11. не проморгай
11 октября 2024 г., 19:00
Подвешенный над дверью магазина замок не колышется весь последний час рабочего дня. Холодильники тихо жужжат, возожжённые десятками маленьких огоньков, но в остальном среди полок прокрадывается тишина, которую прерывает разве что играющий по телевизору музыкальный канал. С самого утра на нём безустанно сменялись один клип за другим, наполняя магазин ненавязчивыми песнями, под которые день тянулся не так удручающе, но и от этого к ночи легко устать.
К счастью, минуту назад смена подошла концу.
Купюры в кассе пересчитываются до тех пор, пока выручка не сходится с количеством пробитого товара. Сынчоль провёл последние несколько часов, время от времени отвлекаясь на посетителей и делая домашку, которой стало в разы больше в новом учебном году. Выпускной класс всё-таки. Уже через девять месяцев он получит аттестат и сможет забыть про продуктовый, где решил подработать, чтобы иметь лишние деньги сверх карманных от родителей.
Вечер тянулся непривычно медленно, несмотря на то, что покупателей наведывалось немало. Его окончание вырывается из груди долгожданным выдохом. С быстрым взглядом на часы парень поднимается из-за кассы и идёт к двери, чтобы перевернуть подвешенную на стекле надпись, оповещающую о том, что заведение закрылось.
От босса нет сообщений, пусть обычно он пишет с просьбой отключить кондиционер. Работавший до Сынчоля сотрудник часто забывал про это, когда закрывал магазин на ночь, из-за чего последовали значительные убытки. Парень не хочет, чтобы компенсацию за его оплошность вычли из и без того небольших денег, которые он здесь получает, и потому отрубает кондиционер без дополнительного на то напоминания.
Рука следом тянется за телевизионным пультом. Сынчоль пролистывает канал, не зацикливаясь на новостных эфирах, и выключает телевизор перед тем, как спрятать пульт под кассой. В уши идут наушники, компенсируя утерю музыкального сопровождения, которое помогало не сходить с ума от вежливых и не очень покупателей и рутинности дня. Напоследок проверив, закрыл ли он кассу, он подхватывает рюкзак и направляется в задние комнаты, где оставил свою ветровку, чтобы поскорее пойти домой.
Музыка в наушниках не даёт услышать зов испуганными голосами и настойчивый стук по магазинной двери, запертой им на ночь.
На улице успело похолодать с мгновения, когда солнце скрылось за столичными небоскрёбами. Сынчоль покидает чёрный вход магазина и, застегнув ветровку по горло, кутается в неё нижней половиной лица, пока шагает по улице. Это спальный район, отдалённый от кипящего жизнью даже в ночи центра. В его спокойствии легко затеряться в своих мыслях.
Им не мешает даже то, что на дорогах не заметно ни души. Это непривычно, но Сынчоль слишком погружён в свою собственную голову, из-за чего не замечает ничего вокруг себя.
До тех пор, пока сквозь играющую в наушниках любимую песню не прорывается звук взрыва, пробравший до самых костей.
Парень вздрагивает всем телом, застывая на месте. Бессознательно, ведомый смятением, он оборачивается туда, откуда разнёсся резкий поток горячего воздуха, и цепляется взглядом за огонь, поднявшийся высоко в небе. Вокруг мелькают будто возникшие из-под земли люди, бегущие по охваченной суматохой улице. Музыка всё ещё играет с телефона, сжатого в дрожащей руке, которую Сынчоль тянет в карман ветровки на поводу у стремительно разгорающейся паники.
Запах гари окатывает следом за волной жаркого воздуха, и из-за него на мгновение становится невыносимо дышать. Ноги пятятся, влекут дальше от пылающего в сотне метров огня, поверх которого выделяются чёрные пятнышки пробегающих мимо теней. Среди них мелькает полицейская форма и плотные щиты, но всё, что Сынчоль видит, — это огонь.
Откуда-то из-за спины вдруг раздаются торопливые шаги. Мимо него пробегают, едва не сбивая с ног, из-за чего рюкзак с учебниками слезает с его плеча и падает на землю. Высвобождаясь из ступора, он тянется к нему и всполошено цепляется за протёртую тканевую ручку, как сбоку раздаётся ещё один голос, полный решимости, слышимой поверх шума вокруг.
— Эй, парень!
Сынчоль успевает только повернуть голову, как его грубо хватают за плечо и влекут в неизвестном направлении. Ноги заплетаются, едва не спотыкаясь о лестницу, когда он оглядывается назад и замечает вспышки, напоминающие стрельбу. Глаза словно не фиксируют происходящее, в отрыве от остального тела, парализованного непониманием и шоком, пока его не заталкивают за массивные железные двери.
— Ты в своём уме? — незнакомый мужчина встряхивает его за плечи, стоим им очутиться внутри. — Не видишь, что творится вокруг тебя?
Отдающий затхлостью подземного метро запах бьёт в лишённое краски лицо. Сынчоль оглядывается и замечает ещё нескольких людей, забившихся по углам подальше от входа. Ведущие ниже, к платформе, эскалаторы пустуют, но сейчас на станции нет поездов.
Череда выстрелов и необъяснимый шум прорываются сквозь плотные двери, порождая испуганные вскрики и копошения в желании оказаться как можно дальше от входа в метро. Он забывает про вопрос и зажимается всем телом, в защитной манере подтягивая плечи, из-за чего наушники выскальзывают из ушей. Мужчина бегло смотрит на двери поверх его головы и, нахмурившись, тянет его за предплечье за собой, когда быстрым шагом идёт к отдалённым кассам.
— Что происходит? — испуганно окликает Сынчоль, всё ещё оборачиваясь назад, пока одной рукой перехватывает отключившиеся наушники.
Растерянный вопрос достигает напряжённых плеч незнакомца, но не влечёт за собой ответа. Он не понимает ничего, но паника мужчины передаётся ему, стоит звукам из-за спины возрасти, выталкивая из головы гул потерянных мыслей. Вместо ответа его подталкивают к двери для сотрудников метро, которую незнакомец запирает на замок, оставляя их в компании кассира и девушки, запрятавшихся под столами.
Встретив их запуганные взгляды, Сынчоль прижимает свой рюкзак к груди и едва не спотыкается, когда толчок в поясницу побуждает его скрыться из вида прозрачного стекла.
— Ты новости не видел? — негромко бросает мужчина, когда припадает к двери ухом и бросает на него укоризненный взгляд.
— Молодёжь не смотрит телевизор.
Подавший голос кассир поджимает губы и ловит метнувшиеся к нему глаза Сынчоля, наполняющиеся всё большим испугом и непониманием. Он следует примеру и прячется под столом, к забившейся в самый угол девушке в офисной одежде. Она сильнее подгибает ноги, чтобы он смог уместиться рядом, но не поднимает на него глаз. Её взгляд устремлён на телефон, в котором она что-то поспешно печатает, встревоженными глазами перебегая по тусклому экрану.
Стоит его копошениям оборваться, как тишина в фойе метро тревожностью передаётся натянутым плечам. Из-за запертой двери не слышно ни шагов, ни голосов людей, оставшихся по ту её сторону. Все они напрягают слух и встревоженно смотрят на мужчину, что подпёр дверь плечом, когда тот осторожно поворачивает замок до второго надёжного щелчка.
