10. тлеем в ледяных огнях
30 сентября 2024 г., 20:30
Томные вздохи через раз тревожат кожу, посылая по той вереницу мурашек. Одна рука комкает простынь, в то время как другая до отметин впивается в плечо в поиске опоры, нужной против натиска страстных касаний. Намджун прижимается поцелуем к выемке ключиц, собирает губами спрятавшийся там жемчужинку испарины. Пальцы скребут по его волосам, слишком коротким, чтобы впутаться в них, и сиплый стон на ухо растекается толпами жарких волн по его телу.
Их разделяет сгустившийся воздух, когда ладонями Чимин упирается в его грудь и приподнимается, устраиваясь на его бёдрах. Неспешно он покачивает своими, находит нужный томящемуся под кожей удовольствию угол и разрывает зрительный контакт, теряясь в очередном пылком импульсе. Беззвучный стон срывается с губ, стоит ему откинуть голову и податься навстречу обхватившим его ягодицы ладоням.
Намджун смотрит на него, не моргая. Пот забирается в застеленные мороком желания глаза, жжёт слизистую и слепляет ресницы, но он не смеет отвести взгляда от пышущего удовольствием лица. Его доставляет он, никто иной, как он делает хорошо, срывает с этих губ мягкие стоны и шёпот, молящий не останавливаться, двигаться глубже и быстрее.
Ладони дрожаще упираются в его бёдра, когда Чимин вскидывает свои и находит опору в смакующем его мужчине. Его волосы растрепались от неустанной прелюдии, вспухшие от укусов губы блестят, когда он проходится по ним языком и закрывает глаза, концентрируясь на ощущениях в своём теле.
— Я близко... — тихо вырывается из испещренной метками груди.
— Иди ко мне.
Чимин льнёт навстречу подавшемуся к нему мужчине и изнеженно оплетает его плечи, прежде чем склониться и поймать губы Намджуна в поцелуе. Сильные руки обвивают его талию, надавливают так, чтобы столкнуть их тела в очередном глубоком, до дрожи плавном толчке.
Оргазм подступает неспешно, затягиваясь под кожей в опаляющий узел. Он больше не может оттягивать его, нуждается в большем, иначе это чувство не уместится в нём, просочится наружу так же бурно, как сочится с головки члена предэякулят. Бёдра горят от усталости, но она истомляющая, влекущая за большим, пусть Чимину этого не хочется.
Он желает вверить контроль, который так не любил над собой отдавать, надёжно держащим его рукам.
С Намджуном ему тихо. Нет голосов в голове, нет отпечатков губительной серости, оставленных на теле не теми руками. Чимину спокойно. Настолько, насколько он может позволить себе рядом с человеком, всегда держащим при себе пистолет.
Тот спрятанным валяется у подножья постели, укрытый от его восприимчивых до проблеска оружия глаз.
Поцелуи осыпают лицо и шею, стоит оргазму покинуть изведённое лаской тело. Чимин принимает финальные толчки, подаётся им навстречу, позволяя забрать из него ту же негу, которую безотказно даровали ему. Грудной стон Намджуна передаётся его груди и опаляет кожу, которой он вжимается в мужчину, обмякая в его объятиях.
Это блаженное чувство. То самое, на которое он не позволял себе надеяться, когда из раза в раз отвергал ухаживания и пленённые взгляды, повсюду следовавшие за ним попятам.
Чимин помнит причины этому, но с каждым поцелуем их пересиливает всё та же тишина, что была найдена им в этих руках.
Вибрация телефонного звонка выскабливает умиротворение, оставленное долгожданной разрядкой. Намджун косится на раскинувшегося на постели парня, которого нехотя выпустил из своих объятий. Чимин не оборачивается на звук, когда тянется стереть со своей кожи следы оргазма, но черты его тела расслабленные. Не потревоженные именем, высветившимся на загоревшемся звонком дисплее.
— Что?
Намджун подносит телефон к уху, когда прикрывает за собой дверь спальни, не желая тревожить Чимина своим разговором.
— И тебе доброй ночи.
Отстранив экран от лица, он косится на время в верхнем его уголке. Первый час ночи. Для них обоих, пусть между ними сейчас с тысячу километров.
Сокджин всегда предпочитал ночь дню. То, что он ожидает от других — родного брата — того же энтузиазма на свои поздние звонки, ни капли не удивляет.
— Ты сделал то, что я просил? — спокойно уточняет старший, когда ему не дают ответа на приветственную колкость.
— Да.
Намджун потирает переносицу, на мгновение прикрывая глаза. Короткий выдох рвётся с губ в послевкусии ответа.
Все опознавательные данные, кому на самом деле принадлежали десятки скупленных ими судов, стёрты из первоисточников. Он позаботился о том, чтобы ни осталось ни единого следа, ведущего к ним. Как ему и поручил этот самый голос, что потревожил в ночи своим звонком.
В квартире прохладно — подступающая осень даёт о себе знать. Намджун подхватил с пола нижнее бельё, когда поднялся с кровати, но желание вернуться под одеяло, к укрывшемуся под ним источнику его тепла, становится сильнее с каждым проведённым вдали от него мгновением.
Ему не нужно видеть Сокджина, чтобы знать, что тот на его слова удовлетворённо поднял брови. Он знает его слишком хорошо и потому не нуждается в том, чтобы оказаться рядом с братом, не так давно приземлившимся по требовавшим его личного присутствия делам в Токио.
— Как там Юнги? — спрашивает Намджун, просто чтобы спросить. Они с Юнги никогда не были близки.
— Мы ещё не пересеклись.
Он отстранённо хмыкает. Это не в его стиле, но Намджун решает не задавать лишних вопросов.
— Сегодня отбывает первый корабль, — сообщает Сокджин, переключаясь к причине, по которой он на самом деле набрал ему за полночь. — Я подумывал над тем, чтобы проводить его с порта. Маша на прощание платком и всё такое. Как в старомодных фильмах, которые ты раньше засматривал до дыр.
Глаза Намджуна закатываются, и он позволяет себе улыбку. Беспардонный подкол — лишь малая её причина.
Ему всё ещё с трудом верится в то, что они сделали это. Долгие пять лет, бессонные ночи, встреча за встречей в попытке выстроить путь, который бы не вынюхал никто. Теперь никто не посмеет дышать им в спину. Не после того, как они подмяли под себя сразу четыре страны.
Отец бы ими гордился — невольно проносится в голове. Эта мысль ощущается так же горестно-сладко, как и любое воспоминание об утраченной семье, которую они возвели до былого величия и выше.
Шаги босых ног вспыхивают на периферии за мгновение до того, как спины ласково касается тёплая ладонь. От неё словно гребни пенящихся волн расходятся по коже, невидимые никому, кроме Намджуна.
Высвобождаясь из своих мыслей, он оборачивается ей навстречу и оплетает руку Чимина своей. Подушечки лёгших в его пальцев касаются постилающегося на ладони шрама, прежде чем парень подаётся ближе и зарывается лицом в его оплетённую чёрным драконом грудь.
— Пойдём в кровать.
Голос совсем тихий, с трудом уловимый для самого мужчины, не говоря о динамиках телефона. Он прячется в покрытой чешуйчатыми рисунками коже, которой Чимин касается поцелуем, прежде чем потянуть Намджуна в сторону спальни. Мурашки на его голых руках кричат о том, чтобы вернуться в теплоту постели и обрести в ней быстротечный покой.
Губы касаются виска Чимина, прежде чем он вновь подносит телефон к уху, перекрывая динамик ладонью.
— Спокойной ночи, Джин.
Метнувшиеся к нему глаза парня преломляются осознанием, вытолкнувшим мягкую поволоку свойственного измотанному телу сна. Намджун привлекает его к себе до того, как Чимин может высвободить руку из его, и кладёт трубку, так и не дождавшись ответа на своё прощанье. Он не хочет ни минуты больше тревожить покров ночи тенями, что поджидают его за этим порогом.
О которых он осторожно, но решительно уточнившим глазам минувшим вечером рассказал. Обо всём. От и до.
Сокджин долгое мгновение смотрит на экран, на котором только успел погаснуть завершившийся телефонный звонок. Его в кои-то веки оставили одного, без шума раздражающе громкого дыхания за спиной и надоедливых вопросов, ответы на которые были до глупости очевидны. Он не знал покоя с приземления самолёта, вылетевшего прошлой ночью в место, где не бывал очень давно.
В этом здании, этом кабинете, уж подавно.
Лицо за лицом сменились перед его глазами, перед которыми под вечер уже начало рябить. Встреча с Юнги поджидала его с прибытия в Токио, но Сокджин вырвался на неё только сейчас. Он был слишком занят осмотром, чтобы уделить внимание тому, как их доверенный в этой стране не явился встретить его с борта самолёта.
