белый дракон

      Переливающиеся блики от бассейна расползаются по саду. В воздухе пахнет свежестью, безлюдной тихой ночью позднего августа. Совсем немного — хлоркой. Журчание воды, ударяющейся о небесно-голубую плитку, мурашками окутывает кожу. При повороте головы волосы развеваются на лёгком ночном ветру, что приносит аромат цветущих неподалёку акаций.       Так красиво. Словно выскользнувшая за пределы позолоченной рамки картина из закромов французской галереи искусств.       Чонгук убирает непослушные пряди за ухо и оборачивается к дому. Их сумки заносят на порог из кортежа затонированных машин. Он не взял с собой много вещей. Достаточно, чтобы хватило на несколько суток, вырванных из забитого до отказа календаря.       Хочу выкрасть тебя на пару дней. Будь готов к девяти.       Стрелка на часах перевалила за полночь к мгновению, когда машина совершила последний плавный поворот и въехала в массивные ворота. Чонгук не мог удержать себя от разглядывания, сложив руки на коленях, пока те не накрыла чужая ладонь. Их с Тэхёном взгляды пересеклись в приглушённом свете подвешенных под потолком салона лампочек.       Чонгук не сдержал шумного выдоха, когда мужчина склонился над ним и распахнул пассажирскую дверь, мазнув дыханием вдоль его скулы.       Взглядом он очерчивает стоящего на пороге дома Тэхёна, когда останавливается у бассейна. Его плечи расслаблены, одна из рук убрана в карман брюк. Чёрная водолазка плотно облегает шею и переплетением нитей сползает к груди. Взгляд — спокойствие, расписанное поверх отливающих светом фонарей радужек. Хочется вновь ощутить их своей кожей.       Это неиссякаемая нужда, которую никак не выходит утолить. Чонгук всё равно зарывается, когда поддевает свою кофту и стягивает её с тела.       Одежда бесформенной кучей оседает на шезлонге. Ступни касаются холодного кафеля, голубо-синей мозаики, что ныряет в глубину. Чонгук спускается в ласкающую кожу теплом воду ступенька за ступенькой, погружаясь в бурлящий вдоль краёв протяжённый бассейн. Тот ощущается нужным контрастом ночной прохладе, лишённой отголосков затхлого, душного города. Чонгук не был за пределами Сеула так давно, что от лёгкости дыхания здесь кружит голову.       Возможно, дело и в том, как ощущается на нём внимание Тэхёна, когда тот отзывает последних людей и неспешно спускается в укрывающий от посторонних глаз сад.       Чонгук не дожидается его и ныряет под водную гладь, задержав дыхание. На мгновение время замирает, перестаёт существовать. Ни звука не тревожит его. Ничего нет за пределами воды, затопившей собой все до последнего его чувства. Восприятие свелось до тепла принявшего его в свои объятия бассейна, вытесняющего из сознания всё иное.       Когда он выныривает обратно на поверхность, то жадно глотает воздух и смахивает намокшие пряди с лица. Юркие капли бегут по коже, собираются на длинных ресницах, в выемке над верхней губой и на впадинке подбородка. Чонгук встряхивает головой и протирает глаза, прежде чем распахнуть влажные веки.       Его взгляд находит Тэхёна у края бассейна. Обрамлённое тёмными волосами лицо отливает в мягком свечении подводных огней. Чонгук невольно упускает свой следующий вдох, осевший среди ряби покачивающейся воды, завороженный своим взглядом. Эмоция в обращённом к нему лице ему неизвестна. Он выцарапывает заметки в своей памяти, пробует подобрать искажение черт и взгляды, трактовать их петляющие значения. Неизменно пытается, но выходит из этой битвы ни с чем — Тэхён будто бы распахнул ему страницы расписанной своей кровью книги, но язык её Чонгуку неизвестен.       Сейчас в этих глазах он видит что-то, что не замечал там прежде. Не возбуждение, не желание. Его юноша различить может. Как и пылающую ярость, на которую нет и намёка в единении летней ночи. От этого незнания волнение подкатывает к гландам, но оно не нервирует. Скорее, занижает защитные стены, выстроенные в сознании, привыкшем отторгать.       Смущение подкрадывается к щекам, омытым влагой, когда он отплывает чуть дальше. Тем самым невольно утягивает взгляд за собой. — Что? — не выдерживает Чонгук, почти шёпотом. — Я не могу смотреть на тебя?       Голос мужчины ласкает сродни воде, плещущейся у линии плеч. От него становится ещё теплее. Невыносимо. — Нет, просто, — слабо качая головой, Чонгук закусывает губу. Он не сводит глаз с тех, что наблюдают за ним. — Ты смотришь так…       Он не находит слов, чтобы описать то, что скребётся и ноет внутри, стоит ощутить внимание Тэхёна на себе. Это чувство стало искомым. Чонгук не пытается ускользнуть от него, как делал раньше, шёл себе же наперекор в желании что-то там доказать.       Тэхён не требует от него продолжения. Без слов понимает сам, когда подходит ближе, ступая на кафельную плитку. В ставшем ярче свете, что касается его лица, его глаза кажутся ещё более пристальными. Ещё более заволакивающими. — Я любуюсь.       Чонгук опускается в воду так, что ноги едва касаются дна. Кончики его волос завиваются и всплывают на поверхность, щекоча чувствительную кожу шеи и плеч. Почти так же, как отзывается дрожью внутри обращённый к нему взгляд.       Он не находит ответа и на это, смущённый до волнующей растерянности. В тишине и безлюдье, далеко ото всех сносить их не так просто. Некуда потянуться за привычной маской, негде найти стойкость перед будоражащими откровениями. Всё, что Чонгуку остаётся, — это полагаться на разделяющую их воду.       Лёгким махом рук против её напора он отплывает дальше от бортика, когда Тэхён начинает избавляться от одежды. Чонгук отводит глаза, не смотрит на то, как ткань соскальзывает с чужого тела. Взгляд возводится к ночному небу. Восторженный выдох невольно слетает с губ, когда среди раскинувшейся вдоль горизонта темени Чонгук находит звёзды.       Если присмотреться, он может разглядеть созвездия, которые заучивал в далёком детстве. Исследовать ночное небо было любимым его занятием по дороге домой, будучи уставшим, но невероятно счастливым после затянувшихся допоздна занятий балетом.       Ночное небо в те мгновения напоминало ему сверкание софитов, устремлённых на большую сцену его сокровенной мечты.       Чонгук закрывает глаза и сменяет темноту небосклона на мрак воспоминаний. Они кажутся избыточно горькими для сладости цветов, окутавших сад вокруг, но сглотнуть их послевкусие не выходит.       