— Протесты, — тихо объясняет он, когда оглядывается на них. — Президента уличили в коррупции и связи с террористической группировкой. Полчаса назад передали по новостям.
— Не президента, а его жену, — так же негромко поправляет кассир.
Их с мужчиной глаза пересекаются. Второй недовольно сводит тёмные брови к переносице.
— Какая разница? Они делят постель, — фыркает он. — Конечно они делят и деньги, которые с нас наживают, чтобы тратить их на покрывательство преступников.
Спор продолжается на пониженных тонах, пока из-под пола вдруг не прокатывается вибрация, извещающая о прибывающем на станцию поезде. Подобравшись всем телом, Сынчоль сильнее вжимается спиной в стенку и прижимает к себе ноги, подальше от падающего из-за стекла над столом света. Мысль о нём осеняет его в то же мгновение, что и кассира — тот замолкает и решительно приподнимается, сбрасывая со своего плеча попытавшуюся остановить его руку мужчины, когда проверяет, все ли окошки для выдачи билетов опущены. Лампочки в фойе всё так же горят, освещая его взволнованно выглянувшее из укрытия лицо. Оно успевает нырнуть обратно под кассу за мгновение до того, как снаружи слышится порождённый прибытием пассажиров шум.
Дверь едва сотрясается из-за множащихся шагов, вразнобой взбирающихся по эскалатору. Замок удерживает её запертой, а плотное стекло не пропускает разведённые голой паникой голоса. Кажется, только собиравшаяся покинуть метро толпа переходит на бег обратно в сторону платформы, когда очередная пальба раздаётся уже ближе, на самом пороге станции метро.
Тело пронизывает неверящая дрожь. Сынчоль обнимает себя за колени и невольно заглядывает в телефон девушки, чтобы куда-то деть свой бегающий взгляд. Сообщения в ведомой ей переписке наполнены уточнениями, в порядке ли человек, с которым она удерживает контакт. Он толком не понимает, о чём идёт речь, но из-под соседней кассы вдруг слышится приглушённый звук радио, привлекая к себе его скачущее внимание.
Заигравшая первой станция отдаёт неразборчивым шипением, пока включивший её мужчина не натыкается на эфир срочных новостей. Все они замолкают и вслушиваются в голос ведущего, напряжённый и твёрдый, произносящий явно нацеленную на нейтрализацию паники речь. Только держащийся делано ровно тон не помогает.
Сынчоль ощущает, как ухает его беспорядочно бившееся с первого раздавшегося взрыва сердце с каждым словом, которое он слышит. Массовые беспорядки и охвативший улицы хаос, простилающийся по всей стране, от западного до восточного берега. Десятки фотографий, выкраденных из затаённых углов и проливших свет на связь действующих властей с группировкой, возглавляемой внебрачным сыном первой леди. Сообщается, что она открыла огонь, стоило первым новостям просочиться на крупнейшие телеканалы, а полиции — выдвинуться на поиски замешанных. О вооружённых столкновениях сообщают по всей стране, но большая часть из них сосредоточена в приютившей сына Кан Даын столице.
— О чёрт, — неверяще бормочет притащивший Сынчоля сюда мужчина, не сводя взгляда с радиоприёмника.
Сигнал перебивается плотными стенами метро, но этого достаточно, чтобы донести происходящее до потрясённых ушей. Ведущий призывает к спокойствию, просит оставаться дома и не выходить на улицу из-за угрозы попасть под горячую руку. Это похоже на лихорадочный сон, но оглушающий взрыв и звуки выстрелов всё ещё кружатся в голове, не оставляя манёвра для самовнушения.
Не помогает даже тишина, распустившаяся за закрытой на замок дверью.
Взгляд Сынчоля, потерянный, невидящий, устремляется на истёртые носки кедов, некогда разукрашенных им маркером. Он хочет домой. Он хочет сесть на прибывший поезд и унестись в безопасное место, где сможет запрятаться в самый дальний и тёмный уголок, рядом со своей семьёй, и не чувствовать, будто задыхается всем телом. Его руки тянутся к горлу и впиваются до лунок ногтей, напряжённо и дрожаще, и кожа поддаётся давлению и содрогается вслед за подкатившим к глотке всхлипом. Сынчоль не может дышать, и спёртый воздух метро совсем не помогает чувству, будто рёбра вот-вот раздавят его лёгкие.
Исходящий из приёмника эфир вдруг обрывается дребезжащим пищанием, напоминающим сирену. Вздрогнувший от пронзительного звука кассир пробует переключить станцию, но все они транслируют одно и то же. Встревоженное шастанье по радиоволнам оставляет ни с чем.
— Выключи ты этот чёртов сигнал, нас могут услышать, — шёпотом возмущается отстранившийся от двери мужчина и тянется, чтобы и вовсе отрубить звук и забрать приёмник из тут же сжавшихся рук.
— Мы не можем прятаться здесь вечность! — возражает кассир. — Что, если нас найдут?
Мужчина раздражённо отплёвывается.
— С таким-то шумом уж точно.
Его одежда громко шелестит, пока он забирается под дальний стол к скривившемуся в недовольной гримасе кассиру и всё-таки конфискует у него радиоприёмник. Сынчоль концентрирует своё внимание на том, чтобы продолжать дышать, пока мужчины продолжают переговариваться себе под нос, а девушка тонет в переписке, из-за чего никто не обращает внимание на происходящее за дверью.
Первым отдалённый звук, напоминающий столкновение, слышит спрятавшийся ближе всего ко входу парень. Поверх биения сердца в ушах он улавливает раскатистый удар и застывает, шаря взглядом по земле в своих ногах. На долгое мгновение время останавливается, и только судорожно перекачиваемая по венам кровь слышится в голове, мигом опустевшей из-за вспыхнувшей сильнее тревоги.
С дрожащим вдохом Сынчоль решается выглянуть из своего укрытия и высовывает голову, осторожно находя глазами запертую дверь. Всё тело холодеет, когда он замечает последствие раздавшегося из-за неё звука, забывая про продолжающийся за его спиной разговор.
По полу, у плинтуса, неспешно растекается тёмное пятно. В приглушённом свете оно кажется чёрным, но, стоит податься ближе, как поверх серой запылившейся плитки видится алый.
Отпрянувший парень упирается взмокшими ладонями в пол и едва не соскальзывает ими по плитке в своём порыве оказаться дальше от протёкшей из-под двери крови. Ведомый паникой, он забывает про окрестности и врезается спиной в притаившуюся в углу девушку, из-за чего та вскрикивает и роняет из рук телефон. С треском экрана тот отскакивает в сторону и рикошетит от стен в охватившей маленькое пространство гробовой тишине. Кажется, словно она тянется вечность. Все они затаиваются, мельком переглядываясь округлившимися глазами. Ничего не слышно в маленьком пространстве поверх тихого-тихого дыхания, спёртого бедственным страхом.
Из-за двери внезапно слышатся решительные шаги, значительно ближе, чем прежде. Сынчоль и девушка отползают как можно дальше от порога, напрочь забывая про крик и разбитый телефон. Их глаза смещаются друг с друга на стенку, которая отделяет пространство под кассой от двери.
Ручка в тлетворной тишине резко крутится один раз, два, выдавая запертый замок. На мгновение все звуки исчезают. Даже сердце — и то будто перестаёт биться, запуганное и чувствующее опасность.