Хосок бы несомненно зацепился за это, не спустив негостеприимность с рук, но его здесь нет. Сокджин оставил его в Сеуле, поскольку положиться на одного Намджуна больше не мог. Приоритеты того в последние месяцы оставляли вопросы, даже если мужчина их пока не задал.
У него нет желания мутить воду, и без того разведённую впрыснутым в неё чернильным ядом притаившихся в ожидании раздрая между ними гадюк.
Убрав телефон во внутренний карман пиджака, Сокджин обегает взглядом выполненную в тонах слоновой кости приёмную. Она напоминает вырезку из древней книги, такая же старинная и в то же время бессмертная, как каждый элемент декора в этих стенах. Они просторные, оставляют место свету, который сквозь тучи и густые облака столь редко являлся в стране, именуемой в честь восходящего солнца.
Каждая полка блестит, начищенная до идеала, словно пыль не касалась ни единой поверхности в этом кабинете. Только в памяти Сокджина свежи воспоминания, как сверкающий пол был залит кровью, растёкшейся от ведущих к столу ступеней до самого порога.
У Тэхёна, которого он тогда застал в этих стенах, блестели глаза. Это был не адреналиновый блеск, не искры забавы или незнакомого, призрачного счастья.
Это была мания.
К девятнадцати годам он уже убивал, и немало, но никогда — с таким личным мотивом.
Первая любовь вскружила голову так, что сказалась не только лишь на тогда ещё не огранённом сдержанностью и холодной головой Тэхёне. Спутаться с замужней женщиной, да ещё и супругой их единственного союзника на чужеродной территории, было самым пагубным выбором в их жизнях.
Да, после убийства её мужа они смогли подмять его людей под себя и с тех пор пожинают плоды контроля над всем японским товарооборотом. С падением клана за ним остались искавшие пристани и подчинения люди, не желавшие терять прикорм, и пара заполненных до краёв банковских сейфов.
И мальчик, чьих родителей забрал тот, кто его же теперь оберегал.
Сокджин больше не задаётся вопросом, стоило ли оно того. Раздражение, бессильное и вязкое, испытанное им в момент столкновения с убившим главу якудза Тэхёном, давно вывелось из мыслей. Теперь он знает наверняка — стоило. Каждой пролитой капли чужеродной крови.
Ноги восходят по тем самым ступеням, что помнят россыпь багряных всплесков их некогда союзника, и останавливаются у окна, выходящего на город. Он никогда не влёк его в свои путы, как бы ни тянули сюда деньги и кровь. Не чужая, своя. Та самая, которую гонит по венам сердце, невосприимчивое к укрывшемуся в узких переулках шуму и блеску оружия, с которым сторожат дверь за его спиной.
Глаза Сокджина щурятся, сканируя крыши многочисленных домов. Токийский залив виднеется на горизонте, чёрным непроглядным пятном раскинувшийся под ночным небосклоном. За ним — клочок земли и затем пустота. С два десятка тысяч километров океана, где человеку нет места. Где снуют лишь корабли, закалённые против свирепых волн и шторма, зачастую прокрадывавшегося к стране, собой закрывшей континент от бесконечной воды.
Здесь, на краю света, он чувствует спокойствие. Сокджин знает, что теперь занавес по ту сторону океана для него раскрыт и не захлопнется до тех пор, пока он дышит. Они позаботились об этом. Первое торговое судно, отбывающее из шанхайского порта в считанные часы, станет одним из многих, раз и навсегда утвердивших их неприкосновенность.
— Красиво, правда?
Голос Юнги нарушает благосклонную тишину. Сокджин на мгновение закрывает глаза и вслушивается в молчание, дарованное им на вопрос, прежде чем обернуться к прошедшему в кабинет мужчине.
В руках того два стакана и бутылка, янтарный оттенок содержимого которой искупляет надломленное его появлением одиночество.
— Ничего, что я не видел ранее, — отвечает он, когда спускается навстречу остановившемуся у стола Юнги.
Тот хмыкает, непотревоженный равнодушным ответом.
— Красота в глазах смотрящего, — возражение в пожатии плечами. — Она есть даже в обыденном. Мы просто слишком привыкаем, чтобы продолжать её замечать.
Глаза прослеживают лёд, который Юнги надламывает щипцами, прежде чем переложить его в стаканы. Узор на них мелкими бликами отражает вздымающегося из гор в небо дракона, проглядывающего сквозь бледные узловатые пальцы.
Сокджин задерживается на лице, обрамлённом чёрными прямыми прядями. Оно безмятежно, и это подкупает. В людях вокруг он привык видеть жадность, нетерпение или же чёрствость.
— Красота поверхностна. Я ценю сущность.
Юнги подцепляет с блюдца свой стакан и встречает сведённый к нему взгляд мужчины, когда поднимает виски в тосте. В уголках его глаз играют едва уловимые морщинки, вызванные лёгким прищуром.
— Какая удача, что ею можем похвастаться мы оба.
Телефон во внутреннем кармане пиджака вибрирует, отвлекая от первого глотка выдержанного виски. Сокджин лёгким движением руки достаёт его и, пробежавшись взглядом по уведомлению, удовлетворённо хмыкает.
Отправка состоялась.
Его бровь поднимается, край губ изгибается в усмешке. Взгляд Юнги следом поднимается с телефона к лицу Сокджина, когда тот гасит экран и перехватывает стакан, которым встречает каёмку чужого в ответном тосте.
— Я хочу поблагодарить тебя, — отставив виски в сторону, он встречает мельком исказившийся удивлением взгляд. — Я не говорил этого прежде, но я ценю то, что ты делаешь.
Юнги делает ещё один глоток и тянет уголок рта в улыбке. Её можно было бы счесть красивой, но отнюдь не привычной.
Сокджин видит её вблизи впервые и потому принимает как должное.
— Я благодарю тот день, когда Тэхён привёл меня сюда, — отвечает ему Юнги затяжное мгновение спустя. Его взгляд смещается за спину мужчины, на бушующий жизнью даже в ночи город. — Без вас ничего из этого не было бы возможно.
Улыбка топится на дне хрустального стакана. Он надёжно ощущается в руках наследием, присвоенным ими себе же в несколько верных движений фигуры по шахматной доске.
Сокджин никогда не любил шахматы, но любил побеждать. Он оборачивается к окну следом и устремляет взгляд на беспросветный горизонт, искажённый тысячами пик домов.
Эта победа, с привкусом дорогого виски, ощущается особенно сладко.