Громкий всплеск воды охватывает разошедшимися в стороны каплями, что разбиваются о плечи. Чонгук неосознанно подтягивает их и вздрагивает, уворачиваясь от небольшой волны. Он готовится ощутить касание ладоней под водой, но его не приходит — Тэхён остался у края бассейна, с которого окунулся. Взгляд его всё равно на Чонгуке, так, словно стоят они вплотную. — Что это за место?       Он не сдерживает своего любопытства, не выдерживает молчание. Это и не кажется нужным. — Своего рода семейное поместье, — отвечает Тэхён. Кончики его волос перенимают влагу, что окутывает шею, стоит ему коснуться ногами дна. Глаза его обращаются назад, к освещённому огнями дому. Чонгук не видит пробудившуюся в них эмоцию, но слышит всё тот же спокойный голос. — Пусть из нас троих здесь бываю только я. — Вас троих?       Тэхён кивает, возвращает к нему своё внимание. Оно кажется более пристальным, нежели мгновения назад. — Намджуна ты знаешь, — на губах расцветает непринуждённая усмешка. — Сокджина лучше не знать.       Тэхён с Намджуном совсем не похожи. Чонгуку потребовалось время, чтобы свыкнуться с осознанием, что человек, ворвавшийся в кабаре в ночь перестрелки, оказался заведующему кабаре не напарником, подручным, знакомым. Родным братом, одной крови, которой не страшились оба. Не так, как он сам.       Чонгук даже представить не может, каким может быть третий из них. — Он старше или младше тебя? — Старше, — Тэхён качает головой, вновь усмехаясь. — У него много убеждений и требований касательно этого.       Чонгук отвечает на смешок своим, но звук этот неискренний. Он знает, что не все обречены на участь, которая выпала ему — его брат был старшим лишь по цифрам в паспорте и превосходящей силе, но и то оказалось временно. Сейчас Чонгук его к себе так легко бы не подпустил, в слепой надежде на то, что Чанмин изменился. Осознал, что они — единственная семья, что осталась друг у друга, и не разрушил бы эту связь, отвернув Чонгука от себя безвозвратно.       Он хотел бы такого брата, как Намджун. Кого-то, на кого Чонгук мог бы положиться, за кем мог бы спрятаться в моменты бессилия и уязвимости, которые неизбежно прорывались сквозь самодостаточный стойкий фасад.       Ему это не было суждено. Свою уязвимость Чонгук опрокинул в руки оставшегося у него единственного друга и того, кто стоит перед ним сейчас. — Расскажи мне о вашем детстве.       Он смотрит спокойно, с беззвучной надеждой. Простой интерес, прорастающий из чего-то большего. Требовавшего связи за пределами их падких друг до друга тел. — У нас его не было, — задумавшись на мгновение, отражает Тэхён. Внимание предательски колышется, стоит ему закинуть руки на край бассейна, утянуть к ним несдержанный взгляд. — Но если оглядываться назад, мы с Намджуном проводили больше времени друг с другом. Сокджин скорее был сам по себе. Нам пришлось рано повзрослеть, но он как старший чувствовал ответственность, которой не хотел делиться. — У меня было совсем наоборот. Мой брат требовал всё, но не готов был брать на себя ни капли ответственности ни за один свой проступок, — Чонгук вздыхает, на миг закрыв глаза. — А их было много.       Вынесенные из дома вещи, заложенная квартира, бесконечные попойки с мутными людьми. Выставление Чонгука виноватым всякий раз, когда всё шло не по плану. Когда хоть что-то выводило Чанмина из себя.       Он помнит больше, чем хотелось бы, больше, чем наверняка помнит сам Чанмин. Во многих из этих проступков старший едва ли был в своём уме, и кто-то мог счесть это за оправдание. Чонгук же видел в этом неисправимую причину. Трусость, замаскированную под жажду тотального контроля над тем, что Чанмин не имел права контролировать.       Он встряхивает головой, отгоняет эти мысли. Закусывает губу, неуверенно мечась между желанием задать ещё один вопрос и сдержаться. Побеждает первое. — Могу я спросить ещё кое-что? — Иди ва-банк.       Его глаза удерживают внимательный, беспристрастный взгляд. Протянутый белый флаг ощущается лезвием, всученным в его беззащитную, потянувшуюся первой ладонь. — Он тоже, — абстрактно взмахнув рукой, Чонгук тут же прячет её обратно под воду, — замешан во всём этом? — Он и есть всё это.       Чонгук кивает и тут же чувствует себя глупо из-за этого. Ему следовало догадаться. Наверняка после смерти их родителей всё перешло в руки старшему из детей.       И всё же. Он не в силах не думать о том, каким может быть этот человек. По словам Тэхёна — упорный, кроткий, непроглядный. Его облик туманной дымкой покрыт в пугливо желающей узнать больше голове, пусть знание этого большего может обернуться против Чонгука. Так же, как и намеренное сокрытие сердца и сознания от правды, какой бы уродливой та ни была. — Он кажется похожим на тебя.       Эти слова срываются с языка до того, как он успевает их осмыслить. Чонгук замолкает, пряча сболтнувшие мысль губы в укрытии воды, оставляя на поверхности лишь глаза. Они всё равно выдают его с поличным. — Какой я?       Тэхён всё же отталкивается от края бассейна, и вдруг тот уже не кажется таким протяжённым. Пальцы сжимаются вокруг пустоты, вытеснившей из хватки воду. Чонгук не сводит с него своих пойманных глаз.       Страстный. Скрытный, давящий, всеобъемлющий. Вытесняющий собой всё, во что я когда-либо верил.       Он не успевает ответить, не успевает опомниться и податься вспять. Тэхён привлекает его к себе, загоняет в клетку, в прутьях которой совсем не тесно. Только лишь малость. Взгляд мужчины на его губах, и сам он будто растягивает свои в улыбке. Она мягкая, дразнящая. Дразнящаяся. Чонгук хочет сорвать её с этих невыносимых губ.       Он подаётся навстречу, оплетая шею Тэхёна и выдыхая. Вязнет в этом непроглядном болоте, из которого нет пути назад, так и не отзывается на вопрос, ответ на который имеет смысл лишь в его собственной голове. Тэхён читает его в глазах, которыми не может насытиться, даже когда те уходят в сторону.       Чонгук привычно меняет тему, но его не ловят на этом, не влекут назад. — Это, — он обегает взглядом то, что окружило их и уединило от посторонних взглядов и мыслей, накрыв ночной пеленой, — напоминает мне «Сон в летнюю ночь».       Чонгук улыбается своим же словам и ближе жмётся к груди мужчины, которой чувствует его голос. — Шекспир? — Он самый, — закрыв глаза, юноша опускает голову на бортик и запускает пальцы в его волосы. — Одна из сложнейших пьес, которую я когда-либо разучивал. И одна из самых чувственных.       Каждое движение — эмоция, пылкая страсть. Сказка, перекликающаяся с ужасом, стоит свету надломить сверкающий восхищением и неудержимым влечением взор.       