушивается на распахнувшийся было в противящемся ахе рот. Эффект от столкновения губ моментальный. Тело Чонгука реагирует на страстное касание обвивших талию рук стремительнее, нежели всё ещё сопротивляющийся, ведомый алкоголем здравый смысл. Каждое новое соприкосновение их языков подталкивает к краю пропасти, в которую так искушает сигануть, как бы ни бурлило в венах возмущение.       Сквозь дрожь в своём теле Чонгук отзывается укусом, оттягивая нижнюю из терзающих его губ. Пальцы мстительно сжимают его бёдра, распаляя кожу там, где она оголяется под напором поцелуя. Ладони скользят под его одежду, проводя по выемкам на изогнувшейся пояснице, и имя Тэхёна магмой оседает в горле, где загнанно заколотилось всполошенное сердце.       Чонгуку кажется, что держащая его хватка непременно оставит синяки. Он не может не податься ей навстречу, пусть и разрывает поцелуй, непокорно отворачивая голову и тем самым привлекая распалившиеся касания губ к своей шее. Ресницы вздрагивают и опускаются от влажных поцелуев чувствительной кожи, и сам Чонгук откликается протяжным стоном на укус у изгиба плеча. Татуированные пальцы ниже стягивают воротник, чтобы обнажить больше, и прохлада воздуха служит столь ярким контрастом жару поцелуев, что отпор стремительно слабеет в уже не отталкивающих так уверенно руках.       Ладони Чонгука обхватывают плавящий мёд шеи, впитывая её тепло. Ногти всё равно всаживаются в кожу в слабом протесте, которым он спасает остатки своего лица, прежде чем Тэхён окончательно сдерёт с него эту маску. На его провокацию отвечают грудным стоном, вспышкой будоражащего тепла осевшем между столкнувшихся бёдер. Чонгуку кажется, что ещё немного — и он осядет под сокрушительным давлением поцелуев, полагаясь лишь на держащие его руки.       Ему не приходится озвучивать это опасение вслух. Он едва успевает ухватиться за плечи Тэхёна, когда земля уходит из-под его ног. Бездыханный стон Чонгука глушат поцелуем, глубоким и бурным, и нити его тела надрываются и оплетают забитые белыми линиями пальцы. Он чувствует, как вслед за опорой ускользает от него контроль, пламенем растекаясь по венам.       Это не пугает так, как должно. Не когда дыхание срывается с мазнувшими вдоль подставленной шеи поцелуями, а бёдра обвивают талию Тэхёна, сжимая искушающим капканом.       Чонгук обхватывает лицо мужчины и ловит его губы в поцелуе, стоит тому оттолкнуть их обоих от кухонной стойки. Его подбрасывают выше, из-за чего их губы на мгновение разрываются, соединённые лишь нитью сверкнувшей в полумраке слюны. Чонгук ловит её кончиком языка и встречает помутнённые его распалённым отражением глаза, прежде чем вновь запечатать рот Тэхёна своим.       Не потревоженные ношей шаги теряются в многочисленных углах квартиры. Пальцы вцепляются в горло рубашки и высвобождают из петель оставшиеся пуговицы. Распахнув ткань, Чонгук соскальзывает ладонями по груди и цепляет соски, смакует сильнее сжавшие его бёдра руки и глухой рык, который ловит в поцелуе, прежде чем избавиться и от своего верха.       Он не успевает насытиться столкновением их кожи, когда упускает опору в бросивших его на постель руках. Тэхён не церемонится с остатком его одежды — сдирает брюки вместе с бельём, так грубо, что ткань с треском стирается о кожу. Слабый вскрик вырывается с налившихся алым от поцелуев губ, когда Чонгук откидывается на кровати и поджимает колени, возводя застеленный слепящим возбуждением взгляд на мужчину.       Его руки тянутся к обнажённым распахнутой рубашкой плечам, но взамен свой близости Тэхён опрокидывает его на живот, расталкивая ноги в стороны. Уверенная хватка на бёдрах вынуждает задрать их, из-за чего отзывающийся на затягивающийся узел возбуждения член ударяется головкой о живот. Чонгук прячет стон в наволочке и обдаёт ту влажным дыханием, когда подаётся навстречу касаниям, только бы снести пульсирующее тепло в своём теле.       Колени упираются в смявшуюся простынь и не разъезжаются лишь из силы, всё ещё оставшейся в подвластном напору Тэхёна теле. Щелчок пряжки дрожью проходится вдоль изогнувшейся на звук спины, и вся его кожа горит, молящая унять эту лихорадку новым поцелуем. Чонгук закрывает глаза и облизывает губы, мягко выстанывая, когда ладонь накрывает его ягодицу и проводит по коже, на мгновение соскальзывая в выемку между.       