***
Предвкушение перед ежегодным концертом полнилось в Чонгуке с мгновения, когда он со звоном будильника распахнул глаза. Телефон гудел от бесчисленных сообщений, уточняющих формации, вносящих последние изменения в график и постановку декораций на сцене. Это казалось таким привычным и искомым, словно так было всегда. Словно последние пять лет его жизни были паузой или же плохо срежиссированной перебивкой фильма, прежде чем вернуть сюжетную линию в былое, пышущее красками русло. Зеркало в ванной комнате покрыто паром, шлейфом осевшим и на обнажённых плечах. Чонгук всматривается в своё отражение и смахивает с виска каплю воды, стёкшую с вымытых перед укладкой волос. Совсем скоро сценический грим скроет его черты, влажные пряди улягутся в отливающие блеском волны. Чонгук постарался выспаться, насколько это было возможно, чтобы выложиться на полную в каждом номере. Выглядеть соответствующе слову, расписавшему себя поверх его кожи в последние месяцы выступлений в кабаре — фаворит. Вглядываясь в свои же глаза, Чонгук испытывает большее спокойствие перед выходом на сцену, чем за очень долгое время. Ноги пересчитывают бесконечную плитку, по которой он ступает, набросив на тело первые из попавшихся под руку вещей. Юноша теряется с мыслях, кружащихся вокруг предстоящих выступлений, и потому не слышит голосов из гостиной, пока не застывает в проходе к ней. В квартире он не один — двое мужчин стоят у порога, переговариваясь о чём-то, что не позволяет услышать разделяющее их расстояние. Вдоль гостиной же рассыпаны обвязанные лентами белые лилии. Столько, что часа не хватит, чтобы пересчитать. Нежданные гости замечают Чонгука только после того, как один из них усмехается и обегает взглядом панорамные окна, прежде чем остановиться на замершем в дверях Чонгуке. Будто по щелчку пальца его глаза уходят в пол, а расслабленно расправленные было плечи натягиваются. — Добрый вечер, — невольно, на автопилоте срывается с тревожно улыбнувшихся губ юноши. Второй мужчина так и не встречает не ожидавший компании взгляд, но они оба спешат опуститься в поклоне. Не шеей — поясницей. Чонгук переминается с ноги на ногу, сильнее стягивая полы кофты на своих плечах, и пробегается взглядом по освещённой огнями гостиной. Глаза поднявшихся из поклона мужчин так и остаются устремлены в пол, который разделяет их. Голос подаёт лишь тот, что ухмылялся прежде, без тени былой усмешки. — Машина ждёт Вас внизу. Губы Чонгука искажаются в вежливой, но уже не такой зажавшейся полуулыбке. — Спасибо. Я скоро спущусь. Мужчина опускается в прощальном поклоне, так и не встретив его взгляд, и удаляется в сторону ведущих к лифту дверей. То же, не теряя времени, делает второй, за всё это время так и не взглянувший на Чонгука. Это бы напрягло, если бы он не успел привыкнуть к такому за последние несколько дней. За время пребывания здесь Чонгук едва ли пересёкся с кем-либо. Никто из персонала не встречал его взгляд, лишь опускаясь в приветственных и прощальных поклонах, прежде чем скрыться с его глаз. Попытки заговорить оборачивались крахом и безучастностью, что являлась в застигнутых врасплох глазах, прежде чем те уходили в сторону и оставляли его так же, как оставил в этих стенах Тэхён. Чонгук выдыхает и подходит к благоухающим букетам лилий, расставленным вдоль занявшей гостиную мебели. Записка мелькает в том, что был оставлен с самого края. Пальцы поддевают её и раскрывают, являя свету выведенный чернилами курсив. «Прекрасной премьеры, лебедь». Чонгук сжимает бумагу в руках и на мгновение зажмуривается, прежде чем обернуться к застеленным полупрозрачными шторами окнам. Мысли о концерте позволяли отвлечься от реальности, в которой он невольно обнаружил себя в последние дни. Находиться здесь, с десяток этажей выше места, где он так и не почувствовал себя как дома, отчего-то спокойнее. Ему не хватает одного. Хозяина этажа, который оставил ему ключи и исчез со всех радаров. Ночи с возвращения из пригорода Чонгук провёл здесь, у Тэхёна. Только самого мужчины с ним не было. Он ограничился коротким сообщением, известившим о своём отбытии, без объяснений и каких-либо причин. Вещи Чонгука уже были перевезены, и он не пожелал устраивать шоу с демонстрацией, вернув их на свой этаж и заблокировав телефон, чтобы до него не могли добраться. Может, тогда Тэхён вновь бы объявился на пороге места, в котором он себя запрятал, и тогда юноша мог бы предъявить ему спровоцированную им же причину. Это казалось по-детски глупо, но он хотел бы злиться на Тэхёна за это. Рациональная же его сторона твердила о том, что у такого исчезновения должна была быть резонная причина, которую Чонгук подобрать, как бы он ни пытался, не мог. Заполонившие всю гостиную цветы — тому ни капли не оправдание. Возможно, дело в том, что он так и не ответил Тэхёну. Не на вопрос, а утверждение — быть с ним. Увековечить то, что всё это время металось между ними, рикошетя от откровенных, шагавших по самой грани слов и взглядов, кричавших о том, что Чонгук не мог обличить в слова. Он попросту не знал, как выразить свои чувства. Чонгук знал только, что ему страшно. И чувствовал, что от него что-то скрывают. С самого начала скрывали, но особенно сейчас. Возможно, Тэхёну он наскучил. Оторвав взгляд от окна, Чонгук встряхивает головой и подавляет эти ненужные, отдающие абсурдом мысли. Его запутавшиеся чувства не могли препятствовать выступлению. Многолетний опыт нахождения на сцене не позволил бы им показаться на лице, что бы ни томилось у него внутри. Он может перетерпеть одну ночь. Как только закончится концерт, он наберёт Тэхёна и попросит об ответах, как бы сильно ни страшился услышать не то. Красота белоснежных бутонов, которых он осторожно касается подушечками пальцев, этот ответ заменить не может, как бы ни смущал подобный жест. Чонгук окончательно губит в себе неуместные в этот вечер мысли и, отложив записку на кухонный остров, цепляет из ближайшего букета белую лилию, прежде чем спуститься к вызванной для него машине. В преддверии открытия «Дракона» он испытывает привычный трепет, свойственный важной ночи. Стоит Чонгуку переступить порог кабаре, как его вовлекают в репетицию, не позволяя даже толком настроиться. Люди вокруг охвачены суматохой, наушник в ухе разражается музыкой открывающего номера, пока под его одеждой продевают провод гарнитуры. Чонгук подставляет лицо сценическому свету и занимает стартовую позицию, мельком оглядываясь в поиске своей партнерши. Чеён проскальзывает на сцену, параллельно поправляя микрофон, и успевает положить руку в его за мгновение до того, как начинается танец. Распевка отвлекает от волнения и всего остального, что будоражило сердце в последние дни, но осталось за дверью кабаре, стоило Чонгуку пройти в неё. Хэвон исправляет пару движений у других пар, критично наблюдая за ними из зала, но всё же отпускает их переодеться к выходу на сцену, когда подводит к концу прогон закрывающего номера. Гримёрная комната встречает мимолётной тишиной. Это становится маленьким, но таким нужным благословением, что позволяет прочистить голову и сконцентрироваться на предстоящих выступлениях. Присевший за столик рядом Чимин перетягивает его внимание на себя, пока Чонгук расправляется с укладкой и вслушивается в голос друга, рассказывающего о финальных штрихах своего переезда. Они не так много виделись в последнее время, и это служит утешением. Его не рушат даже остальные артисты, когда наполняют гримёрку и теряются в очертаниях снующего мимо контролируемого хаоса, принимаясь готовиться к первому выступлению. Стрелка на часах стремительно близится к девяти, когда «Дракон» должен будет открыть свои двери. Чонгук упускает счёт минут и потому не замечает, как другие покидают гримёрную и устремляются к закулисью, готовые выйти под звуки предвкушающих ночь аплодисментов. Полупрозрачная рубашка с вшитыми узорами садится на плечах, вдоль которых обвивается кружево. Покосившись на время, юноша осторожно застёгивает пуговицы у рюшевого горла и поправляет микрофон, чей провод спрятался за уложенными волосами. Вырывает его из припозднившихся сборов скрип двери и голос, окликнувший по имени. — Чонгук? Он пересекается глазами с Чеён, остановившейся в дверях гримёрки. Она уже одета в платье и меховую накидку, в которых должна выйти на сцену с открытием кабаре. Усеянная жемчугом шляпка привлекает рассеянный взгляд, прежде чем Чонгук возвращает его на своё отражение и вопросительно хмыкает. — Хэвон зовёт тебя, — поясняет девушка, на мгновение оборачиваясь в коридор и всё так же удерживая дверь открытой. Чонгук хмурится и, оттолкнувшись от зеркала, оборачивается к ней корпусом, пока заправляет рубашку в сценические брюки. — Что? Почему? — Со звуком какие-то проблемы. Переминаясь с ноги на ногу, Чеён пожимает обнажённым шубой плечом. Её глаза устремлены на носки туфель, в которых