Улыбка пропадает с губ, теряется в темноте непроглядного неба. Сладость мгновения сменяется горечью слов, покинувших губы. Как бы он ни старался, Чонгук видит балет везде, даже если зажмурится до бликов под веками и непостижимой боли. Клеймо, то самое, которое не вывести из тела и мыслей, не перекрыть и не обезобразить до вопиющей неузнаваемости. Кажется, что он пронесёт эту частичку своей жизни в следующую, и ту, что последует после неё. Слишком плотно та засела в чертах помнящего всё-всё-всё тела.       Это медленно съедает его изнутри. Сжирает органы, один за другим, облизываясь плотоядно и сверкая окровавленными клыками. Так сладко, что больно до жути, но боль эта неизбежна до тех пор, пока он дышит.       Прежде Чонгук ловил себя на этих мыслях. Думал о том, что взвалившееся на него бремя того не стоит. Оно давило так сильно, надламывало кусок за куском, наживую сдирая с него кожу, защитную шкуру, которая раньше казалась толще самой стойкой брони. Теперь же она напоминает крыло бабочки, завораживающе хрупкое в своей красоте, но такое уязвимое, что один взмах — и всё вокруг пошатнётся, рассыпаясь на непоправимые осколки.       Эти терзания не тревожили его уже давно. С тех пор, как одиночество перестало скрестись в сердце, наполнившемся чем-то, помимо грозившейся погубить печали и скорби, на которую не осталось сил. Всё это вытеснил собой страх и осознание того, что ничто уже не сделает Чонгуку больнее, чем то, что он давно испытал. Испытывал все те годы, что отдаляют его сейчас от мгновения, когда он в последний раз смотрел в родительские глаза.       Рядом с Тэхёном этот страх перестал казаться вездесущим. Появилась ещё одна эмоция, затаившаяся на дне истаскавшегося органа, надрывно качающего отравленную уже не испугом и горестью кровь.       Рядом с Тэхёном появилась уверенность в том, что Чонгука не сожрёт заживо его одиночество. Больше отнюдь не оно.       И это осознание опаляет сильнее всех предыдущих. — Есть такое сказание, что у танцора бывает две смерти. Одна, когда он перестаёт танцевать, и вторая — когда останавливается сердце. У меня же их будет три, — голос Чонгука не громче шёпота. — Впервые я умер вместе с родителями, во второй раз — когда понял, что никогда не смогу танцевать балет.       Их глаза встречаются, когда он поднимает веки. Во взгляде Чонгука обнажённость, разведённая искренним принятием. Он находит его и в мужчине, смотрящем в ответ. — Сейчас я просто жду третью смерть.       Чонгук замолкает, вслушиваясь в колыхание воды вокруг них. Его пальцы играются с волосами, спускаются по выемке на шее и вжимаются подушечками во впадины позвонков. Там, где пролетает туловище скрытого водой дракона, оплётшего его своим чешуйчатым хвостом.       Он облизывает губы, когда подаётся вперёд, ластясь. Утопает в прижавших ближе руках, до столкновения тел и кожи, — линия к линии, — чтобы почувствовать биение сердца своим. Между рёбер блаженно пусто, только мышца в грудине колотится в унисон с пульсом, который перенимают касания до шеи.       Его губы пробегаются по скуле Тэхёна, ведут ниже, пока пальцы трепетно касаются у ресниц, поглаживают скрывшуюся в них родинку. Чонгук не ощущает ничего, кроме умиротворения объятий, из которых нет сил бежать, из которых не хочется. Потому что он уже не вернётся туда, где забудет их, сможет начать с чистого листа, словно не помнит жар этих касаний, чувственность ласкающих так исступлённо губ. Тэхён не оставил ему этой милости. Затопил собой всё, окончательно и необратимо. — Из-за тебя я, наверное, никогда больше не полюблю.       Слова не дрожат, не прячутся в коже, которой Чонгук так жадно касается. Он не отстраняется, когда его лицо поддевают, находят сраженно прикрытые глаза, вынуждают взглянуть в те, в которых он видит то же, что и ощущает в самых бережно охраняемых задворках своего сердца.       Мне и не нужно.       Чонгук уже, всецело, едва ли сопротивляясь. Всё в нём истошно кричит об этом, даже если не может найти отклика в словах.       Тёмные глаза подпаливают там, где обегают освобождённое от сожаления и боли лицо, изрисованное одной лишь слабой улыбкой. Он стонет в поцелуй, отвечает накрывшим его губам рьяно, мажет вдоль и напрашивается глубже, когда сталкивает их языки. Спина встречается с бортиком, и плитка ускользает из-под ног, нашедших своё излюбленное место — увитую белыми татуировками талию. Подхватившие бёдра ладони взбираются туда, где бельё плотно облегает тело, пропитавшееся до последней нитки.       Чонгук разрывает поцелуй, нависает над мужчиной, ненасытно вбирает его, накрыв ладонями лицо. Его глаза скользят по чертам, цепляются за все те детали, которые он чутко прячет в тайнике своих мыслей.       Несмотря ни на что, он не даст себе забыть их, не позволит этому случиться. Что бы ни таил в себе плещущийся на дне этих чарующих глаз мрак.       Он не будет думать об этом. Не здесь. В глотке свежего воздуха, передышке, непозволительной роскоши в мире, в котором Чонгук очутился, переступив порог кабаре. Он бы не обернул это вспять, не встряхнул бы калейдоскоп в надежде, что камни, которые сам в себя бросал, рассыпятся по-иному.       Поздно мечтать об этом. Чонгук и не пытается — склоняется к манящим губам, в которых влечёт затеряться.       Собственные губы принимаются ныть от долгих, изнуряющих поцелуев, каждый из которых лишь усугубляет жажду. Тэхён целует напористо, не даёт глотнуть воздуха, которого с ним никогда не бывает достаточно. Чонгука утягивают к лестнице и подхватывают крепче в то мгновение, когда вода выпускает обоих из своей пелены. Капли бегут между лопаток, остаются беспорядочной дорожкой вдоль плитки, которой ему не нужно касаться. Его держат надёжно, утягивают в новый поцелуй, не успев разорвать и прошлый.       Он сильнее обнимает Тэхёна за плечи, вжимается грудью в его в погоне за теплом, которого лишила прохлада поздней ночи. Губы Чонгука растягиваются в беспричинной улыбке, когда бассейн голубым пятнышком остаётся в глубине сада. — Мы ложимся спать? — шепчет он, закрепляя слова нежным касанием шеи.       Тэхён улыбается ему в ответ и качает головой. Он не может удержаться от поцелуев, которые урывает с отзывчивых губ. — Нет, мы не будем спать.       Чонгук зарывается лицом во влажные волосы и из-под век смотрит на следы, простилающиеся за ними. Беспорядочные капли остаются на ступенях дома, по которым его возносят, в то время как поцелуй плеча сменяется изводящим касанием языка, что отстреливает в облегающую тело ткань. Последнее препятствие, под которое уже проскальзывают татуированные пальцы.       