Тёмные глаза врезаются в его лицо, когда Тэхён так же скоро лишает его своей близости. Юноша хочет было последовать за упущенным теплом, приподнимаясь на локтях, но ладонь на его шее вдавливает его обратно в постель. Ощущение своего бессилия глушит любой протест, оставляя вцепиться в простынь в попытке сдержаться и не обхватить свой сочащийся предэякулятом член.       Вопреки сопротивлению Чонгук оборачивается через плечо и видит в руке Тэхёна ремень. Что-то жаркое и пугающее разливается по венам от забившегося быстрее сердца, заставляя прогнуться сильней, вскинув бёдра. Затаивший дыхание Чонгук цепляется подрагивающими в предвкушении пальцами за ткань и из-под ресниц смотрит на чёрную кожу, сверкающую золотой пряжкой на конце. Тэхён обматывает её вокруг своей ладони и складывает ремень пополам, не сводя взгляда с напрягшегося тела под ним.       К этому нельзя подготовиться. Первый удар оглушает, на мгновение парализуя тело. Колени разъезжаются в попытке ускользнуть от жгучего следа, но задравшая его бёдра рука не позволяет Чонгуку этого облегчения. Тэхён накрывает место удара ладонью, растирая налившуюся краской кожу, и вбирает то, как смыкаются увлажнившиеся ресницы тяжело задышавшего Чонгука. Его собственная грудь начинается вздыматься чаще, выдавая глушащее мысли возбуждение. От представления того, как алый нальёт чувствительную кожу, пальцы сильнее сжимаются вокруг ремня, прикладывая больше силы ко второму удару.       Обжигающая боль путает мысли, заполняя голову блаженным маревом. Чонгук вжимается щекой в постель и выпускает закусанную губу из плена рта с бездыханным ахом, когда ремень встречается с кожей ягодиц снова. Он чувствует, как сжимается, знает, что обзор на его тело не укроет сильного сокращения мышц. Инстинктивно он пробует уйти от удара, вздрагивая и вжимаясь в кровать, что делает лишь хуже от стимуляции налившегося возбуждением члена, но ему не дают сорваться за большим, возвращая в прошлое положение. Холодный ремень касается вспухшей от ударов кожи, вынуждая вздрогнуть и напрячься в ожидании следующего удара. Поясница гнётся, подставляя ягодицы под касание, мягкое, почти ласковое, вводящее в сладкое заблуждение. Чонгук теряет бдительность и смакует бушующие в его теле ощущения, пока ладонь с покрасневшей ягодицы не соскальзывает между его бёдрами.       Прикосновение пальцев до влажной головки собирает скопившуюся там смазку, задев уздечку. Чонгук несдержанно стонет, подаваясь следом за касанием, за что тут же его лишается. Слёзы подбираются к его глазам, и тело мечется между болью и нуждой в большем, почувствовать руки Тэхёна, кожу ремня или то, чего его так жестоко лишают сейчас.       Он не успевает найти свой голос и взмолиться об этом, когда чувствует третий удар. За ним сразу же следует новый, эхом ломаных стонов отражается от стен. Чонгук теряет шлепкам счёт. Его тело горит, расползаясь пламенем от алеющих ягодиц и стекая между безостановочно дрожащих бёдер. Один из ударов приходится по промежности и срывает с губ крик, не заглушённый пропитавшейся слюной простынёй.       Он вздрагивает всем телом, когда вдруг чувствует холод смазки, стекающей между ягодицами. Она приносит блеклое успокоение горящей коже, но эта милость быстротечна. Тэхён не даёт ему подготовиться, когда вторгается в его тело двумя пальцами, вгоняя их до костяшек. Смазка сочится наружу от проникновения, стекая по ложбинке между ягодиц и смешиваясь с сочащимся вдоль члена предэякулятом.       Чувство растяжки подпитывает боль, перерастающую в глухое наслаждение. Мириады нервных окончаний под кожей мечутся между жжением ударов и желанием ощутить больше и глубже. Эта потребность кажется карнальной, как и нужда ощущать Тэхёна рядом. Кажется, что если между ними окажется чуть больше расстояния, Чонгук надломится, разорвав вверенные им мужчине кукольные нити.       Касание до простаты электрошоками разносится по коже. Сладостный стон теряется в простынях, когда Тэхён вдавливает в неё пальцы, впитывая дрожь изогнувшегося под ним тела. Одновременно оно пытается и податься навстречу давлению, и избежать его, словно на самом деле может высвободиться из этой пытки. Ещё больше предсемени сочится с заалевшей головки члена, пульсирующего от малейшего давления на чувствительную точку.       Чонгук виляет бёдрами в желании насадиться до нового касания простаты, но очередной удар ремнём оглушает, пресекая всю волю. Он сжимается на пальцах, обдавая те жаркими тисками, и стонет до надлома в голосе, когда Тэхён сплёвывает между фаланг и, размазав слюну и смазку по коже, проталкивает их обратно внутрь.       