Не проходит и минуты, как выбитая с ноги дверь встречается со стеной и эхом разносится по стенам. По одной из них, той, на которую открывается просвет, расползается замершая на пороге тень. В её руках мелькает что-то увесистое, и, когда продвинувшийся вглубь силуэт становится больше, очевидное осознание оглушает — это оружие.
Встревоженный всхлип раздаётся из-за спины Сынчоля, которому передаётся дрожь спрятавшейся за ним девушки. Каждый шаг кажется строчкой приговора, неизбежно приближающегося с мелькнувшими в поле зрения тёмными штанами. За ними по пятам остаётся кровь, размазанная грубой подошвой по кафельному полу от осевшего у двери тела.
Девушка за ним зажимает уши и громко всхлипывает, когда ботинок пинает её разбившийся телефон в стену. Сынчоль же не смеет отвести глаз от человека, который останавливается в шаге от их тайника. Их копошения наверняка услышали и слышат сейчас их надсадное дыхание. Отсюда нет путей отхода.
Надежда на то, что это полиция, тухнет в нём так же стремительно, как укрытая перчаткой рука вызволяет из ремня пистолет. Последнее, что Сынчоль видит, когда штаны согнувшемуся к столу человека комкаются на коленях, это дуло, направленное ему в лицо.
Он не успевает почувствовать боль, когда глаза застилает вспышка выстрела.
***
Синий дом грязнет во мраке глубокой ночи, когда Сокджин ступает в его стены. Их не встречают пальбой, напротив — раскрывают двери и пропускают внутрь так, словно ждали всё это время. В руке его покоится снятое с предохранителя оружие. Он держит палец на курке и обегает опущенные в пол глаза военных, прибывших сюда по приказу. Главнокомандующего нет в здании, но это не имеет значения. Вооружённые силы страны подчинялись ему лишь номинально. Через плечо открывается обзор на город, раскрашенный горящими повсюду несмотря на позднее время огнями. В разных его концах в небо поднимаются клубы дыма, но больше всего шума доносится из центра, по эту сторону реки. Не уйдёт много времени на то, чтобы протестующая толпа двинулась к резиденции. — Забаррикадируйте территорию, по всему периметру. Пусть думают, что президент прячется здесь. Командир коротко кивает и опускается в глубоком поклоне, прежде чем передать приказ прибывшей охранять Синий дом части. Пуленепробиваемые щиты мельтешат перед глазами, в которых отражаются яркие вспышки огня, раскинувшиеся по горизонту Сеула. С десяток военных машин перекрывают проезд к зданию, в то время как сами военные возводят бетонные баррикады. Сокджин пробегается по ним быстрым взглядом и устремляется под навес синей крыши. Дживон наверняка залёг на дно. Если судить по записи с уличных камер, он покинул свой дом считанные минуты после того, как первые фотографии просочились в главные полосы всех новостей, и скрылся в неизвестном направлении. Сокджин уже поручил отследить его и пресечь попытку побега. С их команды воздушное пространство Кореи было закрыто, как были заблокированы все морские порты. Никто не покинет страну без их ведома. То, что первая леди не появлялась на радарах уже несколько дней, наводит на мысль, что всё это могло быть кропотливо подстроено. Сокджин не беспокоит себя её поисками, поскольку знает — с этим разберутся. Короткого сообщения было достаточно, чтобы передать всё, что Тэхён должен был знать. Вопрос отныне заключался лишь во времени. Кабинет президента встречает его кромешной темнотой. Перед ним раздвигают двери, когда Сокджин проходит вглубь и кладёт заряженный пистолет на стол, прежде чем выдвинуть перед собой экран с трансляцией телеканалов. Сощуренные глаза шарят по новостным передачам, пока рука мужчины тянется к телефону. На гудки отзываются почти сразу. На заднем фоне слышатся голоса, и сам Хосок дышит тяжело, словно только что остановился после забега. — Ты нашёл Юнхо? — Он скрылся, — раздражённо отвечают ему. — Мы уже отслеживаем, где он. Я выбил из его людей, что это место было их главным гнездом. Беззвучно фыркнув, Сокджин устремляет взгляд в потолок, залитый бликами света от подвешенной там хрустальной люстры. — Уж точно не единственным. После утечки он отдал им команду открыть огонь против полиции, чтобы отвлечь от себя внимание, — констатирует он. — Город в хаосе. Хосок берёт несколько секунд на то, чтобы ответить. С места, куда Сокджин его послал, должен открываться хороший обзор на залитый беспорядочным, особенно ярким в ночи оранжевым Сеул. — Я вижу. Глаза цепляются на особенно сильный взрыв, показанный по одному из столичных телеканалов. В прямом эфире сквозь дрожь камеры транслируют, как разбегаются в стороны люди, прячась от разлетающихся осколков и кусков подорвавшегося бетона. Северный берег. Протестующие подбираются всё ближе. — Намджун с тобой? — уточняет Сокджин. — Мы разделились при проникновении в здание. С его стороны слышатся голоса, некоторые из них — знакомые. Мужчина не вслушивается в них, не считает нужным. Он знает, что Хосок держит всё под контролем. — Бери пленных и тащи их к нам, — указывает он, метнув взгляд к стоящему у дверей военному. — С остальным разберутся полиция и вооружённые силы. Рука тянется было повесить трубку, но останавливается в последний момент. Сокджин подносит телефон обратно к уху и вслушивается в приглушённый голос Хосока, передающего его команду их людям. Тот прерывается, когда его окликают, настойчиво и тихо. — Будь осторожен. — Ты знаешь, что для меня это невозможно, — усмехается Хосок и завершает звонок. Взгляд с погасшего экрана смещается на тот, что поднялся из стола с одного нажатия нужной кнопки. Подписи внизу каждой трансляции перекликаются друг с другом — белые буквы поверх красного полотна, бегущей строкой говорящие об одном. Крупнейший скандал за последние десятилетия, обрушившийся как гром среди и без того сгущавшегося неба. Ещё никогда страна не была так близка к госперевороту. И ни слова, ни единой отсылки к ним. Они всё ещё в надёжной, охраняемой годами тени. Сокджин предвидел это, был готов к тому, что придётся применить силу у всех на глазах, показавшись всему миру как на ладони. План действий был припасён ещё с тех пор, как они впервые выстроили связь с Синим домом. Однако столь разрушительного масштаба он не ожидал. Десятки фотографий, слитых во все средства массовой информации, начиная со сторонних действующей партии и заканчивая оппозиционными. Региональные каналы с сообщениями о подавляемых до поры до времени протестах скандируют о том, что тонет в противостоянии вся страна. Просочившиеся сведения трактуют по-разному, изгибая факты с угодной стороны, но сомнения не остаётся — от этого не отмыться. Все теперь знают, что прятала семья президента в своём грязном белье. Сообщения о перестрелках полиции и вооружённых по зубы людей перебивают трансляцию говорящих голов. Телефон на другом конце рабочего стола надрывается звонками, и если судить по камерам, то с десяток людей уже собралось у ворот, требуя объяснений. Полиция сдерживает их, не подпуская к забаррикадированной дороге, но это препятствие не продержится вечность. Разъярённый народ не остановится теперь, когда уже вышел на улицы. Охвативший