Шаги, спутанные с поцелуями, вводят в лёгкий транс, вырывает из которого спрятавшийся в виске голос. — У меня есть для тебя подарок.       Чонгук упирается в бортик ванной, на который его опускают, и проходится языком по зацелованным губам. Их хочется накрыть, оценить желанный ущерб. Глаза мельком падают на собственное отражение в зеркале, но он не успевает вглядеться в свои сверкающие глаза и губы, от которых не осталось контура.       Пальцы сильнее впиваются в белый кафель, когда Тэхён опускается перед ним на колени. Юноша прослеживает его растерянным взглядом, замечает чёрную бархатистую коробочку в его руке. Та, что свободна, поддевает его стопу и опускает на одно из колен, вынуждая поясницу прогнуться, а самого Чонгука — сильнее откинуться на краю наполняющейся водой ванной.       Он не сопротивляется, идёт на поводу, ведомый уверенной хваткой и взглядом, упавшим туда, где Тэхён обвил его ногу. Холод благородного металла мурашками отдаётся в щиколотку. Розовое золото переливается мягким свечением в горящих лампочках, завораживая проследивший её взгляд. Тэхён застёгивает тонкую цепочку и пробегается касанием по стопе, огладив подушечкой пальца окольцевавшее лодыжку украшение, что переливается бесчисленными драгоценными камнями.       На мгновение касание соскальзывает к шраму, оставленному в балетном зале. Чонгук закусывает губу, чувствует, как дрожат его веки. Он закрывает глаза, упуская бесконечный тёмный кафель стен и контраст их кожи.       Жар поцелуя опаляет нежную кожу бедра, у самой коленки. Дыхание замирает на распахнувшихся губах, ноги раскрываются шире, приглашая касания губ вверх, туда, где влажная ткань скомкалась у выступающих тазовых косточек. Чонгук выдыхает, борется с желанием накрыть голову выцеловывающего его бедро мужчины и привлечь ближе, сжать пряди в пальцах до запальчивого стона приятной боли. Он знает, как Тэхёну нравится.       Руки покорно остаются на бортике ванной, пока губы смещаются на другое бедро, мажут по коже, оставляя сладкие ожоги. Чонгук вынуждает себя раскрыть веки и опустить голову, встретив благоговейно возведённый к нему взгляд. От него задыхается по новой.       Тэхён на коленях перед ним, глаза — война, в которой он готов сражаться до последней капли крови. Сердце бьётся словно заживо подожжённое, и охлаждает его лишь украшение, застёгнутое на тонкой лодыжке. — При каждом шаге, в танце и взгляде вниз оно будет напоминать тебе обо мне.       Такое же изящное и хрупкое, но неподвластное пламени и самому ожесточённому, безжалостному давлению, как и носящий украшение. Украшающий его в ответ.       Обхватив ладонями шею, Чонгук тянет мужчину к себе и накрывает зацелованные им губы своими. Поцелуи проливаются с бёдер на падкий до ласки рот, принявший напор, что набрал силу. Он мягко стонет и подаётся ближе, поддаваясь потянувшим его бельё вниз пальцам. Закрыв глаза, отдаётся без остатка рукам, что увлекают за собой в преисподнюю.       Этой ночью они не сомкнут глаз. Чонгук обвивает шею Тэхёна и бросает всего себя в его жадно обвившие искушённое тело руки, прежде чем опрокидывает их обоих в мглистый омут фатального помешательства.

***

      Тишина этого места никогда не пугала. Оставаться наедине со своими мыслями, прижившимися в голове демонами, каждому из которых уже давно присвоено имя, — что-то сродни ритуалу. Вырванной из газеты врезке, в которую вчитываешься посреди творящегося на расстоянии вытянутой руки шторма в надежде убедиться, что у кого-то может быть хуже, чем у тебя.       Не всё так плохо, как кажется. У другого за пазухой всегда найдётся куда больше боли и сжигающих заживо тайн.       Сюда их приходят раскрывать. Единственное место, запрятанное среди гор, в котором не побоишься предстать совершенно открытым, без интриг и хищных заговоров в отчаянной попытке зацепиться за ускользающий от боязливого взгляда маяк.       Тэхёну это чувство незнакомо, но дорога всё равно привела его сюда. Он не был здесь давно, и это его упущение. Колени упираются в холодный пол, даже сквозь плотную ткань брюк. Местами те измазаны в серости пепла и пороха, где-то — кажутся темнее из-за пропитывающих их багряных капель.       В храме никого. Здесь нет места живым.       По стенам и ширмам пробегают расписанные чернилами ветви и чешуйчатые драконы. У них нет крыльев, они не извергают алое пламя. Подобно змеям, они вьются поверх холщовых заслонок и расписных стен, оплетая колонны и вздымаясь на кирпичные резцы крыш. Стекая вниз, они прокрадываются к измазанным запястьям и всползают по предплечьям белой чешуёй, что измарана алым.       Его руки и шея в крови, рубашка безвозвратно испорчена всплесками очередной расплаты. В конце концов, сюда приходят почтить ушедшие души.       Тэхён миновал чашу для омовения, оставленную у ворот в храм. В святилище нельзя ступать нечистым. Не душой, оболочкой. Ему плевать. Пускай боги видят нечистоту его тела так же, как издалека могут лицезреть во всей красе нечистоту души.       Он никогда не был религиозен. Мама, ещё когда Тэхён был совсем ребёнком, брала их с собой в этот храм, когда монахи исчезали за прикрытыми дверьми и оставляли их наедине со святилищем. Тогда он не понимал, почему она так тянулась в эти стены, стоило отцу переступить порог дольше, чем на пару долгих дней. Мама будто находила здесь покой и стремилась привить то же своим детям.       Намджун перенял её веру, углубил её со смертью родителей.       Нога Сокджина так и не ступила в буддистский храм после похорон.       Тэхён никогда не верил в перерождение, не верил в сохранение душ, воспрявших из увядшего тела. Своими глазами он видел, как те покидают глаза умирающих и исчезают следом за замершим навсегда биением сердца. Бессчётное количество раз он вершил столь броское освобождение своими руками, давно потерял им счёт.       Однако он всё равно находит себя здесь. На коленях, измазанный следами утраченных жизней, которые из этого мира и забрал.       После убийства родителей Тэхён искал пристанища и в синтоизме, который исповедовала та, что заменила самого близкого человека. Духовность этого мира и этой жизни, трактуемая в ставшей глотком воздуха религии, казалась осязаемой. Отдалённой от душ, что напоминали призраков, холодом обдающих потянувшиеся к ним кончики пальцев, и морали, до которой Тэхёну никогда не было дела.       