Всё его тело изнывает, выпрашивая разрядки. Он не чувствует ничего, кроме подпаливающей кожу боли, нужды в отзывающемся на малейшее движение возбуждении и афтершоков ударов в ягодицах. Сквозь собственное дыхание и стук сердца о рёбра Чонгук не слышит звука разошедшейся ширинки и шелеста сброшенной рубашки, не чувствует прогнувшийся под ними матрас. Он теряется в беспорядочных вспышках под веками и потому улавливает скользнувшую между ягодиц головку члена за мгновение до того, как та проскальзывает в раскрытое растяжкой тело.       Тэхён оказывается внутри в один толчок. Его пальцы сжимают поджавшееся бедро, удерживая на месте, в то время как вторая рука сдерживает взвившегося Чонгука за шею, не позволяя ускользнуть от проникновения. Ему не остаётся ничего, кроме как принимать до основания, когда столкновение кожи возжигает оставленные ремнём следы.       С раскрывшегося овала губ срывается беззвучный крик. Там, где соприкасаются их тела, пылает в переизбытке ощущений, которые не умещаются в тесноте кожи. Чонгук отзывается потерянным всхлипом, стоит ему ощутить жар накрывшего его тела спиной. Он не может дышать, глотая воздух будто утопленник, чудом вырвавшийся на поверхность бушующих волн. Ладонь обхватывает его шею, проводя по ключицам, в которых затерялись слёзы, и вдавливает в колотящийся загнанной птицей пульс. — Тш-ш, тихо, — обманчиво ласковый шёпот щекочет кожу, пробегаясь по ней подобно поцелую. Это голос становится якорем, возвращающем Чонгука в своё тело. Он вслушивается в него, зажмурив веки, и срывается на стон, отдавшийся в держащую его горло ладонь, когда член внутри задевает простату.       Это почти что слишком. Изобилие ощущений в теле подбирается к краю, грозясь пролиться вслед за слезами с застеклённых глаз. Имя Тэхёна раскрашивает себя поверх обессиленно распахнутых губ, стоит рукам мужчины обхватить его поверженное тело. Он так глубоко, и ускользнуть от чувства полной поглощённости им попросту невозможно. Тэхён везде и сразу, вплоть до сбивчивых вдохов в надрывающихся лёгких, заполненных одеколоном и жаром вжатой в его кожи.       Новый толчок приносит новый громкий стон, и, если бы не хватка Тэхёна и вес его тела, Чонгук бы съехал вверх по постели. Всё, что он может, это откинуть голову на плечо мужчины и вцепиться в простынь до ноющей боли в дрожащих пальцах. Она блекнет в сравнении с искрами томительного жара, скапливающегося между бёдрами, до упора вжатыми в постель.       Никогда ещё Чонгук не ощущал себя столь чувствительным. Малейшее касание его члена до простыни или собственной кожи охватывает лихорадкой, каждое движение плоти внутри ощущается сладостной мукой. Его тело затягивает Тэхёна внутрь, не позволяет покинуть влекущую узость, сжимаясь и искушая погрузиться до упора и грязного шлепка их тел. Смазки порочно много, и она сочится по коже и теряется в постели, расползаясь по той пятнами пророненной их телами страсти вместе с набирающими силу толчками.       Чонгук чувствует подступающий оргазм, стремительно наполняющий его тело. Он начинается в паху, растекаясь томительным теплом вниз по бёдрам и концентрируясь в каждом месте, где соприкасаются их тела. Слишком скоро этого становится мало. Чонгук чувствует себя умалишённым, содрогающимся в нужде очередной дозы его персонального кайфа. Тесная хватка пальцев на горле и гортанные звуки спрятанного в его коже наслаждения подпитывают эту ломку, но он не может сдержать себя, когда утыкается в шею Тэхёна и просяще хнычет, стискивая его внутри.       Быстрые и сильные движения члена сменяют глубокие и тягучие, растягивающие удовольствие подобно дорожкам мёда, натянутым между их тел вязкой смазкой. Подбородок Чонгука задирают, побуждая поднять голову и встретить склонившиеся к нему губы. Давление крупной головки члена внутри становится невыносимо терпеть, и поцелуй в смеси с уверенным толчком, проехавшимся по простате и вдавившим бёдра в кровать до приятного трения члена, вырывается из него оргазмом, на мгновение обесточившим тело.       В терньях удовольствия Чонгук вжимается ягодицами в пах Тэхёна и выстанывает в поцелуй, упуская контроль над своим телом. Оно беспорядочно содрогается, до помутнения рассудка обволакивая продолжающий двигаться член, пока Тэхён выжимает из него первый оргазм. Даже когда последние белые капли покидают пульсирующую головку, Чонгук принимает очередной толчок и сбито мычит, задирая бёдра и сильнее насаживаясь на член, только бы уйти от стимуляции своего возбуждения.       