ей предстоит выступать, как будто не чувствуя его растерянное внимание. Чонгук невольно замирает, сведя брови к переносице, и прослеживает её одёрнувшие дверную ручку пальцы. Прежде перед концертами Чеён была полна решимости. Пока остальные артисты толпились за кулисами, расхаживая из стороны в сторону и разминая затекающие от нервного волнения мышцы, она стояла, устремив решительный, непоколебимый взгляд на сцену. Её уверенность была заразительна, передавалась и Чонгуку, которому перед выходом из-за кулис был привычен мандраж. Это чувство было не искоренить, но переживал он не из-за того, что мог облажаться, потерять равновесие или неверно приземлиться из прыжка. Он переживал, что не сможет зацепить зрителей, которые после завершения концерта решили бы никогда больше не лицезреть балет. В Чонгуке всё ещё осталось это чувство. Вдохновлять ему было некого, ведь в кабаре шли не за этим. Оболочка многим была важнее и смысла, заложенного в каждую из постановок. Ценителей среди них можно было сосчитать по пальцам. Он всё равно продолжал выступать так, словно всякий выход на сцену мог стать для него последним. Однако Чеён, кажется, полна столь непривычного прошлой ей волнения. Затяжное мгновение он не сводит с неё взгляда. Должно быть, она замечает его растерянность и потому встряхивает головой, отчего блондинистые кудри слегка растрёпываются, являя подчёркнутое румянами лицо. Она всё равно кажется бледной. Чонгук прочищает горло и одёргивает рубашку, прежде чем вернуть своё внимание к зеркалу. — Сейчас подойду. С короткой улыбкой и брошенным напоследок кивком Чеён исчезает за дверью. Оставшийся наедине Чонгук осматривает свой костюм и cклоняется, когда поднимается из-за стола. В стремлении одёрнуть штанину брюк он случайно задевает обвившую щиколотку цепочку. Касание до драгоценных камней вынуждает замереть с устремившимся к ним взглядом, отливающим бликами горящих лампочек. Отчего-то на губы лезет улыбка, когда Чонгук пробегается подушечками пальцев по прохладе металла. Украшение напоминает о том, чего он столь необъяснимо оказался лишён. Его едва уловимый вес всё же компенсирует глаза, которые юноша хотел бы ощутить, когда взойдёт этой ночью на сцену «Дракона». Одёрнув брюки, он убирает волосы из лица и роняет взгляд на оставленную им на туалетном столике лилию, прежде чем покинуть гримёрную. В коридоре непривычно тихо, пусть мелодия одного из номеров и доносится с другого его конца, там, где за дверью укрылась сцена. Никто не попадает в поле зрения, когда Чонгук проходит вдоль затемнённых сцен, проверяя, все ли провода подключены к закреплённой на пояснице гарнитуре. В наушнике прекрасно слышен его голос, когда он прокашливается в прикреплённый к уху микрофон, но, возможно, проблема обнаружится при подключении к колонкам. Закулисье также встречает пустотой. Чонгук хмурится и оглядывается по сторонам в попытке выцепить хоть кого-то, пока не слышит голоса, раздающиеся со стороны зала. До открытия кабаре осталось ещё полчаса. Зрителей не могли запустить так рано. Осторожными шагами он подходит к кулисам, что всё ещё не разошлись в стороны, являя украшенную роскошными декорациями сцену. Голоса становятся громче, перекликаются незнакомыми ему тонами. Вслушиваясь в заглушено разбрасываемые слова, Чонгук как можно тише ступает на сценических каблуках к самому краю сцены и замирает, не решаясь выглянуть в зал. Холодный металл упирается ему в загривок вместе с щелчком снятого предохранителя до того, как он может осторожно заглянуть за кулисы. — Шевели ногами, если не хочешь, чтобы я размазал твои мозги по этой сцене. Чонгук закрывает глаза, затаив сбившееся дыхание. Пистолет давит на шею, туда, где вдоль неё продет провод гарнитуры. Грубый незнакомый голос холодит тело вместе с дулом, которое надавливает ему в загривок, побуждая пойти на поводу у промолвленной на ухо угрозы. Прожекторы на мгновение ослепляют, когда он ступает на ведущую со сцены лестницу. Сквозь рассыпавшиеся в уголках глаз блики Чонгук щурится и обегает взглядом зрительский зал. Обрамлённые бархатными диванами столики пустеют, но в стенах кабаре отнюдь не пусто. Пистолет всё ещё упирается ему в шею и сбивает расшатанные мысли, цепляющиеся за поток незнакомых лиц, окруживших те, кого Чонгук знает слишком хорошо — его коллектив. Глаза моментально находят среди них Чимина, со связанными предплечьями и запястьями, прижатыми к груди. Чонгук не успевает и подумать о том, чтобы податься к нему. Дуло надавливает на его шею, подталкивая сделать ещё один шаг и тем самым привлечь внимание того, кто не попался на глаза сразу. Броская синяя рубашка с рассыпанными по ней звёздами, скрытая белым костюмом, притягивает взгляд, но застывает тот не на этом. Татуировка вдоль жилистой шеи, скрытая россыпью волос, охватывает глаза осознанием. Чонгук не пятится, поскольку понимает, что это бессмысленно, — пистолет всё ещё направлен ему в затылок, — и встречает обернувшийся к нему взор мужчины, который расплывается в улыбке при виде него. — Я так понимаю, ты — Чонгук? Он не отзывается, удерживая опознавшие его глаза. Растревоженный всхлип раздаётся со стороны, где скучковались у барной стойки связанные артисты. — Чего ты молчишь? — дрожаще окликает Ёджон, дёрнув стёртым о верёвки плечом. — Не видишь, что они вооружены? Чонгук встречает её глаза, испуганные и раздражённые. Подводка артистки размазалась, собрав с уголков глаз и скул распылённые по коже блёстки. Она заламывает подкрашенные брови и фыркает, наплевав на попытки Суджин и остальных шикнуть на его непоколебимый голос. — Это он, — подтверждает Ёджон, когда оборачивается к обронившему взгляд на неё мужчине. Чонгук пользуется отвлечением внимания того на девушку, чтобы снова оглянуться на Чимина. В голове дикой пульсацией разносится один лишь резонный вопрос, беззвучным растерянным криком показываясь в чёрной радужке. Где Намджун? Слабое, дёрганное движение головой, сжавшиеся столь же растерянно и осаждённо губы. Они сами по себе. Вернувшиеся к нему глаза обжигают, не оставляя выбора, кроме как встретить их вновь. В сузившихся зрачках — неприкрытый интерес, разбавленный прищуром. Мужчина держится расслабленно, и с два десятка людей, охвативших всех зрительский зал, этому опора. Чонгук не смотрит на них, ощущая, как неистово колотится в груди его сердце. Он думает только о том, что ему затылок всё ещё направлен пистолет, как и о словах, подхваченных им в ночь, подобную этой. В которую он впервые распробовал привкус безошибочного, настолько приблизившего его к смерти адреналина. — Если ты не такой глупый, чтобы просто вломиться сюда, ты должен был знать, что всё здание оснащено взрывчаткой, — тихо выговаривает Чонгук, не сводя глаз с лица мужчины. — Как раз на случай захвата. На его слова задирают бровь. Мгновение буравящего, пустого зрительного контакта, и незнакомец разражается усмешкой, упивающейся и довольной. — Он не сделает ничего, пока здесь ты. Его ухмылка вспарывает хлипкие заслонки твёрдости, которую Чонгук старается в себе удержать. Пальцы рук дёргаются в бессильном желании сжаться в кулаки, но он сдерживается и бросает быстрый взгляд туда, где согнали вооружённые люди его коллектив. Среди них сгорбилась и Хэвон, в тонкую полоску сжавшая напряжённые губы. Её взгляд из всех остальных ощущается особенно сильно, пробираясь под охваченную холодом кожу. Cо стороны сцены вдруг раздаются шаги, стуком высоких каблуков нарушив затянувшееся молчание. Чонгук замечает, как смещается внимание человека в белом к кому-то за его спиной, но не может обернуться из-за упирающегося ему в загривок оружия. Ему остаётся лишь вслушиваться в приближающиеся шаги, пока проблеск блондинистых волос Чеён не попадает в поле его зрения. Инстинктивно Чонгук хочет остановить её, не подпустив к мужчине, но застывает, когда девушка проходит мимо, словно не замечая ничего вокруг — ни вооружённых людей, ни связанных артистов. Всё тело леденеет, вплоть до замершего сердца, прежде чем то начинает колотиться пуще прежнего. Юноша прослеживает то, как Чеён передаёт незнакомцу сумку, напоминающую чемодан, и позволяет привлечь себя ближе, подавшись навстречу проскользнувшей под её шубу руке. — Спасибо, милая. Мужчина улыбается ей и топит эту улыбку в виске девушки. Чонгук пробует встретить её глаза, но проваливается в этом стремлении, как и в контроле над своим дыханием. В гортани сдавливает, но ни звука не покидает горло. Ему кажется, что на грудь взвалился неподъемный камень, из-за которого становится невыносимо дышать. — Сворачиваемся, — окликает мужчина, стоит ему заглянуть в обрамлённый позолоченной каёмкой чемодан и удовлетворённо хмыкнуть. Те, что караулили у входа, распахивают двери, у которых мелькают окровавленные тела. Испуганные, полные сопротивления и отторжения крики вспарывают слух, но сквозь всполошенную тревогой и непониманием суматоху Чонгук слышит голос, обращённый к людям подле него. — Заберите его. Он не успевает воспротивиться. Дуло пистолета исчезает с кожи, и на смену ему приходит мешок, подавивший крик следом за обившейся вокруг шеи верёвкой. Руки Чонгука заламывают за спину, толкнув вперёд с такой силой, что если бы не хватка на его плечах, то он бы непременно оступился. Перекрикивающиеся голоса и суматошные шаги дезориентируют, но перед глазами застывает одно: Чеён, что на поводу у потянувшей её к выходу руки следует за обличённой в белый пиджак спиной.***