Ему чужды были обязательства, навязываемые старшими, законами, обществом. Всё это менялось со временем, обтекаемое в своей трактовке, легко перенимающее совсем иной цвет под нужным углом. Тэхён не жил предрассудками, которые стремились ему навязать, пока не поняли — бесполезно.       Только один человек некогда мог подчинить его своей воле и поплатился за этим жизнью и надломом, который прокрался в судьбы их обоих, стоило Тэхёну не принять твёрдо сказанное «нет».       Я не брошу свою семью ради тебя.       Эти слова так и не покрыла пыль, что увековечила их в исказившейся раздражением, тогда ещё избыточно импульсивной голове. Семьи, ради которой долгие месяцы интриг за закрытыми дверьми были выброшены на свалку, не стало в считанные дни. Тэхён позаботился об этом.       Это был первый раз, когда после убийства он пришёл в храм.       На его стенах пылится всё та же тишина, что теряется в каменистых склонах окруживших витиеватые крыши гор. Сколько лиц они повидали, скольких людей, вымаливавших благословение, освобождение, прощение. Для себя, своих близких. Кару и несчастья — для врагов.       Тэхён открывает глаза. Его взгляд задерживается в ногах, где пол запачкался соскользнувшими с его рук каплями крови. Он оставляет их переливаться рассыпанными по полу святилища рубинами, когда поднимается с колен.       За воротами храма встречает машина, которой не было, когда Тэхён прибыл сюда. Он узнаёт номера, не испытывает удивления. Вонзившийся в него взгляд прислонившегося к капоту Хосока не вызывает ни малейшей судороги мышц на лице.       Он получил сообщения с временем, к которому его ожидали. Тэхён на него не ответил, но это не помешало прибыть за ним лично. Он чувствует напряжённость в сканирующих его глазах, вбирающих следы драки и кровь, расписавшую себя обезображивающими мазками поверх одежды. Хосок расправляет прежде сложенные на груди руки и отталкивается от капота, когда Тэхён ступает с протяжённой лестницы ему навстречу. — Ты едешь? — Я не одет подобающе для Синего дома.       Хосок стискивает челюсти. Пальцы его руки дёргаются, выдавая желание вцепиться во что-нибудь. Наверняка, в рукоять ствола. Возможно, в фильтр сигареты, холод которого на языке он так хочет забыть.       Тэхён расстёгивает запонки, в которые забралась высохшая кровь, и небрежно закатывает рукава. Хосок прослеживает это взглядом, но ничего не говорит, в кои-то веки сдерживая извергающий чужие слова язык за зубами. — Дело только в этом? — Если Сокджин настаивает на том, чтобы лизать зад этой безвольной пешке, пусть делает это в одиночку.       Тэхён минует машину, у которой стоит мужчина, и направляется к своей. Фары вспыхивают в наступающем мраке пасмурного вечера. — Ты знаешь, что без этого никак, — настаивает Хосок. Его ускользающее терпение прокрадывается в скакнувший в громкости голос. — Мы либо поддерживаем отношения с ними, либо мы сжигаем этот мост.       Тэхён одаривает его взглядом, говорящим больше, чем любые слова.       Этот мост давно спалили дотла. Он не готов сгребать в руках пепел в надежде восстановить то, что существовало лишь на словах.       Дверь машины, у которой стоит Хосок, опускается с тихим трением пуленепробиваемого стекла, привлекая взгляд. Из салона навстречу свету одинокого уличного фонаря является забитая алым драконом рука. В показавшейся ладони покоится чистая рубашка. — Если лизать зад способствует тому, что я всё ещё могу обременять тебя своим существованием, то так тому и быть.       Шелест листьев в безлюдном умиротворении гор путается в веретене брошенных слов, в то время как ветер огибает изгибы машины и колышет волосы, растрёпанные в ожесточённом столкновении. Тэхён смотрит на брата, чей взгляд упрямо устремлён вперёд, и всё же выпускает дверную ручку своей машины.       Сокджин не поворачивает головы, пока одежду не забирают из его рук. Хосок обходит машину и хочет сесть за переднее сиденье, но Тэхён через крышу бросает ему ключи от своей. Раздражённый взгляд отскакивает от лица, которое на мгновение освещают лампочки огороженного от водителя перегородкой салона, в который мужчина садится перед тем, как захлопнуть за собой дверь.       Глаза брата касаются профиля его лица, только когда Тэхён сбрасывает в ноги пиджак и расстёгивает пуговицы, в которые также забралась кровь. Сокджин не спрашивает, откуда она. Его взгляд вслед за снятой рубашкой привлекает оголившаяся кожа, поверх которой, вдоль плеч и рёбер, остались протяжённые линии. Они почти зажили, сменив алый на мутный розовый, но среди нескольких шрамов и татуировки в тусклом свете салона всё равно бросаются в глаза.       Тэхён был особенно жаден в последнюю проведённую за городом ночь. Он знает, что Сокджин осведомлён о том, кого он туда привёл.       Рубашка присоединяется к смявшемуся пиджаку, который Тэхён отталкивает от себя, стоит новому одеянию сесть на плечах. Он одёргивает плотную ткань на запястьях и застёгивает запонки, прежде чем откинуться на спинку кресла и расставить ноги, так и не встретив наблюдающий за ним взгляд. У Сокджина есть язык, даже если говорить он предпочитает голосом того, что отъезжает от храма следом за ними.       Старший так и не говорит ничего и молча протягивает ему влажные салфетки, когда отводит глаза за окно. Следующая за ними машина сверкает фарами, что постепенно покрываются каплями пролившегося из туч дождя. Ливень набирает силу и разбивается об отражающую ночь реку, которую пересекает несущаяся по мосту машина. Синяя черепица президентской резиденции казалась бы чёрной во мраке ночных туч, если бы не фонари. Они светят ярко, освещают дорогу, за которую пара капель всё-таки успевает разбиться о плечи перед тем, как их укрывает навес.       Коридоры здания охвачены непривычной тишиной. Нет снующих от кабинета к кабинету сотрудников с кипами бумаг, нет глаз, провожающих каждого чужого, что заявился на приём. Белые воротнички не мозолят взгляд, устремлённый к кабинету в конце протяжённого холла.       Сокджин хранит молчание, когда их обшаривают на входе. Охранник держит взгляд на полу, пока ощупывает талию и карманы, напоследок проходясь ладонями вдоль брюк. Тэхён сам разводит руки в стороны, когда очередь доходит до него. Склонившийся к нему мужчина поднимает мимолётный взгляд, источая напряжение, но не теряет лишней минуты и проводит первый на памяти досмотр, проверив на наличие недопустимых в здание вещей.       Как будто отсутствие оружия их обезопасит.       