Слёзы наслаждения мешаются с болью от потревоженной кожи ягодиц, но Тэхён не даёт ему оправиться. Постель ускользает из-под рук, когда ладонь сильнее обхватывает его шею и тянет назад, вынуждая подняться на колени. Под собственным весом Чонгук вбирает член до основания и раскрывает горящие от укусов губы в обеззвученном стоне. Его голова падает на плечо Тэхёна, и сам он обессиленно обмякает в его руках, вжимаясь лопатками в широкую грудь и млея от страстного поцелуя за ушком.       Тело Чонгука подрагивает в ненасытно обежавших его руках. Его колени сильнее разводят, надавливая на внутреннюю сторону залитых спермой бёдер, и конвульсивно он сжимается на члене Тэхёна, когда её ловят с кожи и подносят к его распахнутым губам.       Солёные капли срываются с ресниц и стекают по груди, теряясь в вязких подтёках предэякулята, пока он слизывает собственную сперму с надавивших на язык пальцев сквозь возобновившиеся толчки. В поисках опоры Чонгук шарит по простыни и вцепляется в бёдра Тэхёна, скребя ногтями по коже, когда их тела сталкиваются, ведомые направляющей его бёдра рукой. Чрезмерная стимуляция эхом судорог откликается по изогнувшемуся телу, которое охватывает дрожью, когда блестящие от слюны пальцы выскальзывают из бездыханного рта и ныряют туда, где растянут Чонгук на члене.       Вызывающее касание забирает остаток кислорода из груди. Она впадает рвано и беспорядочно, и близость Тэхёна делает лишь хуже. Чонгуку не дают опомниться от оргазма, уже влекут на встречу второму, когда толчки внутри вновь начинают наращивать амплитуду. Пальцы надавливают на края растянутых мышц, собирая стекающую по увитому венами члену смазку, и его прошибает такой яркой вспышкой граничащего с болезненным удовольствия, что тело на мгновение немеет, застилая темнотой мутный взгляд.       Их глаза сталкиваются, когда Тэхён обхватывает его лицо и оборачивает к себе. Чонгук теряет себя в голодно вбирающем его взгляде, замутнённом пробирающим до мурашек желанием. Его окутывает дрожью от одержимости в смакующих его глазах. Головка члена внутри проезжается по простате, чувствительной до малейшего касания от только пережитого оргазма, и эта вспышка удовольствия разжигается новым быстрым движением, вогнавшим член до упора.       Ногти царапают кожу сильных бёдер, оставляя отметины в попытке противостоять набирающим бешеную силу толчкам. С каждым столкновением их тел наливающийся новой волной возбуждения член Чонгука ударяется покрасневшей головкой об живот, размазывая белёсые капли по коже. Ему так хочется протянуть руку и коснуться себя, и она сама собой тянется ниже, к изнывающей плоти, но так же пресекающе её перехватывают и прижимают к груди с очередным грубо насадившим его на член толчком.       Чонгук хочет сорваться на мольбу, когда смаргивает слёзы и волнующе изгибается в крепко удерживающих его руках, но этого и не требуется. С языка соскальзывает пронзительный всхлип, когда Тэхён берёт его в кольцо пальцев, натирая запредельно чувствительную головку. Заломив брови, он вскидывает бёдра навстречу ласкающей его ладони и едва не соскальзывает с члена, теряя над собой любой контроль. — На место, — хриплый приказ заседает в паху пылкой судорогой, в то время как ладонь накрывает бедро Чонгука, сжимая до побеления кожи, и возвращает на член, пока он не принимает в себя мужчину полностью.       Его стискивают до замершего в горле задушенного всхлипа, когда Тэхён впивается в его шею кусачим поцелуем, помечая его как снаружи, так и изнутри. Чувства безвластия и принадлежности окутывает и застилает тело пеленой, сквозь которую не прорваться на свободу. Чонгук и не желает. Его оргазм так близко, потребуется совсем немного, чтобы достичь грани, и вбивающийся как надо член приближает мерцающее внизу живота наслаждение оглушительно быстро. — Пожалуйста... — он вцепляется в запястье Тэхёна и изворачивается, всхлипывая ему на ухо, когда тот сжимает его влажную от смазки мошонку. Истерический всхлип Чонгука ловят губами и прослеживают языком, не давая увернуться. — Я не выдержу, пожалуйста, Тэхён, пусти!..       Он чувствует себя оторванным от реальности. Единственная нить, что связывает Чонгука с ней — это размашистые движения внутри и поцелуи, спускающиеся вдоль его шеи. Тэхён зарывается лицом в его шею, проводя носом вдоль челюсти. Своей кожей Чонгук чувствует улыбку на его губах, осыпающих метками его спину и плечи, и льнёт навстречу касаниям, принимая глубокое движение члена. Он чувствует его пульсацию, чувствует каждую вену вдоль длины, на которой сжимается, втягивая её глубже. Смазка сочится между ними, и подступающее удовольствие скручивает изнутри так пронзительно, что Чонгук чувствует, как пугающе близок к разрядке.       