столицу хаос — тому свидетельство. Сокджин смахивает трансляцию камер по периметру Синего дома в сторону и поднимается из-за стола. Ножки комода по другую сторону кабинета упираются в расписанный ковёр, и мужчина задирает его и отталкивает в сторону, чтобы пролить свет в скрытый отсек. Вызубренный наизусть код, установленный после того, как они перепрятали тайник и заменили прошлый муляжом, отражается на экране сейфа. Спустя мгновение дверца его открывается со щелчком и упирается прохладным металлом в кончики пальцев. Уверенно обхватив кожаную ручку, Сокджин достаёт чемодан, в котором хранится самое ценное, что у них есть. Наследство, оставленное для выживания. Когда не останется ни одного другого пути, с которого уже не выйти живыми. Это самое близкое, когда они подошли к его использованию. Стрелка часов пока ещё не достигла двенадцати, но уже подбирается опасно близко к этому. Вернувшись за стол, Сокджин выкладывает на него пока ещё закрытый на все щеколды чемодан. В кабинете нет окон, он запрятан глубоко внутри здания, чтобы предотвратить любую возможность утечки данных о том, что происходит в этих стенах, пусть Дживона это и не спасло. Его уже ничто не спасёт теперь, когда его супруга очернила их семью на глазах не только у их страны, но и мира. Двери в кабинет открываются, стоит мужчине усесться обратно в кресло. Шивон бросает раздражённое ругательство через плечо, когда проталкивается в неохотно раскрытый для него кабинет, куда было велено никого не пускать. Сокджин не противится компании, когда встречает метнувшийся к нему после поклона взгляд — на него смотрят так, словно пришёл Шивон не с пустыми руками. — Полиция выловила почти всех, кто изначально открыл огонь и спровоцировал перестрелку. Всё остальное на протестующих, — оправдывает он ожидания, когда разворачивает к себе кресло и садится напротив, закинув нога на ногу. — Я считаю, что пускай вершат самосуд. Нам же меньше геморроя. Сокджин отстранённо кивает, в то время как пальцы постукивают по твёрдому корпусу чемодана. Взгляд Шивона падает к нему и загорается опознающим огнём. Он мельком ёрзает в кресле, одёргивая задравшуюся на колене штанину, и накрывает кожаные ручки, до слышимого скрипа сжимая те пальцами. Мужчина не обращает внимание на его копошения, когда опускает поверх чемодана пистолет и возвращается к репортажам. Хосок уже известил его о том, что они заканчивают зачистку и собираются в сторону их резиденции. Через полчаса придётся покинуть Синий дом, пока собирающаяся у ворот толпа не проломила их. Он не настолько самонадеян, чтобы поручить армии открыть огонь по мирным жителям, как бы ни очернил свергаемую и без того власть столь вопиющий приказ. — Сколько у нас боеголовок? — позволяет себе спросить Шивон, когда отрывает глаза от чемодана и поднимает их на Сокджина. — Достаточно, чтобы заставить весь полуостров пылать. Он не сводит взгляда с экрана, когда с выдохом откидывается в кресле. Пестрящий беспокойными красками экран показывает утопающую в столкновениях страну. Дестабилизация власти привела к тому, что в отдалённых городах толпы митингующих уже окружили региональные отделения действующей партии. Её представители отказываются давать комментарии и укрываются в затонированных машинах, исчезая в скандирующей ругательства толпе. Очередной звонок нарушает тишину, но когда Сокджин смотрит на загоревшийся огонёк, оповещающий о дребезжащей линии телефона, то вскидывает бровь. Удовлетворение наполняет и без того спокойно гонявшие по телу кровь вены. Белый дом. Не прошло и дня. Шивон подаётся ближе, когда опознаёт звонящих. То же делает мужчина, когда берёт увесистую трубку и подносит её к уху, не дожидаясь истеричных требований из той. — Если вы сунетесь сюда, то пожалеете. Он переходит на английский, без толики акцента. Внимание Шивона прикипает к лицу, не исказившемуся ни малейшей эмоцией. Бесстрастие Сокджина разнится с напряжением мужчины, прокравшимся в укрытые пиджаком плечи, что бугрятся от спрятанного под рубашкой пуленепробиваемого жилета. Он не знает, сколько людей собралось ради этого разговора, но ему откровенно всё равно. Как всё равно и на слова, которые произносят с мнимой твёрдостью. — Не делайте того, что будет не обратить вспять. Сокджин искренне смеётся над этим. Его губы изгибаются в полной неверия улыбке. — И это говорите вы? После того, как стёрли два города и десятки тысяч людей с лица земли, чтобы принудить японское правительство к капитуляции? В ответ ему слышится тишина, дребезжащая и говорящая больше, чем любые отговорки и оправдательные слова. Чёртовы лицемеры. Сокджин скалится, когда ближе подносит телефон к исказившимся губам. — Я пойду вам на встречу, — медленно выговаривает он. — Отзывайте посла и эвакуируйте из страны ваших граждан. — Вы закрыли воздушное пространство, каким образом?.. — Оно будет открыто сегодня с четырёх ночи до пяти утра по нашему часовому поясу. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Только в одну сторону — из страны. Забирайте все ваши самолеты и вывозите, кого посчитаете нужным. Сокджин встречает устремлённый к нему взгляд сидящего напротив Шивона, когда перебивает зарвавшегося американского чиновника. Тот понимает без слов и, достав телефон, устремляется к дверям, где может отдать необходимые указания. С другого конца слышатся копошения, пока звук не обрывается. Сокджин не торопит очевидную тишину, порождённую намеренно отключенным микрофоном, и равнодушно усмехается, когда настойчивый голос слышится вновь. — Этого даже близко недостаточно. — Расставьте приоритеты. Ощутимое бессилие в прорывающемся сквозь звонок дыхании служит усладой. Они знают, что может повлечь за собой неповиновение. Он позаботился о том, чтобы быть в этом абсолютно прозрачным. Взгляд на чемодан по правую его руку подпитывает беспрекословную холодность голоса, когда Сокджин упирается в стол и сжимает телефон в пальцах. — Не лезьте. Мы разгребём это сами. Если посмеете вмешаться, я уничтожу эту страну и все соседние вашим же оружием. Тогда решать будет нечего. Он выдирает шнур стационарного телефона и обрывает любой контакт до того, как чиновник может дать ответ. Из трубки слышится назойливое пищание, прежде чем звук затихает. Это блаженное мимолётное чувство, в противодействие шуму, который поджидает за порогом Синего дома. Двери мгновение спустя расходятся и являют вернувшегося в кабинет Шивона. Он прикрывает их за собой и встречает поднявшийся к нему взгляд, в котором читается вопрос. На него отвечают учтивым кивком, на что Сокджин удовлетворённо выдыхает — требование об исключительном открытии воздушного пространства было передано. — Набери Янсока и назначь ему встречу через час, — приказывает он, когда поднимается из-за стола и берёт в одну руку оружие, пока чемодан надёжно ложится во вторую. Застывший в дверях мужчина хмурится. — Министра внутренних дел Янсока? — Я невнятно выразился? — задрав бровь, Сокджин смотрит в исказившиеся сомнением глаза. — Ему предстоит победить на внеочередных президентских выборах. Он должен быть готов. Шивон удерживает