— Какого чёрта? Хосок подрывается с кресла, стоит Сокджину пройти в кабинет, с толчка распахнув двери. Разъярённый взгляд взлетает к нему, встречая выверенный, но такой же тёмный и отравленный напряжением вошедшего мужчины. Сокджин сбрасывает пиджак на спинку кресла и отталкивает его в сторону, не вздрагивая от столкновения спинки с мраморным полом. Его рука тянется к стационарному телефону и нажимает на излюбленную кнопку, что соединяет с местом, куда он лишь изредка звонит первым. Гудки прознают слух, заострённый из-за бушующей в висках крови. Пять гудков, десять... Никто не берёт трубку. Сокджин сбрасывает звонок и нажимает на кнопку вновь, поднося к уху телефон. Хосок останавливается по другую сторону стола, убрав руки в карманы брюк. Тёмная ткань натягивается, выдавая сжатые кулаки, но взгляд Сокджина не задерживается на этом. Он вглядывается в узоры на массивном столе и в последний момент подавляет желание приложить телефон об дерево, когда не получает ответа от Синего дома. Входящий звонок по другой линии прерывает пустые гудки до того, как он бросает трубку. Сокджин не поднимает глаз к Хосоку, замершему при раздавшейся трели нового входящего. Определитель не высвечивает, кто звонит, но он догадывается сам, сбрасывая исходящий и принимая надорвавший тишину звонок. — Чего ты хочешь? Его голос холоден, несмотря на раскалённый жар гнева, ворочающегося под кожей. По ту сторону телефона на его вопрос усмехаются, не растрачиваясь на формальности. — Конкретно сейчас? Я бы не отказался от стейка. Не ел с самого утра, были дела поважнее, — будничный тон выводит из себя, как и последовавший за ним наигранно опомнившийся цок. — Хотя, кому я рассказываю. Ты и без того знаешь, чем я был занят. Сокджин напрягает челюсть, ближе прижимая к уху телефон. — Я задал тебе вопрос. — Ты слишком большого о себе мнения, Сокджин-и, — снисходительно смеётся Юнхо. — Я не буду разговаривать с шавкой на побегушках. Двери кабинета по ту его сторону раскрываются, пропуская внутрь прибывшего Намджуна. Он собирается подать голос, но замолкает, когда замечает говорящего по телефону брата. Выражение лица старшего, ледяное и метающее молнии, говорит само за себя. Хосок оборачивается навстречу мужчине, и они переглядываются, в то время как Сокджин прикрывает веки и выдыхает, стискивая зубы. — За нас отвечаю я. Тебе это известно. Юнхо усмехается снова, на этот раз — громче и раскатистей. Звук надрывает натянутые струны нервов, по которым и без того прошлись опасно безрассудное количество раз. — Дай знать, когда он соизволит выйти на связь, — тянет мужчина. — Я буду ждать. Сокджин не успевает отстранить трубку от уха, как из той раздаются прервавшиеся гудки сброшенного звонка. Перехватив телефон, он стискивает пластик в руке и не дожидается вопрошающих голосов Намджуна и Хосока, когда швыряет его в стену. Громкий звук удара разносится по кабинету, но никто из охраны не врывается сквозь двери в стремлении проверить, всё ли в порядке. Ничего не в порядке. Камеры в кабаре потеряли сигнал задолго до того, как машины окружили здание, охватив всю улицу. Значит, это было сделано изнутри. Сокджин сорвался сюда, стоило колёсам вернувшегося домой самолёта коснуться земли. Они воспользовались брешью, оставленной в самом очевидном месте из самонадеянности, ослепившей успешной кульминацией многолетнего плана. В «Драконе» были слишком погружены в предстоящий концерт, а его не было в стране. Как не было на месте и Тэхёна. Намджун отлучился проконтролировать очередной груз, отбывавший этой ночью на материк. Этого получаса было достаточно, чтобы воспользоваться незащищённостью кабаре. Он так и не отдал команду подорвать здание. Сокджин его и не попросил. Уже было поздно. — Я говорил ему не соваться, — одними губами произносит мужчина, буравя взглядом стену, у которой ошмётками осел разбитый телефон. Намджун толкает язык в щёку, когда подходит вплотную к столу. — Они бы всё равно довели до того, что отсидеться бы не вышло, — он прочищает горло, смотря на старшего с осторожностью, которая служит фальшивым фасадом спокойствия. — У нас были красные линии. Хосок мимолётно встречает его взгляд, едва уловимо кивая в молчаливом согласии, прежде чем обернуться к склонившемуся над столом Сокджину. Тот ничего не говорит на очевидный довод и тянется за своим телефоном взамен стационарного, разлетевшегося на куски. Личный номер, ведущий в сердцевину Синего дома. Сокджин набирает его и оставляет телефон на столе, всматриваясь в экран в ожидании отсчёта секунд с мгновения, когда возьмут трубку. Затянувшаяся минута кажется вечностью, пока звонок не сбрасывается, автоматически нажимая на красную кнопку. Свесив голову, он делает глубокий вдох и выпускает его сквозь зубы до проступивших у скул желвак. Отдалённые шаги прорываются сквозь лязг взбеленившихся мыслей, бьющихся о стенки черепа и множась каждый раз, когда встречаются друг с другом. Хосок встречает вошедшего и внимает его словам, в то время как Намджун подходит ближе и блокирует экран телефона, который выкинуло из не дождавшегося ответа звонка. С задержкой Сокджин встречает устремлённый на него взгляд. Он не ищет ответов на вопросы, которые не нужно озвучивать, в смотрящих в ответ глазах. Они всегда понимали друг друга с одного лишь взгляда. Намджун отстраняется, сглотнув по горлу, и сжимает выпустившую телефон руку в кулаки, до проступивших на тыльной стороне ладони вен. Сокджин знает, что среди брошенных в кабаре после захвата артистов не было того, с кем его брата связывали отнюдь не рабочие отношения. Больше, чем раздражение от нападения, мелькает в родных ему глазах. В них плещется злость, возожжённая неподдельной тревогой, как бы ни пытался Намджун укрыть её от человека, который знает его как свои пять пальцев. Он не говорит ничего, не ковыряет и без того кровоточащую рану чужого пока ещё сдерживаемого волнения. Внимание переходит с напряжения брата на Хосока, когда тот наконец отсылает вошедшего к ним мужчину и возвращается к столу, держа в руках переданные ему бумаги. — Мы отследили их. Сокджин принимает карту с выведенными координатами и снимки с камер, вычислившие номера машин. Они сменили авто, стоило им пересечь реку, но это не помогло. Пробежавшись по бумагам взглядом, он передаёт их Намджуну и встречает его наполнившейся готовностью взгляд своим, в котором читается одно. Найди его. Решительные шаги проходятся по полу, рассекая протяжённый кабинет. Поджидающие у двери люди устремляются за Намджуном, которому по маху руки выдают заготовленное оружие. Обзор на его расправленные плечи перекрывает тёмное дерево, захлопнувшееся с резонирующим вплоть до подошвы стуком. Сокджин прислоняется спиной к заполненной книгами полке и вжимается в неё затылком, возведя глаза вверх. Хосок не говорит ничего, долгое мгновение не сводя с него выжидающего, сдержанного взгляда. Мужчина не встречает его, вглядываясь в россыпь зеркал вдоль потолка. Дыхание возобновляется в лёгких, раздавшихся в глотке кислорода, наполненного воспылавшей страстью отмщения. Глаза в отражении над головой находят ошмётки последней нити, соединявшей чешуйчатый хвост с синей черепичной крышей, выбравшей не ту сторону. — Иди за ним, — негромко обращается Сокджин к мужчине, задержавшемуся по ту сторону стола. — А как же ты? Он опускает голову и встречает напряжённый, колеблющийся взгляд. — Твоё место за дулом, Хо, — напоминает Сокджин. — Не у меня под боком. Они удерживают зрительный контакт, но Хосок ломается первым. Скривив губы, он тянется к спрятанной у талии кобуре и достаёт пистолет, подаренный ему мужчиной. На крючке сверкают инициалы, выгравированные золотом. Увидеть их может лишь тот, на кого направлено карающее оружие, за мгновение до своей смерти. Сокджин улавливает в покинувшем его взгляде убийственную целеустремлённость, которая давно пленила его, сделав заложником опасно сверкающих глаз. Они единственным якорем утягивают на дно его ярость, плещущуюся гибельно близко к преступленному чужой ногой берегу, когда за спиной Хосока закрывается дверь.***