Тэхён не позволяет ему достигнуть пика. Он сжимает основание члена, препятствуя разошедшейся по длине пульсации и обрывая оргазм. Чонгук опустошённо стонет, бьётся в обвивших его руках трепыхающейся птицей, ищущей милостивой пощады. Сердце бешено стучит в ушах, вытесняя даже собственную жалобную мольбу, пока его не опрокидывают на постель и не переворачивают на спину, не позволяя завалиться в изнеможении. Ягодицы встречаются с простынёй, срывая с языка болезненное шипение, но вздёрнувшие его бёдра ладони не дают боли задержаться. Тэхён подминает его под себя и натягивает на успевший выскользнуть член с влажным шлепком, от которого по коже рассыпаются колючие мурашки. Чонгук вцепляется в постель и прогибается навстречу, закатывая глаза и потому упуская, как жадно вбирает его изогнувшееся тело смакующий взгляд.       Распирающее давление вытесняет рассудок, стоит Тэхёну выше вскинуть его и с ожесточившимся напором заполнить до предела под нужным углом. Яростные толчки отдаются ритмичными всхлипами, когда Чонгук вцепляется в держащие его бёдра ладони и откидывает голову, повержено ловя воздух ртом. Сорванный прежде оргазм подбирается к влажному от предсемени и спермы члену, и ему кажется, что одно верное движение — и он взорвётся очередной бурной струёй, даже не прикоснувшись к себе. Чонгук отчаянно хнычет и выпускает запястья Тэхёна, вместо этого накрывая ладонью там, где упирается головка члена в живот, и изгибаясь навстречу душному воздуху, когда распирающее удовольствие достигает своего пика.       Сперма белым кружевом украшает дрожащие бёдра, сжавшиеся на талии мужчины, побуждая вогнать член до основания, пока Тэхён не достигает грани следом. Сквозь оргазм юноша чувствует бешеную пульсацию глубоко внутри, потерянно стонет, смакуя наполняющее его тепло и бессознательно сжимаясь и покачивая бёдрами на изливающемся в него члене, чтобы выжать всё до последней капли.       Колени безвольно раскрываются, остаточно подрагивая в уходящем оргазме. Следы обоюдной страсти осыпают тела, взмокшие и усеянные отметинами. Едва приоткрыв глаза, Чонгук наблюдает за склонившимся над ним мужчиной, покинувшим плен разработанных стенок. Внезапная пустота кажется неприятной, но, распятый взглядом поверх кровати, он не пытается заполнить себя вновь.       Его тело вряд ли выдержало бы это. Замершее на самой грани и выжатое до последней капли, оно бы не вытерпело новый оргазм и напор искушающей страсти, разожжённой в нём этим мужчиной.       Язык пробегается по губам, вспухшим и потерявшим контур. Липкое внимание стекает к ним с разрумяненного страстью лица, и без того тёмные глаза становятся темнее, чёрными в приглушённом свете спальни. Чонгук отзывается на поцелуй, развязный и тягучий, порождающий сорванный стон на кончике языка, когда Тэхён склоняется к нему и накрывает его губы своими. Его дыхание суматошно путается в поцелуях и разнеженным выдохом оседает в складках запачкавшейся простыни, на которой Чонгук обмякает, когда его обвивают сильными руками. Он не чувствует даже кончиков пальцев, не чувствует ничего, помимо стекающей по коже спермы и притупленного жжения в опустившихся на постель ягодицах.       Обвив накрывшие его плечи, Чонгук борется с изнеможением в разморенном теле. Всё оно подрагивает и горит, помня вырвавшееся из него наслаждение. Тэхён оглаживает поясницу, ведёт ладонью по бедру и закидывает то себе на талию. Их поцелуй обрывается влажным звуком и сплетённым дыханием, прежде чем губы мужчины смещаются вниз по шее. — Я не хотел настораживать своей пропажей.       Голос Чонгука отдаёт хрипотцой, охватившей бездыханное горло. Он путает пальцы в волосах окутавшего его собой Тэхёна, подаваясь навстречу к его груди. Руки сильнее кольцуют его талию, не оставляя путей отхода, пока губы касаются впадинки у ключиц. Чонгук находит уверенность в этом поцелуе, опуская веки и выдыхая. В тишине ночи искренность не кажется занесённым за спиной ножом. — Мне просто так одиноко в той квартире. Она словно не моя, хотя я живу там два месяца… — он закусывает губу, устремляя взгляд в потолок. Не вглядывается ни во что конкретное, перебирая пальцами спутавшиеся локоны, когда невольно ёрзает с ещё одним вздохом. — Наверное, я просто не могу быть один. — Ты можешь быть со мной.       