его взгляд, перебегая между уверенных, прищуренных от наглости вопрошания глаз, и морщится, когда решается озвучить своё сомнение: — Он точно хороший кандидат? — Он бесхребетный и не женат. Сейчас это играет нам на руку. Не сдержав усмешки, Шивон подрасправляет плечи и косится на один из экранов, где транслируют фотографию первой леди, переговаривающуюся со своим внебрачным сыном в дверях элитного столичного ресторана. Их фото крупным планом следом выводятся в эфир, являя прежде незаметное сходство в чертах лиц, пока ведущая возмущённо подчёркивает, что их всех больше года водили за нос. С тех пор, как обвинения в тёмном прошлом первой леди только всплыли на поверхность в ходе предвыборной гонки. Сокджин отключает экран и возвращает его обратно в стол перед тем, как направиться к раскрывшимся для него дверям. Машина ожидает его на подземной парковке. Он поправляет задравшиеся рукава рубашки и одёргивает запонки, когда перехватывает чемодан и скрывается в салоне. Шивон же проходит дальше, в соседний автомобиль, вместе с несколькими вооружёнными людьми, которым даёт приказ отправиться в сторону министерства внутренних дел. С Янсоком у них всегда были налаженные, конструктивные отношения. Он был одним из немногих, кто безоговорочно принимал всё, что ему давали, и шёл по строго вытоптанной для него тропе, не смея и подумать о том, чтобы сделать шаг в сторону. Прекрасная марионетка для места, на котором и без того засиделись не те. Осевший на заднем сиденье Сокджин пробегается подушечками пальцев по рукояти ствола. С губ слетает утомлённый выдох, и, пусть к вискам подкатывает мигрень, тело медленно наполняется таким необходимым адреналином. Ему этого знатно не хватало. Ни одна перестрелка не стоит рядом с осознанием, что одно их действие в случае провокации может положить всему этому конец. Машина трогается с места и срывается с подземной парковки мимо бетонных колонн, утягивая за собой и остальные. Вибрация телефона отвлекает Сокджина от созерцания мелькающих сквозь пики деревьев огней, стоит им выехать навстречу ночному небу. Взглянув на экран, он поднимает перегородку между задним сиденьем и водителем и откидывается на просторном кресле, когда принимает звонок. — Вы уже на месте? Взгляд падает за затонированное боковое окно. Сокджин на мгновение забывает про голос Хосока, который слышится с заминкой, несвойственной этому отнюдь не сдержанному человеку. — Джин... Мужчина хмыкает, пока всматривается в скопившуюся у главного подъезда к Синему дому толпу. Отключённые уличные фонари укрывают чёрную машину от чужих глаз, как затонированное стекло укрывает сидящего в ней Сокджина, не видящего причину сомнению в родном ему голосе. — Я тебя слушаю, — напоминает он, когда за вопросительным хмыком не следует ответа. — Намджун мёртв. Сокджин застывает. Пальцы сильнее стискивают ручки чемодана, который вдруг ощущается неподъёмным весом на его коленях. — Его тело нашли в укрытии Юнхо, — продолжает Хосок, тихим голосом ввинчивая очередной гвоздь в распахнувшийся в грудине гроб, и медлит мгновение, прежде чем добавить: — Его и Розанны, новой танцовщицы, которую «Дракон» нанял какое-то время назад. Сокджин не слышит всё это, шаря взглядом по спинке машинного кресла. Он слышит только одно. Мёртв. Затихший Хосок делает глубокий вдох, который слышится сквозь телефонный звонок, но это не помогает наполнить схожим воздухом лёгкие, сжавшиеся в считанную секунду. Слишком знакомое чувство в сравнении с ночью, когда в родном доме он пробудился от стрельбы и криков, от которых безвозвратно очерствело его сердце. Незаметно набравшая скорость машина вырывается на трассу, ведущую к разделяющей город пополам реке. Сквозь стёкла прорывается гам, и кажется, словно среди него слышится прерывистая череда выстрелов. Резкий поворот руля вынуждает вцепиться обескровленными пальцами в дверную ручку. Взгляд Сокджина падает на переплетение вен на тыльной стороне татуированной алым ладони, которой он держится за обивку. Он не чувствует прохладу покрытия, не чувствует холод экрана, вжатого в его ухо. Осторожный голос прорубает свой путь поверх белого шума в его голове. — Скажи что-нибудь, — просит Хосок, мягко и тихо, будто боится спугнуть. Этот тон был припасён в самых отдалённых уголках души, когда та признавалась ему в любви. Сокджин больше не сможет воспринимать его иначе теперь, когда его омрачили произнесённые Хосоком слова. Он не узнаёт свой собственный голос, кроткий и пустой, когда произносит: — Я еду. Звонок заканчивается с обрывистыми короткими гудками, прежде чем телефон выскальзывает из его ослабшей руки.***
— Сэр? Тэхён отрывает взгляд от лондонской улицы, по которой в поздний вечер снуёт непомерное количество людей. Здесь, на другом конце земного шара, их не трогает происходящее в союзной стране, пусть она в последние часы и взошла на первые полосы главных изданий мира. Им куда важнее маленький мирок, в котором нет места бедствиям и разрухе, которая приключалась не с ними. Взгляд на вошедшего госслужащего побуждает того опуститься в поклоне, когда ему уделяют долгожданное внимание. Тэхён смотрит на исчерченное возрастными морщинами лицо, которое послали доложить ему при первой же вести из посольства Королевства в Сеуле. Его не разочаровывают, когда мужчина, прокашлявшись, подаёт разведённый сильным акцентом голос снова. — Сон Дживон запросил у нас политическое убежище. Он складывает руки перед собой и борется с желанием отвести взгляд от пристальных глаз, всматривающихся в его лицо. Тэхён не говорит ничего, и это нервирует. Выдыхает мужчина, лишь когда задумчивое внимание того внезапно переключается на телефон, загоревшийся оповещением на другом конце стола. Тэхён поднимает вверх ладонь, без слов прося подождать, когда смахивает оповещение право и пробегается по незнакомому номеру, высветившемуся на экране. Переписка пустует, за исключением свежего вложения. Он нажимает на иконку отправленного видеоролика и сменяет ту загрузкой, пока на экране не высвечивается освещённая одинокой лампой тёмная комната. Качество картинки смазанное, но его достаточно, чтобы различить падающий на обездвиженное тело тусклый свет. Оно содрогается поверх стола, вопреки верёвкам, удерживающим на месте запястья и икры ног. Большую его часть скрывает запачкавшаяся одежда, но и её распахивает появившийся в кадре следом мужчина, чьё лицо перемотано чёрной тканью, скрывающей всё, кроме глаз. Сквозь тугой кляп в ответ на грубое прикосновение рвётся крик, на что отзываются смешком и хлёстким ударом, пришедшемся по середине бедра. Тело на столе взвивается до приподнявшихся лопаток, пока его силой не опускают назад и не надавливают лезвием ножа, пуская небрежную струю крови по коже. Её оголяют вещь за усыпанной чёрными блёстками вещью, разрезая штанины на обеих ногах, в то время как в кадр ступают ещё трое безликих людей. В руках у них мелькают ножи. Один из мужчин склоняется над связанным телом и с давлением на колёсико зажигалки подносит огонь к дрожащему подбородку. Камеру подцепляют и подносят ближе, позволяя лучше рассмотреть