белый дракон

      В дверях концертного зала стоят капельдинеры, вежливые улыбки на лицах которых отточены до идеала. Их одеяние сильно выделяется среди гостей. Небесно-голубая ткань выступает среди шёлка и меха и сливается лишь с программками, которые они раздают каждому, чьи билеты просматривают на входе.       Под выведенной прописными буквами «‎Жизель» на обратной странице листовок распустилась выполненная тем же голубым балерина, воспрявшая в гран жете.       Отливающий от хрустальных люстр глянец программки мнётся в беспокойных пальцах, сжавших её взамен воздуха, которого не хватает в горле. Чонгук держит глаза в ногах, что ведут его сквозь собравшуюся в ожидании начала пьесы толпу. Вокруг так много людей, что среди них несложно затеряться. Украшения на шеях блестят, как и дорогие часы на виднеющихся из-под рукавов запястьях, в то время как ладони в перчатках прячут улыбки, которые считаются слишком пошлыми для подобного места.       Чонгуку нечего прятать за своей ладонью, напряжённой до побеления костяшек у него за спиной. Той самой, которой касается непрошенная рука, подталкивая его вглубь щебечущих зрителей. — Улыбайся, — бормочут ему на ухо. — Ты нервируешь остальных гостей.       Это выдумка. На них почти не оборачиваются, разве что бросают несколько поверхностных взглядов, прежде чем вернуться к своим разговорам. До начала первого действия осталось от силы с десяток минут. Каждый старается урвать лишнее мгновение на то, чтобы посветить лицом.       Чонгук давит на уголки губ улыбку, которая даётся ему так же тяжело, как и каждый шаг в выглаженном до неестественно ровных линий костюме.       Им не приходится вставать в очередь, собравшуюся у ведущих в партер дверей. Люди Юнхо проводят их выше, вдоль позолоченных перил лестницы. Ступени укрыты ковром и потому глушат каждый из шагов, на которых прежде можно было сконцентрироваться, чтобы вытолкнуть из головы всё остальное.       Теперь Чонгуку не остаётся ничего, кроме как смотреть в спину человеку, в руках которого он, вопреки своей воле, оказался.       Ему кажется, что кто-то за него ведает его телом и перешагивает порог балкона, где их встречают просторными креслами. Алая обивка растворяется среди тёмного дерева и обилия цветов, рассыпанных по занятым местам в партере. В балконах напротив уже собрались те зрители, что из почётных. Чонгук не считает себя таковым. Пусть их дверь со стороны коридора и подпирает большее количество охраны, чем весь театр.       Юнхо присоединяется к нему не сразу, оставляя пробежаться быстрым взглядом по сторонам. Соседний балкон постепенно заполняется, судя по заглушённым плотной стеной голосам. Среди них слышится звон хрустальных бокалов. Они же стоят на столике у кресел, в одно из которых опускается Чонгук. Он не прикасается ни к закускам, ни к ещё пузырящемуся шампанскому. Первое, что он запомнил, когда побывал в театре — есть и даже пить во время пьес, опер и спектаклей неприлично. Как для зрителей, так и для артистов.       Если я увижу, как кто-то из вас сделает хоть глоток воды до окончания занятия, будете прогонять свои партии до потери сознания.       Голос Ары в воспоминаниях не растерял своего строгого льда, сколько бы времени ни миновало. — Прошу, проходите.       Шаги вырывают из мыслей стуком каблуков, выкрашенных в узнаваемый алый. Чонгук мельком оборачивается и находит взглядом двух вошедших на балкон женщин, лица которых украшены улыбками. Они обращены к Юнхо, отступившему в сторону, чтобы открыть им путь на балкон. Глаза мужчины и его сопровождающих пробегаются по скрытым накидками платьям, прежде чем они, мельком растянув губы в ухмылках, возвращаются к прерванному любезностями разговору.       Чонгук не смотрит на них, даже если эти усмешки и рассыпаются колючей дрожью по его коже. Глаза поднимаются к вошедшим гостьям, за вуалетками которых заметна алая помада и золото увесистых серёжек. Их речь на японском слышна сквозь шум рассаживающейся внизу толпы зрителей, невольно притягивая рассеянное внимание.       Он отводит глаза на кулисы до того, как они могли бы пересечься взглядами.       Переговаривающиеся голоса из-за спины давят, но Чонгук упрямо держит спину прямой и не оседает в кресле, даже когда раздаётся последний звонок. В отражении бокала он видит свет, проливающийся из-за двери, и перекрывающие его силуэты мужчин. Один из них оборачивается вглубь балкона, чем побуждает и без того напряжённые плечи Чонгука натянуться подобно струне.       Он выдыхает, лишь когда слышит глухое указание запереть двери. Свет растворяется в пузырьках шампанского и лишает бокал блеска, прежде чем Юнхо неспеша опускается в соседнее кресло. Проход за ним закрывается, оставляя на балконе лишь их, двух переговаривающихся зрительниц и мужчину, усевшегося у самого порога. Ему не будет видно сцену, но расчёт не на это. Чонгук знает, что если обернётся и приглядится к его костюму, то заметит спрятанное от посторонних глаз оружие.       Свет в концертом зале гаснет до того, как он может задуматься о том, для чего оно в этих стенах.       Он не знает, почему Юнхо приволок его сюда, в сердце Токио, но спросить не пытается. Беспечность лица рядом, спрятанного за отбрасывающей тень шляпой, губит малейшее желание овладевать его вниманием.       