Слова теряются в изгибе хрупкого плеча. Чонгук замыкается и дёргает головой, пробуя вызволить себя из объятий, в которых вдруг становится тесно. Тэхён не даёт ему отпрянуть — зажимает капканом рук, в которых так искушает потеряться. — Ты не будешь нуждаться ни в чём. Я пальцем не позволю тебя коснуться.       Жжение возвращается к зажмуренным векам сквозь дрожь клиньев ресниц. Руки впиваются в плечи Тэхёна, ищут поддержки и в то же время отталкивают. Чонгуку кажется, что он вновь не может дышать, и жар накрывшего его тела препятствует всему, кроме сверкнувших дорожек слёз, что сбегают с уголков глаз.       Промолвленные в его кожу слова раздирают заживо, перечёркивая всё, в чём Чонгук намеревался себя убедить с тех пор, как впустил этот голос в свою изодравшуюся душу.       Иногда о любви говорят не бабочки, а боль.       Та самая дыра, что надрывает сердце от мысли о том, чтобы упустить тепло держащего его тела.       Чонгук черпает это тепло, обхватывает смуглую шею и тянет выше, сталкивая их губы в отчаянном поцелуе. В нём хочется забыться, потеряться до тех пор, пока ничто и никто не сможет его найти. Спрятаться за плечами Тэхёна и закутаться в надёжный кокон забитых драконом рук.       Ладонь накрывает его лицо, смахивая подушечкой пальца собравшуюся у ресниц влагу. Темнота пустующих стен в сознании Чонгука застилается глазами, смотрящими на поражение. Он окунается в них и тонет, беспощадно тонет, драгоценным камнем стремясь ко дну.       Чонгук не находит своего голоса, чтобы ответить. Он не находит ничего, кроме своего отражения в склонившемся к нему лице, отпечатавшем себя в каждом атоме его тела, когда запирает своё молчание поцелуем.

***

      Песня обрывается с усталым касанием до телефона, заглушившего звук. Чимин откидывается на руки, упираясь ими в слоящийся паркет, и задирает голову, закрыв глаза. Шея ноет, как и ноги, но последний прогон оставил его с чувством внутренней удовлетворённости. За последние несколько дней он смог поставить уже половину танца под песню, выбранную им по наитию. Она отличалась от всего, под что Чимин выступал раньше. Может, поэтому его потянуло именно к такому звучанию. Спокойному, плавному, лишённому ярких красок и вспышек огней.       Слишком много их стало в его жизни, чтобы наполнять ими ещё и персональные номера.       Подняв голову и бегло размяв шею, Чимин подтягивает скрещённые ноги к себе и проверяет успевший погаснуть телефон. От Чонгука не было новостей с последней их встречи, оборвавшейся столь внезапно. Нервное волнение подпитывает тревогу, которая всегда крутится в голове, то сбавляя обороты, то наращивая скорость скачущих беспорядочно мыслей до предела терпимого.       Они пересекутся завтра, на предстоящей репетиции, в которой представят Хэвон свои первые задумки. Чимин борется с желанием написать сообщение, первым протянуть ветвь, цветущую стремлением узнать, всё ли в порядке. Профиль Чонгука показывает, что он был в сети пару часов назад. Палец не успевает кликнуть на переписку: кулисы за спиной Чимина вдруг расходятся в стороны, на мгновение проливая на запылившийся паркет луч света. Розанна застывает у спуска со сцены, когда замечает его. Её пальцы вцепились в занавес, на что он мельком обращает внимание, обернувшись к ней через плечо.       Девушка отводит глаза, стоит их взглядам пересечься. Её руки прижимаются к животу, пальцы сплетаются, словно она не знает, за что ухватиться. Светлые волосы спадают на лицо и потому укрывают его от излишнего света, на который и без того скупо закулисье.       Чимин хмурится, бросая на неё ещё один растерянный взгляд. Она топчется ещё мгновение, оглядываясь по сторонам словно в попытке зацепиться за что-то глазами. Розанна явно не ожидала застать здесь кого-либо ещё.       Молчание между ними затягивается до неловко поджавшихся плеч. Не желая смущать девушку, Чимин отворачивается и тянется развязать шнурки на своих джазовках. Ноги требуют долгожданной свободы, а тело — отдыха. Глаза же вновь находят силуэт Розанны, так и не решившейся ступить за кулисы, когда девушка подаёт голос. — Я кое-что тут оставила, — тихо поясняет она. — Помочь?       Он тянется за телефоном в желании включить фонарик, чтобы проще было рассмотреть тёмные углы. Девушка, однако, на его вопрос выставляет вперёд ладони и поспешно качает головой. — Нет, не утруждайся, — заверяет она и бегло шерстит взглядом по небольшой площади закулисья, прежде чем вздохнуть. — В гримёрке попробую порыться.       