оставленную на бледной коже рану, и из-за кадра слышится смех, насмехающийся и ядовитый, когда снимающий спускается к ногам и показывает украшение, обвивающее связанную лодыжку. Видео обрывается на том, как с неё срывают остатки одежды, а руки одного из людей тянутся к пряжке его ремня, затянутого поверх различимого сквозь ткань стояка. Новое сообщение высвечивается вверху экрана, на этот раз — текстом. «Не рыпайся, иначе ты к нему больше не прикоснёшься». Тэхён смотрит на экран, погасший вслед за окончившимся видео. Пальцы сжимают телефон и медленно откладывают в сторону, до столкновения корпуса со столом. Это прослеживают взволнованные глаза застывшего у дверей англичанина, который вздрагивает всем телом, когда Тэхён наконец подаёт голос. — Его жена с ним? В ответ тут же качают головой, торопливо и уверенно. — Нет. О ней никаких вестей. Из груди рвётся задумчивый хмык. Это было слишком предсказуемо. Президент подался в посольство некогда являвшейся его дипломатическим домом страны в стремлении спасти свою шкуру. Дживону следовало догадаться, что сдадут его они все. Ему уже не спастись. Никакое политическое убежище не убережёт его от гнева его же народа. — Выдайте его людям. Мужчина смотрит на него с плохо скрываемым удивлением. Не пустить человека, которого ищет вся страна, в стены посольства страны, в котором он захотел спрятаться, равносильно публичной казни. Тэхён беспристрастно смотрит в ответ, пока глаза, переменившие шок на безвольное принятие, с глубоким поклоном не уходят в его ноги. — Будет сделано, сэр. Виски оседает на языке, когда он делает очередной глоток в вернувшемся со щелчком двери одиночестве. Дверь закрывается за метнувшимся исполнять приказ дипломатом, в то время как взгляд Тэхёна возвращается к улице, заполненной разговорами, огнями витрин и безмятежным смехом. Откинув назад голову, он закрывает глаза и вслушивается в слышащиеся сквозь стёкла голоса. Уверенность, что Дживон будет разодран его же гражданами, чьи надежды он не смог оправдать, показывается в дрогнувших уголках губ. Это даже более красочно, чем выслеживать его по закоулкам и марать руки, чего жаждут миллионы людей во всей потрясённой предательством стране. О первой леди же не слышно ничего. Тэхён найдёт её и её поганого бастарда, где бы они не запрятались. Он хорош в том, чтобы вылавливать скрывшихся в тенях прожорливых крыс, по которым исплакалась мышеловка. Сообщения неотвеченными остаются в переписке, которую он стирает, когда с последним глотком виски отставляет стакан с эмблемой британского парламента и направляется к двери.***
— Сынок, я на кухне! Сбросив спортивную сумку в прихожей, Чонгук стягивает ботинки с ног и не сдерживает выдоха ощутимого облегчения. Его ноги жутко болят после изматывающих прогонов, и ничего ему не хочется так сильно, как окунуть их в тазик со льдом. Он сделает это сразу после того, как расскажет родителям об исходе сегодняшнего прослушивания. Шаг за волочащимся от усталости шагом ведёт его на папин голос. Мамы с Чанмином нигде не видно. Возможно, они на очередной встрече, куда брат отказывался ходить один, говоря, что это пустая трата времени. Мама так не считала и потому из раза в раз брала его туда, настаивая, что разговор с другими зависимыми может ему помочь. Моей веры, — говорила она, натянуто улыбаясь, — хватит на нас двоих. Чонгук останавливается в дверном проёме и находит взглядом спину папы. Тот посылает ему улыбку через плечо, пока перемешивает что-то в сковородке. Во всей кухне пахнет просто потрясающе. После целого дня занятий, сначала в школе, затем — в балетной студии, Чонгук жутко проголодался. — Как прошло? Он медлит долгое мгновение, избегая устремлённый на него выжидающий взгляд отца. Тот явно взволнован, сдерживает улыбку, поскольку не знает, каким будет ответ. От балетмейстера следовало ожидать чего угодно, ведь она не любила отдавать предпочтение кому-то одному. Их глаза встречаются, когда Чонгук всё же проходит к столу и плюхается за него, вытягивая затёкшие ноги. Папа прослеживает его по кухне и сильнее сжимает в руках лопатку, чтобы скрыть своё предвкушающее волнение. Мимолётно Чонгук выдерживает драматическую паузу и закусывает губу, прежде чем улыбнуться. — Мне дали главную партию! Папа застывает, будто не верит своим ушам. Он моргает единожды, во второй раз — для верности, и всё-таки расплывается в такой счастливой ухмылке, что забывает про испачканную лопатку, когда радостно вовлекает Чонгука в медвежьи объятия. — Пап, мы испачкаемся, — пробует запротестовать тот, но задыхается ахающим смешком, когда в ответ его сжимают ещё крепче и приподнимают в воздух, принося мимолётное успокоение истаскавшимся ногам. Отец всё-таки откладывает в сторону лопатку, пока они бесповоротно не заляпались в остром соусе, когда возвращает землю ему под ноги. В уголках глаз юноши расползаются счастливые морщинки, пока ему в макушку причитают про то, что он напрасно затянул с хорошими новостями и вынудил разволноваться просто так. Бурчащий голос греет равносильно рукам, которые оплетают подавшегося в отцовские руки Чонгука, в то время как тот прячет в его груди улыбку. Унявшийся в возмущениях вздох тревожит волосы, к которым следом ласково прижимаются щекой, пока они покачиваются из стороны в сторону и папа говорит уже мягче: — Я так тобой горжусь. Улыбка из радостной становится влажной. Чонгуку кажется, что если бы не обнявшие его поперёк лопаток руки, то за его спиной распростёрлись бы крылья. Он зарывается в объятия и умещает голову у плеча, укрытого колющимся свитером. Веки умиротворённо смыкаются, пока его заботливо похлопывают по спине. Чонгук так устал, проведя весь день в подготовке к отбору, на котором присутствовал не только балетмейстер, но и представители театра, пригласившего их коллектив на свою сцену. Тревожность наседала на его плечи с самого пробуждения, но рядом с обрадованным не меньше него отцом он отпускает её и жмётся ближе к родительскому теплу, пока голос в его волосы говорит о том, что нужно непременно отметить это событие после возвращения мамы и брата. В конце концов, Чонгук готовился к этому прослушиванию месяцами, пропадав на затягивавшихся глубоко за полночь тренировках и пропустив немалое количество учебных дней. Роль давалась ему потом, местами — кровью, мозолями и бессонным трудом, но все старания всё-таки окупились. Это должно стать новой ступенью в его карьере, после которой ему откроется путь на главную сцену страны. Должно было. Крепче вцепившись в переплетения шерстяного свитера, Чонгук невольно прижимается ухом к папиной груди. Окутавший его одеколон такой знакомый, как и надёжность объятий, но чувство, что что-то не так, взбирается вверх по спине, которую оглаживает тёплая ладонь. В их небольшой, но такой уютной кухне пахнет домом, но сквозь её аромат отчётливо пробивается иной, неправильный. Будто гниль земли, укрытой двумя метрами глубины. — Папа? — подаёт голос Чонгук, чувствуя, как в ответ на зов его сильнее сжимают в объятиях. — Да, родной? Его голову накрывают и поглаживают волосы, смявшиеся из-за пронесённой