Чонгуку кажется, что проходит вечность, прежде чем шум вокруг него стихает. Скрежет автомобильных колёс, переклички, насмехающиеся голоса и грубая хватка, тащившая в неизвестном направлении — всё это обрывается в миг, стоит его спине встретиться со стеной. Он всё ещё ничего не видит, даже не может определить, светло ли вокруг, из-за плотности обвязанной на голове ткани, пока верёвка на его шее не ослабевает. Сам же мешок остаётся на месте, как и пластиковые затяжки на запястьях, когда Чонгука отпускают на землю с небрежным толчком подобно марионетке, ведомой чужеродными ему руками. — Выберешься сам, — бросает голос того же, кто вывел его из-за кулис в кабаре. Удаляющиеся шаги разносятся по стенам с таким эхом, что наводят на мысль, что оставили Чонгука в немаленькой комнате. Он вслушивается во всякий звук и вздрагивает, когда в отдалении закрывается дверь. За ней следует щелчок замка, затем ещё одного, прежде чем наступает полная тишина. Чонгук сжимает пальцы и пробует дёрнуть руками, чтобы вызволить себя из пластиковых завязок. Те болезненно натирают и давят на запястья, но он умудряется поддеть обернувшуюся вокруг шеи верёвку и, не медля, стягивает с головы мешок. Ударивший в лицо свет ослепляет, дезориентируя и без того потерянного в незнакомом ему пространстве Чонгука. Мгновение он промаргивается и встряхивает головой, прежде чем приоткрыть сощуренные глаза. Запястья ноют, сдавленные красными линиями, что оставили на коже ребристые затяжки. Поджав руки к груди, он настороженно сканирует комнату, в которой очутился. Она напоминает номер в отеле, но окна по другую её сторону напрочь закрыты. С них не свисают шторы, но стёкла словно закрашены черным, не пропускающим внутрь ни капли солнечного света. За окном должен быть поздний вечер, уже прокравшийся теменью по небосклону. Чонгук не позволил себе отключиться, когда его усадили в машину и вывезли из кабаре, но он уверен в том, что прошло не больше часа. Он даже представить не может, где находится. Вывезли ли его за пределы города или на другой его конец, по ту сторону реки Ханган. В последние месяцы он почти не бывал на северном побережье, не с тех пор, как стал жить сам по себе. Кое-как опёршись связанными руками о пол, Чонгук приподнимается и настороженно обходит номер, вглядываясь в углы и полки в поисках чего-то, напоминающего камеры или острые предметы, которыми можно было бы высвободить руки. На поиски сквозь затаившееся дыхание и осторожную поступь уходит несколько минут, но ничего не попадается ни глаза. Ни признаков слежки за комнатой, в которую его швырнули, заперев дверь на замок, ни того, чем Чонгук мог бы вспороть завязки и вызволить из них болезненно стёртые запястья. В номере нет даже зеркал, которые можно было бы разбить и освободить себя остриём осколка. Чонгук останавливается среди узорчатых стен и вслушивается в клокот своего сердца, стирающегося о сжавшуюся грудную клетку. В абсолютной тишине номера не остаётся ничего, чем можно было бы заглушить прежде перекрытые гамом мысли. Невольно они возвращаются к мужчине, ворвавшемся в кабаре в компании вооружённых до предела людей. Он явно знает Чонгука, искал именно его. Татуировка на его шее знакома до скрежета зубов, сжавшихся от осознания, кто может быть причастен к проникновению в «Дракон» и его похищению. Под веками жжёт, стоит закрыть глаза и вытолкнуть из головы ставший его клеткой номер. Незнание, где сейчас Чимин и все остальные, кто оказался схвачен вместе с ним, трелью проходится по гудящим вискам. При Чонгуке нет телефона, нет ничего, чем он мог бы воспользоваться, чтобы попытаться связаться хоть с кем-либо. Собственное бессилие возвращает в мгновения, которые он так отчаянно надеялся оставить вместе с домом, из которого сбежал, когда понял, что не может больше стерпеть ни секунды опасения, чем обернётся очередное возвращение брата с попойки. Занесённой рукой или проклятьями, порождёнными ненавистью, на которую Чонгук, как бы ни было ему больно, не мог ответить тем же. Некогда родные стены их семейного очага омрачились руганью и каплями алкоголя, пророненного на запятнанные сигаретным дымом обои. На них даже мелькала кровь, впитавшаяся глубоко в облезшую краску и закравшаяся в половые доски и запылённые углы. Чанмин не грешил физическим насилием, пусть и предпочитал задавливать словами, отравленными желчью и ядом, который регулярно пускал по своей крови. Сверкая иглами прямо у младшего брата на глазах. Теперь, когда Чонгук выкарабкался из-под его влияния, он добрался до него чужими руками, которым продал остатки их разрушенной семьи. Его дрожащий вдох прерывается щелчком замка, раздавшегося за спиной. Мгновение спустя за щелчком следует короткий пик, после которого дверная ручка дёргается, рукоятью опускаясь вниз и пропуская в комнату свет и голоса. — Сиди здесь и помалкивай. Белокурые кудри застилают обзор в проход, прежде чем дверь захлопывается так же внезапно, как и раскрылась. Чеён едва не теряет равновесие от толчка в спину, пропихнувшего её в номер. На ней всё ещё каблуки, в которых девушка должна была взойти на сцену, и её помявшийся, запачканный костюм. Шуба растрепалась и свисает с оголённого лямкой платья плеча, которое Чеён поджимает, когда отворачивается от закрывшейся за ней двери и замечает Чонгука. Комнату снова накрывает тишина. Девушка смотрит на него с волнением, даже если её взгляд не находит отклика в отведённых от порога глазах. Помада её размазалась, отнимая от безупречности выбеленного к выступлению лица. Чонгук не смотрит на неё, когда она нерешительно проходит вглубь комнаты и, сделав прерывистый вдох, присаживается на край кровати. Покрывало шуршит в тишине номера, но и на это юноша не ведёт бровью, скатываясь вниз по стене, к которой его бросили, когда притащили сюда. Ему кажется, что это глупая шутка. Полнящийся дешёвой сатирой номер, в котором он поневоле стал актёром, не разучившим ни одну свою строчку. Минуты молчания наседают на плечи, как и скашивающиеся на него глаза. Чонгук не знает, что сказать, чтобы разбить неловкую, давящую тишину. Ему и нечего говорить, не ей. Взгляд Чеён обжигает его лицо, но сильнее жжёт голос, который она, прочистив горло, подаёт, когда так и не дожидается от него какой-либо реакции. — Помнишь, как Ара наказывала нас, когда мы сильно лажали? Чонгук молчит, лишь стиснув челюсти на имя их балетмейстера. Он не знает, к чему это, но грустная усмешка девушки режет слух, вспарывая давно прижившиеся под кожей раны, которые он ненавидел тревожить. — Она запирала нас в студии и не открывала дверь, пока мы не доводили движение до идеала, — продолжает Чеён и слабо качает головой. На её губах играет вымученная улыбка. — Грёбанный третий арабеск. Её глаза задерживаются на профиле Чонгука, подтянувшего согнутые колени к своей груди. Тот смотрит вперёд, не вглядываясь во что-то конкретное. Отрешённость в глазах, отдающих блеском в тусклом свете, побуждает девушку сцепить пальцы в замок и уронить на них взгляд, в котором мелькает уже не волнение. — Он убил её, — тихо говорит Чеён, теряя вымученную улыбку и в голосе, и в лице. Плечи Чонгука напрягаются, выдавая то, что он вслушивается в произносимое, и в этом она находит опору, чтобы продолжить. — Она ушла из коллектива незадолго после нас, но ему не помешало найти её и убить, просто чтобы сделать мне больно. Голос Чеён дрожит на последнем слове, но она упрямо прокашливается и смаргивает слёзы с упёршихся в выкручиваемые ей пальцы глаз. — Я видела её изуродованное тело. Он вывихнул ей руки, потому что по глупости я рассказала ему о том, как однажды она до синяка ударила меня указкой за сгорбившуюся спину, и облил кислотой, с головы до ног. Я знаю, что это была она, потому что на теле были её украшения. В том числе кольцо, которое мы подарили ей после наших первых гастролей. Чонгук так и не подаёт голос, но уже не из-за злости, порождённой в нём осознанием, что Чеён была пособником во всём этом. В его горле тесно, как и в лёгких, которые надрываются воспоминанием о том, как долго он прятал в дальнем шкафчике балетной студии деньги, которые они с Чеён копили на подарок, порождённый благодарностью за вложенный в них труд. Даже тогда она не позволила себе обнять их, показать свою признательность. Все эти годы с их разлуки в нём теплилась надежда, что когда-нибудь Чонгук наткнётся на неё вновь. Когда будет готов встретиться с ней, самым ярким и значимым воплощением своего балетного прошлого, и найти в её по обыкновению строгом лице улыбку. Благодарность, которую Ара никогда не выражала ни словами, ни жестами одобрения и поддержки. Которую, как оказалось, больше не выразит никогда. Чеён вновь поднимает к нему глаза и, задержав дыхание, приподнимается с края кровати. Каждый шаг отдаётся стуком каблуков по ламинату, но Чонгук не зажимается и не пробует отстраниться, когда она опускается на пол чуть поодаль. Он всё ещё осмысляет пророненные ею слова, не чувствуя даже колыхания воздуха, когда девушка отбрасывает в сторону туфли и упирается головой в ту же