Чимин ничего не говорит, но взгляда с неё не сводит, пока она не возвращается обратно к сцене. Розанна оборачивается к нему, чувствуя разведённое непониманием внимание, и кланяется, когда поддевает занавес снова. — Доброй ночи.       Он сдержанно улыбается на пожелание и опускает голову в ответном поклоне, прежде чем за ней смыкаются плотные кулисы. Хмурость его лица не проходит сразу, складка за складкой исчезая с черт, пока Чимин с глубоким вздохом не косится на часы. Пора бы уже собираться домой, если он не хочет проторчать здесь до полуночи.       Собрав свои разбросанные по полу вещи, он сильнее расправляет тугие шнурки и выходит в коридор из-за спрятанной у тёмного угла двери. Не хочется пересекаться ни с кем из персонала, разыгрывать дружелюбие, на которое нет желания. Чимин пробирается вдоль стен и замирает в проходе, оглядываясь на противоположный его конец. Глаза устремляются к отдалённому от гримёрки кабинету. Из него не слышно голосов, но тонкая полоска света из-под двери выдаёт своего хозяина, к которому он не наведывался последнюю неделю, игнорируя сообщения и звонки и избегая попыток пересечься подобно чуме.       Сейчас в потянувшейся к двери руке тлеет желание взглянуть в преследующие искушающей поступью глаза.       Чимин не стучится в дверь, когда останавливается у её порога. Ладонь надавливает на холодный металл ручки и находит её не запертой, пропуская внутрь кабинета. На его появление голоса обрываются в тусклом свете настольной лампы, смутно освещающей два лица. То, что оборачивается к Чимину из гостевого кресла, лишается подсветки и потому становится ещё более настораживающим, нежели просто незнакомый облик, который он застать не ожидал.       Чимин не опускается в поклоне. Его взгляд быстро смещается с отчего-то улыбнувшегося ему мужчины на того, что восседает за столом. Намджун при виде него распрямляется в кресле и теряет твёрдую холодность лица, выдавая удивление и плохо скрытую радость от встречи. Он не успевает подать голос, несомненно окрасившийся бы смятением, когда это делает его гость. — И тебе добрый вечер.       Мужчина манит танцора пальцем, но Чимин остаётся на месте. Его взгляд не покидает Намджуна, сидящего за столом. Отторжение являет себя только лишь в лёгком движении губ, исказившихся от претенциозной попытки привлечь его подобно купленной усладе для глаз.       Они сужаются, упускают вычурную насмешливость и сменяют ту неудовлетворением на неповиновение. Мужчина цокает, качнув головой, и смеряет артиста взглядом, прежде чем обернуться к Намджуну. — Характерные они у тебя, хоть и красивые, — усмехается он с ноткой пренебрежения, вплетённой в восхищение. — До греха запросто доведут. — Не жалуюсь.       Намджун отвечает сухо, сложив руки в замок перед собой. Его глаза возвращаются к Чимину, пытаясь понять, почему тот пришёл сюда и не отшатнулся, когда увидел в его кабинете кого-то ещё.       Единственное, в чём Намджун уверен, — Шивону больше нечего ему сказать. Он не дал ни одного внятного ответа, когда с наглым стуком напросился в кабаре. Эти несколько дней истаскали остаток нервов, пошатнувшийся подобно хрупкой декорации из-за молчания со стороны того, кто сейчас замер в его дверях. Задержавшийся Шивон бьёт по ним окончательно своим липким взглядом, которым прикипел к его артисту.       Он не хочет ни минуты больше тратить, выслушивая то, как уморила того последняя неделя, пеплом осевшая на улицах Сеула вслед за скандальной проводкой, разрушившей до основы целую улицу. Это добавило хлопот им всем. Шивон не был особенным, и его вознесение себя же на особый пьедестал раздражало даже спокойного по своей натуре Намджуна. — Ты можешь быть свободен.       Шивон долгое мгновение пилит его взглядом. Его пальцы постукивают по колену, заброшенному на другую ногу, и прерываются так же резко, как и соскользнувшая с губ ухмылка. Чимин не отступает в сторону, когда поднявшийся с места мужчина ровняется с ним. Их пальцы едва соприкасаются, не без инициативы со стороны Шивона. Парень сжимает руку в кулак и одёргивает её за спину, стиснув челюсти. — Шивон.       Лицо Чимина обдаёт насмешливый выдох, когда мужчина бросает на профиль его лица последний взгляд и поднимает вверх ладони, оборачиваясь к Намджуну и искажая губы в фальшиво сожалеющей улыбке. — Всё-всё, ухожу.       