сквозь танец укладки. Чонгук сильнее зажмуривается и льнёт навстречу отцовской руке, вцепляясь в него до побеления дрогнувших костяшек. — Почему я не чувствую биения твоего сердца? Ладонь на его затылке замирает, прежде чем соскользнуть к поджавшимся плечам. Юноша вслушивается в малейший звук, вплоть до шуршания свитера, пока над ухом не раздаётся голос, такой же мягкий, как и хрупко замершее в груди сердце. — Ты ведь знаешь, что я ненастоящий, сынок? — Нет… Он жмётся ближе, не даёт папе отстраниться, когда тот пробует разъединить их. Слёзы подбираются к зажмуренным глазам, и Чонгук стискивает веки сильнее, до болезненных вспышек, которые обжигает соль. — Я погиб. Как и твоя мама, — мягко настаивает отец в его висок. — Ты должен нас отпустить. — Я не могу... Вдруг ставшие такими холодными ладони накрывают предплечья Чонгука и надавливают, вынуждая ослабить отчаянную хватку. Он мотает головой, отказывается воспринимать слова, которые слышит во вжатой в его грудной клетке, где не колотится сердце и не вздымаются в дыхании лёгкие. Где зияет пустошь, что разрастается и в груди Чонгука, тупым лезвием проходясь по стёртой до алых капель коже. Его руки дрожат вплоть до запястий, которые обвивают, чтобы сдержать суматошные движения. Чонгук поднимает голову и всматривается в глаза отца, такие родные ему, но кажущиеся бездонно пустыми. Слёзы застилают обзор, но он смаргивает их с пробует податься следом за ускользающим теплом, пока ладонь не упирается ему в грудь. Кажется, словно касание продавливает кожу, проваливается между разошедшихся рёбер и сжимает его сердце, прежде чем со всей силы оттолкнуть и вырвать орган из переплетения обескровленных артерий. Чонгук распахивает глаза. Дыхание судорожно взвившейся птицей бьётся в горле, которому не хватает кислорода. Перед глазами его полумрак, и ему требуется пара взбалмошных мгновений на то, чтобы осознать, где он. Резкое впадание груди, до ощутимо содрогнувшихся лёгких, и он снова может дышать. Тело повсюду ломит, но в особенности — в шее и пояснице. Проясняющийся ото сна взгляд отстранённо шарит по стенам и падает в ноги, затёкшие от неудобной позы. При Чонгуке нет его костюма, в который он был одет в момент похищения. Как нет и украшения на щиколотке. Он одёргивает всученные ему штаны и приподнимается с дивана, на котором свернулся в попытке урвать пару часов беспокойного сна. В комнате нет часов, но быстрый взгляд за прикрытые шторы подсказывает, что на дворе ночь. Их прошло уже две с тех пор, как Чонгука силой выволокли из захваченного «Дракона». Ладонь осторожно поддевает занавеску и приоткрывает её, пока сам он всматривается в тёмный горизонт. С момента прибытия сюда Чонгук заметил, что в воздухе пахнет солью. Ему плохо знаком этот запах, поскольку он бывал у побережья лишь единожды, и то — в детстве, но свидетельствует это лишь об одном. Он сейчас далеко-далеко от Сеула, который тонет в раздрае, порождённом не свершившимся касанием тонких девичьих пальцев. Горький комок подкатывает к гландам при мысли о Чеён. Он отгоняет её образ из-под век до того, как удушливые слёзы могут явить себя в уголках его глаз. Обрывающаяся в скалистый берег скала притягивает внимание, как и колыхающееся за ней море. Вдали не мелькает горящих огнями кораблей, но, может, дело в непогоде. Он закрывает шторы до того, как стоящая вдоль протяжённого ограждения охрана может заметить свет из приоткрытого им окна. Обернувшийся в комнату взгляд падает на подвешенную на одной из стен плазму, к пульту от которой самовольно тянется его рука. В нём есть батарейки. Обнадёженный вдох встаёт поперёк горла, когда Чонгук, покосившись в сторону закрытой двери, опускается на край дивана и нажимает на кнопку включения. Громкий звук разносится по стенам и тонет в углах комнаты, озарившейся свечением экрана. Он тут же вырубает его, чтобы ненароком не привлечь избыточное внимание, когда включается первый попавшийся телеканал. Сердце на мгновение перестаёт биться, пока Чонгук вслушивается в возможные шаги, которые мог привлечь раздавшимся непозволительно громко звуком. Проходит минута, прежде чем плечи его опускаются, а пальцы крепче перехватывают работающий пульт. Слова о том, что он нужен живым, подпитывают не страшащуюся наказания решимость узнать, что творилось за коконом, в который Чонгука насильно укутали, отрезав от остального мира. Глаза пробегаются по титрам, и он поджимает губы, искусанные в кровь. Прошли уже сутки с той ночи, но новости полнятся произошедшим так, словно мимо проскользнула всего пара мгновений. В чёрной радужке отражаются огненные вспышки и выкрикивающие ругательства протестующие, которых показывают в новостях. Чонгук не может отвести от них взгляда, всматриваясь в лица, искажённые негодованием и злостью, порождённой резонной причиной. Эфир следующего канала показывает Синий дом, разгромленный до выбитых стёкол и проломленных ограждений, брошенных посреди ведущей к нему дороги. Ему с трудом верится, что всё это — взаправду, а не очередной потревоживший его кошмар, но транслируемое на экране не даёт в этом усомниться. Чонгуку удаётся пролистать лишь несколько каналов, когда за пределами комнаты всё же раздаются шаги. Он успевает отключить пульт и вернуть его в исходное положение за мгновение до того, как незнакомый мужчина появляется в дверях и находит его взглядом. В его руках сумка, в глазах — недоверчивый прищур. Он сканирует комнату и, должно быть, не находит в ней ничего подозрительного, когда перехватывает лямки и бросает сумку на диван рядом с Чонгуком. — Мы выезжаем. Юноша кусает свой язык до того, как может впустую спросить — куда? В сумке оказывается одежда, которую он поддевает и бросает взгляд на мужчину, всё ещё смотрящего на него. Пристальное внимание нервирует, но Чонгук решает не играть с нетерпением вооружённого человека и потому вместо переодевания лишь выуживает из вещей куртку. Он прозяб за время сна, и пальцы сильнее вцепляются в плотные кожаные рукава, куда проскальзывают руки, прежде чем незнакомец небрежным махом манит его за собой. Подхвативший сумку Чонгук ступает в коридор и вслушивается в голоса поодаль, что служат напоминанием о том, что его не бросили здесь одного. Из проёма на другом конце коридора выходят люди, но никто не задерживается на нём взглядом. Пробегаются с головы до пят, даже не всматриваюсь, словно им понятно, кто он, и так. Словно Чонгук здесь — пустое место. Декорация, выкупленная на закрытом аукционе, которую запихнули в пыльный угол, не позволив даже радовать глаз. По крайней мере, его не касаются. Он прислоняется спиной к стене коридора, чтобы пропустить мимо трёх людей, и продолжает свой путь за укрытой тёмной курткой спиной мужчины. По пути взгляд Чонгука остаётся в ногах и лишь изредка поднимается в дверным проёмам, за которыми скрывается больше людей, чем казалось по прибытии сюда. Юнхо не попадался ему на глаза с тех пор, как Чонгука поволокли к доставившей его в это место машине, но оттого ему не легче. Он отводит глаза до того, как может встретить обернувшиеся к ним лица и ненароком установить