стену, что держит Чонгука. Это не единственное, что их объединяет. В тишине номера, в котором их заперли без каких-либо пояснений и ответов, их объединяет скорбь и судьба, надломившая две некогда невинные жизни. — Мой дядя продал меня ему, когда понял, что не сможет расплатиться за долги деньгами, — продолжает Чеён и, свесив голову в бок, расправляет свои угловатые плечи. — Тэхён не рассказывал тебе, кто он? Хотя, наверняка он тебе не рассказывал. Возможно, он даже и не знает сам. Юнхо позаботился о том, чтобы это хранилось в тайне. Комок в горле становится тяжелее игнорировать с каждым именем, которым она бросается, не скупясь на откровения. Чонгук не знает, зачем она рассказывает ему всё это, но ловит себя на том, что не может вытолкнуть её голос из головы, как бы ему ни хотелось сейчас оказаться как можно дальше от неё. — Он сын Кан Даын. Первой леди Кан Даын, — мгновение спустя уточняет девушка, будто это имя не известно каждому в их стране. — Она родила его до брака, ей тогда было всего семнадцать. Эти слова вынуждают напрячься. Чонгуку кажется, что он пропустил ступеньку, пока вслепую спускался по тёмной лестнице, ведущей в отдающий сыростью и губительным смрадом подвал. Ему не дают осмотреться. Подцепив за запястье, влекут ниже, к основанию скрипящей шаткой лестницы, на которую он никогда не хотел ступать. — Её вынудили отказаться от него, но она поддерживала связь с ним, и сейчас они как никогда близки. Она покрывает его и поддерживает во всём, что он делает, чтобы дорваться до власти. Когда она стала первой леди, то думала, что вскарабкалась на самую вершину, но затем она узнала о Кимах, — на этом Чеён безрадостно усмехается. — Теперь она любой ценой хочет свергнуть их руками своего кровожадного бастарда. Их взгляды всё же пересекаются. Чонгук прослеживает то, как она давит на губы улыбку, которая не показывается в остальных чертах её лица. — Я должна была лечь под одного из них, втереться в доверие, выстроить ширму. Для чего же ещё нужна любимая девушка? — голос Чеён сходит до смешка. — Все знают, что старший из них в таком не заинтересован. Тэхёна невозможно выловить, а даже если он появляется где-то, то его внимание не урвать. Он не смотрит ни на кого. Оставался лишь Намджун, — она всматривается в лицо Чонгука, потерянное и смятённое. — И ты. — Чеён, я не понимаю. Зачем это? Зачем ты мне всё рассказываешь? Это очередной трюк, чтобы заманить меня туда, где я тебе — ему — нужен? Девушка меняется в лице, когда наконец слышит его хриплый голос, но перемена эта едва ли радостная. В тусклых глазах возгорается слабый огонёк надежды на то, что её не просто слушают. Что она может быть услышана. Чеён пододвигается ближе. Их глаза удерживают друг друга, полные рвения и растерянные, уставшие, такие уставшие, но всё ещё внимающие твёрдому, уверенному голосу. — За несколько лет подле него я собрала всё. Фотографии, видеозаписи, хроники из роддома, где его забрали у неё, записи их разговоров. Всё то, что в один клик может погрузить всю страну в хаос, когда это просочится в общество, — она вглядывается в его глаза и отводит свои, опустив подчёркнутые тёмными размазавшимися тенями веки. — Если я не выйду отсюда к полуночи и не обновлю счётчик, всё это будет опубликовано. Кажется, словно игравшая всё это время на фоне мелодия обрывается вслед за неосторожным нажатием на клавиши, наполненные пустыми нотами. Чонгук поворачивает голову и ловит вновь метнувшиеся к нему глаза девушки. Одного взгляда достаточно, чтобы осознать, — она говорит правду. Даже если Чеён врала о том, почему пришла в кабаре, зачем втесалась к ним в доверие, зачем снова объявилась в его жизни, всё в ней, вплоть до разбитой улыбки, кричит о том, что её слова сейчас искренни. — Я не выберусь из этого живой, — шепчет она и грустно улыбается, качнув головой. — Я не хочу выбраться из этого живой. За все те годы, что они знали друг друга, он видел её слёзы лишь раз. Когда Чеён забрела на их порог, прося приюта на длинную ночь, сопровождённую очередным воплощением худшего её кошмара. Брат Чонгука тогда развернул её в дверях и вышвырнул её вещи, не пожелав даже узнать, что привело её к ним, заплаканную, дрожащую и прячущую ссадины и следы пальцев на плечах и коленях. Чонгук грозился стать следующим, если бы позволил кому-то чужому объявиться на их пороге вновь, не спросив на то разрешения. Это был последний раз, когда она показала перед ним свою слабость. Одна из последних ночей, прежде чем Чеён исчезла, испарившись без следа так, словно никогда и не существовала. Сейчас она напоминает ему ту себя, которая впервые призналась в том, что творилось в стенах её вынужденного дома. Дядя взял её под своё крыло, когда болезнь после долгих лет борьбы и рецидивов забрала у неё маму. Отца Чеён не знала никогда, как и не знала жизни, лишённой боязни ступить слишком громко и навлечь на себя ярость влезшего в долги не у тех людей человека, который должен был её оберегать. Если закрыть глаза, Чонгук всё ещё может видеть кровоподтёки на её лице и гематомы в виде пальцев вдоль уязвимого горла. Они напоминали ему его собственные, которые он прятал тоналкой и плотной одеждой, в которой было неудобно танцевать. Он вспоминает о синяках, которые заметил недавно, подсобив Чеён в завязывании корсета, и в последний момент подавляет подобравшееся к глазам жжение, как и ладонь, дрогнувшую в желании потянуться к сжавшейся в кулак девичьей руке. Она тянется к нему первой. С уточняющим взглядом Чеён поддевает его запястья и не с первого раза стягивает пластиковые затяжки, высвобождая затёкшие до ноющей боли руки Чонгука из их хватки. — После этой ночи ничего не будет прежним, — говорит Чеён совсем тихо, словно на её ресницах мгновения назад не мелькали слёзы, в то время как юноша растирает свои руки, что она прослеживает взглядом. — Он не убьёт тебя. Ты — его гарант. Может, он и коснётся тебя, приложит руку, он в этом знаток. Но твоя жизнь — его залог безопасности. Она смахивает слезинку, собравшуюся во внутреннем уголке глаза, и опускает взор на отдающую чёрным каплю, в которой растеклись тени и тушь. Чеён размазывает её между пальцев, пока пигмент не растворяется, теряясь в бледной, почти белоснежной коже, что бельмом выделяется в запершей их комнате. — Я надеюсь, что ты сможешь понять меня. Если сможешь простить, то, пожалуйста, прости. Я очень скучаю по нам, по балету, но я больше не могу. Я не могу продолжать так жить, а другой жизни не вижу. Она смаргивает слёзы и проводит тыльной стороной ладони по щекам, исчерченным тёмными дорожками. Её руки зримо дрожат, но голос Чеён уверенный. — Я готова пожертвовать этим, чтобы положить конец разрухе, которую ещё могут вершить его руки. Пальцы скребут по полу и надавливают на мясо ладоней, оставляя на той до оттока крови белые лунки ногтей. Чонгук смотрит на неё, рассыпающуюся на мелкие осколки на расстоянии протянутой руки от него. Она напоминает оболочку, тень себя, решительной и яркой, непоколебимой в своей уверенности и стремлении быть лучше. Сколько же всего она таила внутри, все эти годы скрывав от глаз ссадины как на теле, так и в душе, которую явила лишь сейчас. Когда стала причиной тому, что они оказались здесь, схваченные подобно ворам, не тем людям перешедшим дорогу. Щелчок замка останавливает Чонгука, только собиравшегося с мыслями, чтобы сказать хоть что-то и надломить молчание, потревоженное лишь сиплым дыханием девушки. Дверь встречается со стеной, оставив на той вмятину от позолоченной ручки, но внимание концентрируется не на этом. Чонгук едва успевает зацепиться за показавшееся на пороге лицо, как в стену между ним и Чеён прилетает что-то увесистое. Инстинктивно он зажимается, отпрянув в сторону до столкновения с углом, в который сам себя загоняет, смотря на ворвавшегося в номер мужчину. Теперь у лица есть имя. Оно больше не расслаблено, не держится так, словно всё вокруг идёт так, как ему нужно. Юнхо выглядит разъярённым, и сжатые до побеления костяшек кулаки прикладываются об стену следом за чемоданом, оставляя на обоях кровь. — Ты принесла мне муляж, чёртова сука! Мужчина склоняется и вздергивает Чеён за волосы, не позволяя увернуться от грубо схватившей её руки. Из отлетевшего в сторону чемодана вываливаются коды и карты, среди которых с особым громыханием падает панель с кнопками. — У тебя была одна задача. Одна! — с раздражённым рыком он толкает Чеён в стену, до всхлипа, вырвавшегося из схваченного им горла. — И ты не осилила даже это? В порыве бешенства Юнхо поднимается на ноги и достаёт из-под ремня пистолет, дуло которого направляет на сжавшуюся Чеён. Выстрел приходится вбок от её плеча, и вся она зажимается на свист пули, но ни звука не покидает её поджавшиеся губы. Ладони сами собой взлетают к ушам, оглушённым прошедшей совсем рядом стрельбой. Выругавшийся Юнхо со всей силы