Поднявшийся из-за стола заведующий проводит его вскипевшим взглядом, прожигающим тёмный затылок, пока тот окончательно не скрывается в проходе. Взгляд Намджуна возвращается к Чимину, стоит им остаться наедине. Тот выглядит более напряжённым, чем от беспардонной попытки коснуться его и неуместных комплиментов, но что-то в осанке парня выдаёт волнение. Не то, что окутало плечи, когда его взгляд столкнулся с глазами обнаглевшего незнакомца. Это иное волнение, которое прежде там не мелькало, и Намджуну оно передаётся следом.       Он не ожидал увидеть его, не ожидал, что Чимин придёт к нему сам после последнего их разговора, в котором тот в очередной раз отверг его слова. Присутствие кого-то ещё в кабинете вогнало в раздражённую нервность, но теперь Намджун не может снести давящее на грудь молчание. — Прости за это, — прочистив горло, подаёт он голос. — Он не должен был...       Чимин качает головой, и этого движения достаточно, чтобы замолкнуть. Намджун вглядывается в глаза, возвращающие себе краску с мгновения, когда за спиной Шивона закрылась дверь.       Вдруг они оказываются непомерно близко к его собственным. Колыхнувшийся от решительных шагов воздух обдаёт лицо, как и слабый аромат духов, прокрадывающийся в жадно раздавшиеся в попытке насытиться им лёгкие. Дыхание замирает в горле, когда той же рукой, что попытался обхватить Шивон, Чимин касается тыльной стороны его ладони.       Глаза обегают не скрывающее растерянность лицо, в которое прокрадывается осознание. Взгляд Чимина падает к губам, которые касались его в местах, которые он поклялся больше никогда не подвергать ни боли, ни ласке. Слишком часто у него на пути эти две вещи сплетались воедино, сменяя друг друга, чего он и боялся, всё это время. Не трусит больше признать, что ему на самом деле было страшно, с того самого мгновения, когда сердце в близи Намджуна стало предательски набирать ритм.       Он облизывает губы, чем следом привлекает к ним глаза мужчины. Тот не моргает, будто не дышит, что показалось бы правдой, не заметь Чимин затаённое впадание груди. К ней хочется прижаться, и он впервые не отказывает себе в этом, оплетая руками плечи Намджуна и касаясь его носа своим, так и не разорвав зрительный контакт. — Чимин.       Голос мужчины отдаёт хрипотцой, от которой мурашки пробегаются по коже. Он перебегает взглядом между устремлёнными на него глазами. Так долго Намджун жаждал увидеть в них что-то, помимо равнодушия или холодности, с которыми парень смотрел почти на всех. Его чувства изредка показывались на лице и в выразительных глазах, прежде отражавших лишь холод. Потому он особо жаден до вспышки в них малейшей искры, которая свидетельствовала бы об оттаивании затопивших эти черты льдин. — Ты обдумал мои слова?       Намджун смотрит рьяно, чувствуя осадок произнесённого им в прошлую их встречу.       Я хочу, чтобы ты и я превратились в «мы». Чтобы ты доверился мне и пустил в свою жизнь, а не только в тело. — Ты же понимаешь, что я — не Чонгук?       Чимин зеркалит вопрос тихо, опуская веки и наслаждаясь теплотой кожи там, где касается забитой чёрной краской шеи. Из его губ рвётся вздох, когда ладонь накрывает его спину и надавливает, привлекая ближе в объятия. — А я — не мой брат, — отвечает Намджун так же негромко.       На лицо прокрадывается слабая улыбка. Чимин проводит губами по губам мужчины, совсем легко, подобно белому пёрышку, утерянному на водяной глади взлетевшей ввысь птицей. Касания достаточно, чтобы восполнить ощущение ласки, которая в это мгновение кажется панацеей. — Я не буду податливым.       Его лицо поддевают, побуждая встретить окрасившийся серьёзностью взгляд. Намджун смотрит пристально, твёрдо, не оставляет путей отступления или спасения. — Мне это и не нужно.       Чимин спасения больше не ищет. Слишком долго он терзался сомнениями и думами, которые делали невыносимо больно, вместо того, чтобы принять то, чего он не позволял себе хотеть. Сейчас он идёт этому желанию на встречу, подаётся к склонившимся к нему губам, ближе льнёт к искомым рукам и вывешивает белизну флага в темноте стен, которые больше не сможет покинуть не раненым.       Это не станет раной на его коже, надрезом, который сможет лицезреть людской глаз. Эта рана останется глубоко внутри, поверх сменившихся шрамами предыдущих, среди которых осталось место лишь для одной. Она станет последней для сердца, нашедшего обещающую тишину пристань.       Поцелуй разрывается с отяготившимся дыханием и влажным касанием языка, собравшим с губ его призрак. Чимин прячет лицо в шее, проводя кончиком носа по раскинувшемуся вдоль горла чёрному дракону. Окружённый им, он чувствует себя легче, нежели в ставшей непереносимой дали от его рук, которая больше не видится нужной. — Тогда мой ответ «да».