Многочисленные шаги разносятся по просторному коридору. Охрана смеряет их взглядами, когда раскрывает дверь и пропускает наружу свет и что-то раздражённо выговаривающий по телефону голос. Его сложно не узнать. Уже год он звучит с каждого второго телеканала страны, стоит президенту появиться на публике.       На камеру он открыт, улыбается по-доброму и сочувствующе, вникает в обращённые к нему в поисках наставления и поддержки голоса. Сейчас же, когда Дживон оборачивается к ним и бросает трубку, небрежно возвращая телефон на станцию, в нём разит нетерпением. Его вспыльчивость кажется особенно осязаемой против бесстрастности Сокджина, прошедшего в кабинет без поклона.       Президент не церемонится с приветствиями, когда упирается в стол до побеления пальцев, нервно смахнув волосы с лица. — То, что вы творите последний месяц, непозволительно, — его голос рикошетит от колонн, будто множась в их переплетениях. — Я не могу дольше затыкать СМИ.       Грубо он выдёргивает полку из рабочего стола и вываливает на него файлы, помеченные штампом государственной тайны. — Прохудившаяся проводка, городской сумасшедший, зарезавший с десяток людей средь бела дня, суицидники, сбросившиеся в реку? — перечисляет президент и ожесточённо взмахивает руками. — Чем вас откупать, когда вы решите вырезать целый жилой квартал? — Я обращаю Ваше внимание на то, что наши действия — лишь ответ на то, что творят те, кого Вы упорно не берёте в расчёт.       Сокджин и бровью не ведёт, когда останавливается у переговорного стола и препятствует охране, собиравшейся выдвинуть для него стул. Он подцепляет спинку сам и разворачивает её к Дживону, коршуном выслеживающему его по кабинету. — О ком идёт речь? — Не стройте из себя идиота, — спокойно отвечает мужчина. — Вы прекрасно осведомлены о том, кто обжился у Вас под носом.       Дживон усмехается, но смешок этот неверящий. Его глаза смещаются к Тэхёну, занявшему место за спинкой кресла усевшегося Сокджина, и окрашиваются яростным возмущением. — Я не потерплю такого отношения. Кем вы себя возомнили? Богами, которым дозволено всё? — Вроде того.       Опустив руки на подлокотники, Сокджин пожимает плечами и склоняет голову вбок, смотря на вскипающего мужчину.       Из коридора за захлопнутыми плотно дверьми вдруг раздаётся шум. Тэхён оборачивается так, чтобы надрывающийся бессильной злостью президент не покинул поле его зрения. В него мгновения спустя попадает и та, что делит с мужчиной кольцо на безымянном пальце, когда прорывается сквозь телохранителей и подчинённых своего мужа.       Её едва успевают остановить до того, как первая леди может броситься на Сокджина. Дживон окликает её по имени, но ненавистный взгляд женщины устремлён на непотревоженное её появлением лицо, перед которым она, высвободившись из хватки, бросает ещё одну распахнутую папку.       Фотографии разлетаются по столу, пара — оседает на покрытом ковром полу, привлекая многочисленные взгляды. Десятки тел, разбросанных по клубу, отделанному дешёвыми неоновыми лампами. Напольной плитки не видно из-за того, сколько поверх неё пролито крови.       Тэхён был там два часа назад.       Если присмотреться, у всех запечатлённых в груди зияет дыра, а в центре танцпола скопилась груда, что в жизни отдавала бы гарью. Её можно почувствовать и сквозь объектив.       Заключение в морге обозначит, что у всех убитых не было обнаружено сердца. — Ты — паразит, зараза, убивающая этот город и эту страну, — срывает голос первая леди, тыча в Сокджина пальцем. — Или скажешь, что это не твоих рук дело?       Тот не смотрит на Тэхёна, но этого и не нужно, чтобы ощутить его внимание. Сокджин держит лицо, не подавая виду, что его волнуют брошенные едва в него фотографии, запечатлевшие очередную резню. Он даже не касается их, только отталкивает упавший ему в ноги снимок от себя, чем возмущает женщину ещё сильней. — Мой муж церемонится с вами, и всё ради чего? Не понимаете по-хорошему? Одно слово Дживона, и тебя засадят вместе с твоими гончими, — она пренебрежительно указывает на Тэхёна и задирает подбородок. — Этого вы добиваетесь?       Сокджин демонстративно игнорирует её, но взгляд Тэхёна устремлен к пышущему яростью лицу. Есть в нём что-то знакомое, уже давно поселившееся в голове. Тэхён знает её историю. Семья чеболей, дочь-бунтарка, поставившая под угрозу репутацию всей семьи. Огласку её выходок удалось замять, но в их кругах знали все. Знали и молчали, имитируя высокопарные беседы и почтительные отношения с супругой того, кто сосредоточил в своих руках всю власть в стране.       Её эго не может вынести того, что её муж что-то значит только на словах.       Президент переводит взгляд со своей жены на сидящих за его столом мужчин и обратно, тяжело дыша. Он выглядит раздражённым, утомлённым. Так, словно у него не осталось слов, которые за него произносит Сокджин, когда всё же удостаивает первую леди своим взглядом. — Если Ваш муж посмеет открыть рот, то угробит и себя. Как думаете, публика будет в восторге от покрывавшего нас президента, которому они же доверились?       Это открытая насмешка над легитимностью, за которую Дживон так боролся долгие годы, кропотливо выстраивая свою карьеру с нуля и за десять лет исправной службы дойдя до должности посла в Британии, прежде чем, заручившись поддержкой народа, баллотироваться на президентские выборы.       Только чтобы быть поставленным перед фактом, что он здесь лишь номинально, в день своей инаугурации.       Сокджин больше не выглядит надменным. Его лицо леденеет, когда он возвращает своё внимание к президенту, минуя подавившуюся своим негодованием женщину. Глаза теряют насмехающийся блеск и в то же время равнодушие до чужих чувств, на которые Сокджин никогда не растрачивался. В моменты потери терпения — и в помине. — Не забывайтесь. Одно движение, и я сравняю наших драгоценных соседей с чёртовой землёй, — опасно тихо выговаривает он, не разрывая зрительный контакт. — Что скажут ваши американские друзья, господин Президент, когда увидят, как их ракеты, под их флагом, бомбят одного из их главных геополитических противников?       Угроза не прячется среди букв, произнесённых на поражение. Дюжина забытых боеголовок, которыми готовы были выжечь северную часть полуострова и их союзников в случае проигрыша южных батальонов. Бережно хранимые все эти годы, изученные до малейших деталей, которые были воспроизведены и проданы за крупную сумму и негласный долг, который по сей день так и не был выплачен. Ещё не время.       