пинает разлетевшиеся бумаги и жестом отгоняет ворвавшихся в номер следом за ним людей, не сводя яростного взгляда с загнанной им в клетку рук девушки. Его тираду перебивают голоса, в которых мешаются странные слова. Что-то о проникновении и нерешительности в реакции, что должна последовать дальше. Все глаза, кроме зажмурившейся Чеён, устремлены к мужчине, но тот будто не слышит ничего, пока его встревоженно не окликает один из замерших у двери людей. — Они уже пересекли периметр... Что нам с ними делать? Взгляд, на мгновение скрывшийся под веками, наполняется ещё более густой темнотой. Недобро усмехаясь, Юнхо пробегается по зажавшейся Чеён прожигающими глазами и наконец переводит их на Чонгука. — Вы в сговоре, да? — его вкрадчивый тон режет подобно металлу, что сверкает на пистолете в его руке, которым он машет между ними. — Она сдала тебе всё, и вы подстроили это? Чеён отрицательно мотает головой. Её волосы окрашены алым, которого становится всё больше с каждым мгновением, что кровь стекает по её шее и плечу. Чонгук сильнее вжимается в стену, подальше от размахиваемого совсем близко оружия. Его глаза не покидают яростное лицо Юнхо. Тот не даёт ему ответить, когда возвращает своё внимание к девушке. — Ещё сегодня ты говорила, что любишь меня, — его голос вдруг становится пугающе спокойным, даже мягким. Словно не мгновение назад он кричал. — Разве так поступают с любимыми людьми? Она всё-таки размыкает веки, окончательно растерявшие очертания туши. Слёзы больше не сверкают в её глазах. Только неприкрытая, голая ненависть, с которой Чеён смотрит на склонившегося к ней мужчину, ухватившего её подбородок. — Я желаю, чтобы ты горел в Аду, — дрожащим непоколебимым шёпотом срывается с её исказившихся губ. Она плюёт ему в лицо, резким движением сбросив с себя хватку грубой ладони. Юнхо касается слюны, что стекает по его щеке, и смотрит на свои пальцы, прежде чем поднять на неё пугающе безучастный взгляд. Вторая его рука сильнее стискивает рукоять ствола, всё ещё дымящегося в мозолистых пальцах, когда он поднимается обратно на ноги. — Ты отправишься туда первой. Выстрел случается слишком быстро, чтобы успеть его осознать. Звук спущенного курка оглушает, но ещё громче слышится столкновение пули с плотью. Оно выделяется среди голосов, усеянных рвением к решительному противодействию проникновению, которых вдруг становится избыточно много, пока Юнхо удаляется, выкрикивая команды всем, кто столпился вокруг. По дороге он отталкивает ногой брошенный им чемодан, что со скрежетом проходится по деревянному полу. Тому самому, на котором расползается слепяще багряное пятно. Чонгук обжигается о кровь, всплесками разлетевшуюся по половицам. Она попадает на его руки и колени, и он марается в ней сильнее, когда касается Чеён, осевшей вдоль простреленной дважды стены. Её глаза находят его, стоит юноше нависнуть над ней, перекрыв собой вдруг ставшую слишком яркой люстру. Губы Чеён распахиваются, и поверх алой помады стекает густая струйка, в разы ярче того, что размазалось вдоль уголков её рта. Она пробует сказать что-то, но давится собственной кровью, вцепляясь в накрывшую её плечо руку Чонгука до быстротечной боли. Такой же быстротечной, как и хватка, что ослабевает с каждым мгновением, что забирает тепло из-под запачкавшейся кожи. Чонгук смотрит туда, где сквозь продырявленную ткань пульсирует, растекаясь по белоснежному платью, багряное. Его так много, что он не видит ничего, кроме крови, которую пробует остановить накрывшей рану трясущейся ладонью, но дыхание Чеён надрывается сдавленным всхлипом боли, вспыхнувшей от давления в простреленной груди. Обожжённые кровью пальцы дрожат, цепляясь за предплечья, оседающие в его руках. Торопливые шаги раздаются из-за спины, и ладонь накрывает плечо Чонгука, не видящего ничего, кроме алого на его одежде и коже. — Пойдём. Его пытаются дёрнуть назад, но юноша не даётся, сжимая тонкое запястье, в котором подбитой птицей слабо колотится пульс. За его спиной стоит такой шум, и где-то вдруг раздаётся оглушающая стрельба, от которой хочется спрятаться. Только всё его тело парализовано. Чонгук не может свести взгляда с глаз, что цепляются за него ускользающим блеском, который уже не вернуть назад. Он мотает головой, давясь задушенным вдохом, когда рука Чеён выпускает его и падает на землю, размазывая по той сочащуюся кровь. — Вставай на ноги, я тебе сказал, — злобно рыкает мужчина, когда предпринимает очередную попытку оттянуть его назад. Чонгук не слышит ничего. Собственный крик сдавливает глотку, когда его силой поднимают с пола, не позволяя прижать к себе обездвиженное тело. Глаза не покидают до мурашек пустое лицо вплоть до дверей, к которым его тащат, несмотря на сопротивление. С каждым шагом прочь он теряет возможность коснуться окрасившихся в алый запястий Чеён, проверить необратимо угасающее сердцебиение. Это и не нужно. Сквозь подкатившие к глазам слёзы он видит, как замирает на последнем отравленном кровью вдохе её грудь. Предплечья до жгучей боли выворачивают у поясницы, вынуждая согнуться до помутнения в уголках глаз. Чонгук чувствует, что не может дышать, и спёртый воздух вокруг отдаёт гарью и порохом, что забивается в ноздри. Повсюду мелькают тёмные стены и ступени, столько чёртовых ступеней, по которым его волочат, подальше от прокрадывающегося по коридорам шума. — Мы эвакуируем здание, — раздаётся откуда-то сбоку голос, полный плохо скрытой паники. — Его нужно забрать, — настаивает тот, что удерживает руки Чонгука, и встряхивает ими, привлекая внимание. — Юнхо сказал, что он должен остаться у нас любой ценой, живым. Незнакомец бегло оглядывает его и хмурит тёмные брови, когда неохотно кивает в сторону одной из припаркованных неподалёку машин. Издалека раздаётся грохот и череда выстрелов, которые побуждают всех мимолётно замереть посреди подземной парковки. Двигатель встречает уже заведённым, гудит из-под чёрного капота и затонированных стёкол. Дверь машины распахивают с резкого движения руки, но раздавшийся совсем близко крик затапливает слух, побуждая вместо ручки авто схватиться за ствол. Чонгуку кажется, что среди спустившихся за ними он видит знакомые лица. Ошмётки дыхания застревают в груди, когда их с Намджуном глаза встречаются, прежде чем тот сталкивается с налетевшим на него чужаком. Обрывистый выдох рвётся с губ, когда при виде мужчины юноша чувствует, как снова принимается биться его надломившееся глубокой трещиной сердце. Ладонь надавливает ему на голову и вынуждает опустить её, но он сопротивляется, предпринимая первую попытку вырваться. Парализованное было тело вновь наполняет адреналин, и Чонгук что есть силы дёргает запястьями и пробует сбросить с себя грубые руки захватчика. Намджун мелькает где-то там, в считанных метрах, и если он приложит достаточно усилий, то сможет сорваться к нему. Взгляд скашивается на оружие, которое держит мужчина перед ним, грязно выругиваясь себе под нос из укрытия за передним капотом. Желание перехватить его и выбить пистолет из рук вспыхивает на вывернутых за спину пальцах, на которых всё ещё теплится свежая кровь. Оттолкнувший от себя очередное грузно осевшее в ногах тело Намджун срывается в сторону Чонгука, наведя дуло на распахнувшего дверь машины мужчину. Палец нажимает на курок, но выстрела не происходит — опустошён магазин. Раздражённо отбросив в сторону бесполезное оружие, Намджун сгибается и ныряет за столб за мгновение до того, как в его сторону летит пуля. — Залезай в машину, — требовательно раздаётся на ухо, но Чонгук не слушает. По ту сторону раздаются звуки драки, что оставляет на корпусе авто вмятины и побуждает спрятаться. Он пользуется мгновением чужого отвлечения на попытку укрыться, чтобы вырваться из удерживающих его рук. Чонгук не успевает сделать и шага, как слышит очередной выстрел. За ним следует мгновение абсолютной тишины, разведённое гулким шумом крови в ушах. Секунда полного оглушения, застывшего в пространстве. Его надламывает удар тела о землю. Нет. Только не снова. На губах замирает имя, которое хочется выкрикнуть, в ослеплённой попытке окликнуть того, в кого метила пуля. Чонгук не может найти своего голоса, загибаясь всем схваченным вновь телом в крике. Его повторно утягивают назад, в плен, удерживая на подогнувшихся ногах, и заталкивают в машину, орошенную разлетевшейся в стороны кровью. Дверь захлопывают с ожесточённого толчка, заглушая и без того утихшую драку. Глаза, невидящие, оглушённые, устремляются вниз, но окрашенную в алый одежду и кожу, испачканную в чужой крови. Чонгук задыхается надломанным вдохом, не слыша сорванного сердцебиения, пока на водительское сидение усаживаются и выкручивают руль, в одно резкое движение срываясь с парковки. Кровь стынет на его руках и каплями стекает между пальцев, служа единственной стужей для окончательно надломившегося сердца.