зрительный контакт. Ему не хочется смотреть здесь ни на кого. Чонгук не ощущает своих же шагов, за которыми отрешённо наблюдает, словно не находится в принадлежащем ему теле. Прежде это помогало бороться с болью, когда под конец тренировок ноги стирались к чёрту, а пульсирующие мозоли застилали обзор упрямыми слезами боли, сквозь которые он продолжал танцевать. Он не диссоциировался так давно, но обманчиво спокойная пустота позволяет ему не зацикливаться на всём том, что до судороги жуткими воспоминаниями бурлило на медленном огне его мыслей последние двое суток. Внимание всё-таки поднимается с пола и мельком цепляется за очертания чего-то, напоминающего кухню, в одном из дверных проёмов. Чонгук переводит взгляд на идущего впереди мужчину, чувствуя, как охватившая горло ещё по пробуждении жажда напоминает о себе. Его ноги останавливаются сами собой, чем привлекают недовольно оглянувшегося незнакомца. Он поднимает бровь, на что Чонгук косится в сторону пройденной кухни и прокашливается, для видимости слегка поморщившись. — Можно мне воды? Мужчина кривит губы, но, опустив глаза к часам на своём запястье, по всей видимости, решает, что от одного стакана им не убудет. Жажда сильнее оплетает горло, вплоть до першения, которое Чонгук утоляет небрежно врученной в его ладонь водой. Приснившийся кошмар всё ещё витает в отдалённых уголках сознания, но он концентрируется на первом осторожном ледяном глотке, который постепенно возвращает его в собственную кожу. На мгновение она даже перестаёт казаться невыносимо сдавливающей для его тела. — Кто ты? Раздавшийся низкий голос застигает врасплох, из-за чего пальцы чуть не выпускают стекло, сжатое в обеих ладонях. — Что? — С тобой носятся как с хрустальным, но даже не сказали твоего имени, — продолжает мужчина и щурится, цепко всматриваясь в поражённые черты. — С другими танцорами не так. Мне интересно, почему к тебе столько чести. Взгляд Чонгука мечется по лицу, хмурому и мнительному, пока не падает в пол. Он поджимает плечи и промаргивается, пытаясь осмыслить брошенные в него слова. Упоминание других полосует сердце, содрогнувшееся при воспоминании о тех, кого схватили вместе с ним. Чонгук понятия не имеет, что с ними стало. Он не пересекался ни с кем из них после похищения, помимо Чеён. От растерянности в поиске ответа спасает рация, откуда вдруг раздаётся перехвативший внимание мужчины голос. Он смеряет Чонгука взглядом, но дошедший сигнал принимает, когда поворачивается к нему спиной и вовсе оставляет у двери, проходя к прикрытому шторами окну. Чужие глаза перестают обжигать до неприятных импульсов, мурашками стекающих по загривку, но вода больше не лезет в горло. Чонгук не пытается вслушаться в произносимые негромко слова, но что-то всё равно выбивает его из колеи. Уже не жажда, нет. На неё хватило пары глотков и слов, задавивших призрачное умиротворение в его подкошенном теле. Чонгуку требуется мгновение на то, чтобы ощутить колыхнувшийся рядом воздух и обвившие его запястье пальцы, прежде чем те влекут его за дверь, прочь от не заметившего ничего подозрительного мужчины. Он не успевает опомниться, как спиной встречается с дверью, к которой его прикладывают лопатками, а рот зажимают ладонью. В него вцепляются так беспокойно, словно утопающий тянется к каменистому склону, по которому уже не вскарабкается. Глаза, исчерченные сосудами, вглядываются в лицо Чонгука, которое искажается шоком при виде Чимина. Его лицо раскрашено кровоподтёками, вплоть до ссадин, распустившихся у брови и на скуле. Ещё в кабаре он противился похищению, вырываясь всем телом. Возможно, к нему применили силу и позже. — Чимин, что?.. — Я видел Чанмина, — перебивает старший и вглядывается в глаза, в которых теряется мерклый свет из-под закрытой им двери, — ещё когда нас только похитили. Он ошивается с этими людьми, у него та же татуировка. Взволнованный хриплый голос скачет по амплитуде, но Чимин сдерживает её на шёпоте, когда скашивает взгляд к прослойке света, что в любой момент может быть перекрыта остановившимися по ту сторону двери ногами. Он не рискует выкраденным временем и возвращает глаза к Чонгуку. — Они собираются выехать из страны и залечь на дно. Меня держали взаперти всё это время, но я смог вырваться, когда подслушал, что ты тоже здесь, — продолжает Чимин, непримиримо сдерживая жгущие глаза слёзы. — Я должен был увидеться с тобой до того, как они решат, что делать со мной теперь, когда мне больше не для кого служить наживкой. Чонгук хмурится, не понимая, о какой наживке может идти речь, но вопрос находит ответ сам, произнесённый бессильным хрипом. — Они убили Намджуна. Оглушённые глаза ответно смотрят в отравленные горечью. Чонгук знал, в глубине своей души осознал это в то же мгновение, когда услышал выстрел, который не мог предназначаться Намджуну — у того закончились патроны. Ему не позволили взглянуть, не позволили сорваться на оклик имени, которое рикошетит в мыслях беззвучным криком сейчас. Его же он видит расписанным в обращённых к нему глазах, пылающих болью, которую в последний раз Чонгук видел там пять лет назад. Порождённой тем же человеком, который делал невыносимо больно и ему. Стакан выскальзывает из его пальцев и крупными кусками стекла разделается в стороны. Чонгук не пробует увернуться от осколков. Его внимание сводится до ран на лице Чимина и дрожи зрачков, которыми тот отчаянно смотрит на него, пока за дверью не слышатся оклики. Их пропажу заметили. Пальцы на плечах юноши сжимаются сильнее, до побеления кожи. Чимин роняет застеленный слезами взгляд к ручке двери и жмурится до сорвавшейся с ресниц капли перед тем, как сглотнуть и поднять на Чонгука решительный взгляд. — Ты должен кое-что знать. Мне следовало рассказать тебе сразу, но... — он дёргает подбородком. — Я не мог найти нужный момент. Сейчас же на счету каждая секунда. Стук всполошенного сердца тушится голосами, звучащими уже ближе. Они возрастают в громкости, наполняющиеся злостной паникой от утери двух пленников, пока не достигают двери. Чимин притягивает его к себе, когда ступает глубже в комнату, но здесь негде прятаться. Они в тупике раздающихся ругательств и поспешных шагов, которых становится всё больше с каждым пинком запертой ручки, и Чонгук порывается обернуться, но ладони накрывают его щёки и тянут обратно, к испуганным, но настойчивым глазам, при взгляда в которые он перестаёт дышать. — Это всегда был Тэхён, — шепчет Чимин, не страшась ломящихся к ним людей. — Не старший из них был во главе всё это время. Простая ширма, старый дешёвый приём. Дверь распахивается с треском дерева, которое падает на пол и отлетает к стене, оставляя за собой дорожку из разлетевшихся в ослепляющем луче света опилок. Чимина хватают за плечи и срывают его руки с Чонгука, застывшего на своём месте. Он не сводит глаз с исказившегося искренним сожалением лица. Его лёгкие сжимаются в кровящий комок, по которому проходятся грубой силой, оттягивая назад, дальше от угасающего голоса, что с неприкасаемой дрожью повторяет, прежде чем оборваться закрывшей рот рукой. — Это всегда был Тэхён.