Штаты так и не узнали о сделке, которая привела к одному из главных их провалов сразу за триумфом — в гонке вооружений Китай нагнал их непозволительно быстро. Их отец убедился в том, чтобы заручиться поддержкой некогда противника в стремлении обеспечить выживание своей семье.       Его наследие осталось с ними после их с мамой гибели. Десяток боеголовок превратился в сотни, и все они были готовы атаковать с уверенного нажатия руки. Ждали своего часа все эти годы, и с чужой наглости эта стрелка всё ближе стремилась к двенадцати.       Смешок первой леди нарушает звенящую напряжением тишину. Она закрывает рот ладонью, истерично усмехаясь вновь, и качает головой, смотря на Сокджина как на умалишённого. — Это блеф. Союзные войска не оставили здесь ничего, когда был прекращён огонь.       Тот не меняется в лице на оглушённую провокацию. — Проверим?       Женщина раздражённо кривит губы, но смех покидает её черты. Сокджин распахивает полы пиджака и поднимается из-за стола, оттолкнув от себя кресло со звучным скрежетом. Тот режет по слуху, вынуждая Дживона поморщиться и потерять лицо, которое и без того видно насквозь.       Страх, неверие в то, что прежде скрывавшаяся между строк и слухами угроза в самом деле была озвучена, и в то же время убеждённость, что это — сущая правда. — Если вы думаете, что я не сделаю этого, потому что умру сам, вы сильно ошибаетесь, — припечатывает Сокджин, смотря ему в глаза. — Я не побоюсь утопить в огне весь мир, если в нём не будет моей семьи.       Фотографии отливают от хрустальной люстры, чей свет очерчивает обернувшееся к двери силуэт. Первая леди потерянно смотрит на Дживона и когда не замечает в том насмешки и уверенности в собственном превосходстве, то кидается вперёд вновь, срывая надломившийся голос. — Грёбанные!..       Её пиджак трещит, надрываясь по швам, стоит охране перехватить женщину за предплечья. Сумка падает на пол, рассыпая по ковру своё содержимое, но Сокджин не обращает на это внимания, когда обращается к молчащему Дживону, чьи плечи потряхивает даже на расстоянии. — Думаю, мы друг друга поняли. Держите свою супругу в узде, господин Президент. Если вы не способны управляться даже с ней, это ставит под вопрос Вашу способность управлять целой страной.       Брань и ненавистные взгляды разбиваются о плечи, когда он переступает через снимки и направляется к выходу. Никто не пытается встать на пути, когда Тэхён закрывает его спину своей, вдавливая подошвой брошенные в ноги фотографии и минуя их вместе с голосом, кричащим обессиленные проклятья им вслед.

***

      Гроза расползается по непроглядному небу, громом отдаваясь в плотные стёкла. Белёсые вспышки молнии — единственное, что освещает путь вглубь знакомых стен, отдающих бликами из-за капель, что разбрызгала непогода по панорамным окнам.       Взгляд Тэхёна обегает пока ещё хранящиеся в коробках вещи, которых не было здесь ещё пару дней назад. Это произошло по его указанию, но обладатель их сейчас не в этих стенах — занят очередной репетицией. Накануне в «Драконе» состоится ежегодный концерт.       Чонгук наотрез отказался показывать ему свой номер, выстояв против самых настойчивых просьб и откровенных провокаций. Это наполняет предвкушением, которое уже стало привычным в мыслях о встрече с ним в амплуа кабаре. Слишком давно Тэхён не лицезрел образ, который пленил его в первую их встречу в стенах «Дракона» и не оставил шанса не вернуться в желании увидеть больше.       Как изводяще двигающегося по сцене тела, охваченного бархатом и чёрными перьями, так и блеска глаз, которые в первое столкновение их взглядов были наполнены так не идущей им пустеющей предосторожностью.       Чонгук больше не смотрит на него так. В чёрных как ночь глазах плескается обнажённость, сквозь которую как на ладони видно отражение выводящих из рассудка чувств.       Тэхён хочет услышать их обличёнными в голос.       Он бросает взгляд на часы, прикидывая время до окончания репетиции, пока наливает себе виски. Последняя бутылка, некогда привезённая Юнги из Киото. Нужно будет навестить его и пополнить запасы. Сразу после того, как он решит вопрос с зарвавшимся Синим домом и разрастающимися по ту сторону реки сорняками, вырвав их с корнем раз и навсегда.       На нашей стороне закон.       Эти слова не оставляли в покое с тех пор, как были проронены по неосторожности, в стремлении спровоцировать и вывести на эмоции. Они стали ещё одной деталью пазла, который он уже не первый месяц собирал в своей голове.       Тэхён не сказал о них никому.       Сунён унёс секрет, о котором проболтался из предсмертной ярости, с собой в могилу.       Если таковой позволительно считать дно реки, по другую сторону которой он посмел переметнуться.       Он раскатывает жгучий янтарь виски на языке, когда подцепляет гранёный стакан и останавливается у просторных окон. Тишину после очередного блика молнии надрезает гром, разошедшийся по небу вместе с оповещающим о прибытии лифта на этаж звонком. Тэхён не поворачивает головы, по шагам определяя нарушителя его уединения, и это не стопы, одну из которой украшает подаренный им браслет.       Намджун показывается из коридора и находит взглядом замерший у орошённого ливнем стекла силуэт. На мгновение он будто застывает мыслями, но проходит ему навстречу, не страшась грохота грома. Он не здоровается, но это и не ощущается необходимым. Тэхён так же молчаливо пробегается по нему глазами, оглянувшись через плечо, и возвращает своё внимание к стёклам, сделав ещё один глоток прохладного виски. — Как прошло?       Намджун морщится, стоит ему озвучить вопрос. За ним не следует насмешка или какая-либо реакция, кроме кроткого ответа: — Конструктивно. — Я не думал, что ты поедешь с ним.       Уголок губ снисходительно дёргается, пусть это и укрывает распустившийся в мгновение между молниями мрак. Тэхён не отвечает, но Намджуну это не требуется. — Они уже которую неделю покоя найти не могут. Сокджин разрывается, подметая за тобой, — говорит он, не сводя с брата взгляда. В нём несколько эмоций, среди них пристальность, толика взволнованности. Никак не желание достучаться, потому что знает — вбивать тому в голову нечего. Так же бессмысленно, как отстаивать его в глазах Сокджина. — Я не сделал ничего, что можно было бы счесть неоправданным.       Тэхён делает ещё один глоток и втягивает виски сквозь зубы, проходясь следом языком. — Но это не продлится вечность, — продолжает он так же спокойно. — Вы с ним можете давиться обещаниями, которые пихают вам в глотки, но не втягивайте в это меня.       Намджун вздыхает, проследив глазами чужой взгляд. Охваченный грозой город, который никогда не спит. Они об этом позаботились. — Ты знаешь, что отец бы так не поступил, — возражает он, пусть слова даются с трудом. Последний оплот здравого смысла, который вбивал себе в голову годами как ориентир. — Поэтому он мёртв.       Стакан со стуком опускается на кофейный столик. Глаза Тэхёна наконец обращаются к нему, ускользая от ярких вспышек разрезающего небо нитями света. Намджун не находит, что сказать на это, но слова никогда не были его сильной чертой.       Взгляд Тэхёна смещается с омрачившегося лица к папке в его руке. Пальцы сильнее сжимают бумаги, которые Намджун кропотливо выверял, соединяя все до последней детали. Толчком стали слова, которые передал ему Чимин, напуганный и непривычно бледный в стенах его кабинета, куда прежде отказывался ступать. Намджун и раньше вносил в чёрный список кабаре преступавших правила или просто неприятных ему и артистам людей, но этот… Этого он не списал со счетов и оказался прав. — Очередной набег, с которым нужно разобраться исключительно дипломатическим путём?       Тэхён убирает руки в карманы и оборачивается к окнам вновь, полагая, что Намджун принёс сборку переставших выбивать из колеи попыток пробраться к ним в потайные углы.       Его скучающая догадка разбивается вдребезги. — Две недели назад в кабаре заявился старший брат Чонгука.       Намджун опускается в кресло и кладёт перед собой папку, из которой достаёт несколько фотографий. Оглянувшийся взгляд впивается в них, стоит Тэхёну замереть. Шелест снимков рикошетит сквозь стук капель о стёкла, как и шуршание бумаг, среди которых мелькают протоколы из полицейских участков и многочисленные фотографии с задержаний, окончившихся мелкими штрафами и исправительными работами.       На одной из них, в профиль, мелькает знакомая татуировка. Клеймо, которое Тэхён этим вечером срезал с окровавленной кожи сразу нескольких выловленных им шавок, прежде чем втоптать их в грязь. — Я думал, что выкопал всё, что мог, когда собирал досье на Чонгука, но это… — пальцы выцепляют фотографию, указательный касается татуировки, неаккуратными жирными линиями выделяющейся на шее. — Он набил её недавно, по крайней мере, если судить по фото. Но ошивается он с ними уже много лет.       Тэхён знал об этом, как и о том, что брат Чонгука давно не объявлялся в его жизни. Чонгук не мог быть связан с ним, через него — с тем, кто не давал покоя мужчине и его семье уже много лет. Он выбирал видеть в людях худшее, пока не убеждался в обратном, но в искренности Чонгука усомниться не позволили ни тихо промолвленные ему воспоминания, ни то, что за все эти месяцы он так и не был уличён в контакте со своим старшим братом.       Рука подцепляет фотографии и пробегается по последнему из заключений под стражу. Препятствие задержанию, применение силы против представителя власти. Участие в группированном погроме, хранение наркотических веществ. На снимках из участка из раза в раз новые раны и ссадины, но всё та ухмылка и беззаботность — знает, что его отпустят. Вопрос лишь в том, когда и за сколько.       Они с Чонгуком так похожи, но этот блеск глаз. Совсем разный, будто капли яда и чистейшей воды, беглой змейкой стекающей по отражающему ливень окну за спиной. — И ещё.       Намджун пролистывает сразу несколько листов и убирает их в сторону, сильнее раскрывая папку. Взгляд падает на нужные фотографии с датой, которая отпечатала себя в голове чуть больше, чем пять лет тому назад. — Помнишь, как люди Юнхо впервые переступили нашу границу?       Первое вооружённое столкновение, спровоцированное вылазкой на их территорию в попытке поджечь одну из опорных точек, где ожидало отгрузки изготовленное на заказ оружие. Несколько машин попало под удар, перевернулось и угодило под пули, когда они погнались следом, пока не вытеснили всех до последнего за мост. В ту ночь Сеул накрыла особенно сильная непогода, и пробки на дороге препятствовали движению, не оставляя мест для манёвра. Столкновений и подрезанных потоков мчавшихся машин было не избежать.       Это замяли благодаря связям в Синем доме, заткнувшем вынюхивавших причину аварий и перестрелки в центре города журналистов.       Следы шин на асфальте, разбитые вдребезги лобовые стёкла, отлетевшие в сторону колёса и сбитые фонари. По крайней мере несколько человек погибли в ту ночь, если не считать поверивших в себя крыс, нарвавшихся на мышеловки. Тогда они не задумались об этом дважды, лишь сделав нужный звонок в президентский офис с требованием приструнить заявившуюся на место аварии полицию.       Одна из машин, оказавшаяся перевёрнутой в ходе столкновения, крупным планом мелькает на нескольких фотографиях. Тэхён пролистывает их и наклоняется ближе, когда следующий снимок показывает машину с теми же номерами, но в дороге. За рулём — мужчина средних лет, рядом — должно быть, его супруга.       Следующая за этой фотография с камеры наблюдения показывает садящегося в ту же машину Чонгука. — Как думаешь, когда он узнает, будет ли иметь для него значение то, что перестрелку начали люди Юнхо?       Взгляд буравит пустое лицо. Тэхён просматривает последние из бумаг, уходящих глубоко в детство — заключения школьных комиссий за мелкое хулиганство, справка из университета, заменившая диплом, который так и не был вручен из-за прогулов и вынужденного отчисления.       Насколько разными могут быть люди, родившиеся в одной семье.       Тэхён знает об этом не понаслышке. — Дай команду подогнать самолёт в Лондон на эти выходные.       Он выпускает фотографию с садящимся в машину родителей Чонгуком и подхватывает оставленный на столе стакан. Глаза Намджуна настороженно прослеживают его, когда мужчина возвращает его на полку с алкоголем. — Тэхён, от проблем не убежишь. — Я не бегу.       Я положу всему этому конец. Как следовало сделать уже давно.       Там же он сможет пересечься с некогда казавшимися ему самыми дорогими глазами. Только уже в других, детских чертах. — Тэ… — пробует возразить сомневающийся голос.       Тэхён остаётся непреклонен. Беспрекословно подхватывает со стола телефон и направляется в спальню, омытую мраком запахнутых настежь штор. — Самолёт. Вылет через два часа.       Он не даёт Намджуну сказать больше ни слова, когда хлопает дверью. Звук отзывается дребезжанием бутылок алкоголя и колыханием воздуха, смахнувшего содержимое папки из бессильно разжавшихся пальцев.