Диссоциироваться кажется посильной задачей вплоть до мгновения, когда дирижёр впервые за вечер взмахивает руками.       Кажется, что весь зал затаивает дыхание, когда начинается первое действие. Мелодия раскатисто пролетает между рядов, и шампанское подрагивает в хрустале, прежде чем его подхватывает тот же капкан пальцев, в котором Чонгук себя обнаружил в последние несколько дней. С высоты балкона открывается вид на оркестр, отделяющий партер от сцены, но глаза не падают к нему. Они магнитятся к сцене, прослеживают каждое движение из тех, что отпечатаны в памяти по сей день.       Роль графа Альберта не была сложнейшей, и близко нет. Но то, с каким рвением её исполняла его партнёрша, благоговевшая этот балет, вдохновляло и Чонгука.       Рука невольно взвивается с подлокотника вместе с идентичным взмахом руки артиста, вышедшего на сцену в облике графа, прежде чем он может взять себя под контроль.       На тренировках это было привычным — прогонять движения, даже когда наступал чужой черёд их презентовать. Танцоры часто толпились позади и, вместо того, чтобы подпирать стену, повторяли за теми, кого вызывал вперёд балетмейстер, чтобы лишний раз прогнать акт. Это вшило себя в мышечную память, на уровне подсознания, контролирующего тело. Глаза Юнхо косятся на него поверх бокала, едва заметные в укрытии шляпы. Чонгук возвращает руку на колени и сильнее сжимает пальцы в стремлении удержать себя неподвижным.       Мужчина рядом с ним закидывает ногу на ногу и подтягивает к себе программку, которую он отложил на столик с шампанским. Взгляд отстранённо пробегается по тексту, написанному на двух языках. Чонгук помнил основы японского со школы и тех пор, когда бывал на гастролях в южной части страны, но ему вчитываться в программку не нужно. Он знает этот балет наизусть, от ведущих партий до движений кордебалета, который заполняет сцену в эту минуту.       Столько, сколько он себя помнил, в стенах театра время шло по-другому. В один день его ход казался слишком торопливым. За ним было не угнаться. Во второй же время тянулось так, что всякий взгляд на часы, кажется, оттягивал их стрелки назад, превращая секунды в неумолимую вечность.       Сейчас для Чонгука время исчезает вовсе. Он не знает, почему он здесь, но чувствует, что может дышать, впервые за всё то время, что прошло сквозь него с тех пор, как он в последний раз ощущал себя целым.       В своих, а не чужеродных ему руках.       Сидящие в соседних креслах гостьи переговариваются поверх шампанского и когда замечают программку в руках Юнхо, то склоняются к нему, чтобы обсудить плавно протекающее первое действие. Чонгук не вникает в их разговор. Герои на сцене сменяют друг друга, как меняются одна за другой и декорации. Пальцы напрягаются поверх коленей, комкая плотную ткань брюк, когда Жизель сталкивается лицом к лицу с предательством того, кому доверила своё сердце.       Голос мужчины рядом перебивает оркестр, сквозь знакомую до крика мелодию вторгаясь во внимание. — Моя девушка любила этот балет, — между делом бросает Юнхо, не особо утруждаясь в том, чтобы свести свой голос до учтивого шёпота.       Чонгук не сводит взгляда со сцены, не может оторвать от неё своих глаз. Ресницы вздрагивают, поспешно промаргиваясь от окатившего изнутри холода. Ему кажется, что вместе с воздушными замками влюбившейся Жизель изнутри рушится и он, крупица за крупицей просачиваясь сквозь сжатые до боли пальцы. — «Любила»? Неужто нашла что-то лучше? — с лукавством уточняет одна из женщин, что сидит дальше всего от них.       Юнхо уходит от ответа, который просачивается в дрожащие фаланги Чонгука, помнящего, до боли отчётливо, как любовь эта канула в никуда.       Любить в застывшей груди больше было нечем. — Не могу сказать. Для меня любая постановка кажется одинаково восхищающей.       Его японский звучит удивительно слаженно. Разделившие с ними балкон женщины обмениваются взглядами, понимающими и будто снисходительными. На их руках перчатки, но сквозь ткань можно заметить очертания обручальных колец. Они вписываются в окрестности куда лучше Юнхо, которого одна из гостей минует, когда наклоняется вперёд, чтобы вовлечь в их беседу хранившего молчание с момента их встречи юношу. — А что скажете Вы, молодой человек?       Чонгук не вздрагивает, но кулаки разжимает, до натяжения в раскрывшихся силой пальцах. Ему требуется мгновение на то, чтобы прочистить горло и найти свой голос, перебирая в памяти некогда привычные ему слова. — «Жизель» прекрасна, но это не лучший балет, — он не смотрит на Юнхо, когда оборачивается навстречу трём лицам, обращаясь лишь к двум из них: — В моих глазах ничто так и не смогло приблизиться к «Лебединому озеру».       Та женщина, что задала вопрос, накрывает ладонью ключицы, растягивая накрашенные губы в улыбке. Её подруга же беззвучно восклицает. — Я бы всё отдала, чтобы побывать на нём вживую, — заверяет она на порядок тише, чем прежде говорила с сидящей между ними мужчиной. Её улыбка меркнет, стоит ей спохватиться и раздосадовано вздохнуть: — Большой театр всё никак не приедет к нам с гастролями.       Чонгук удерживает её взгляд, в который впервые за минувшие сутки просачивается нечто живое, но Юнхо подаётся ближе и тем самым перетягивает внимание женщины на себя. Его бровь вопросительно задирается, выражая интерес, на который легко купиться. — У нас этот балет никто не ставит? — Пытаются, — поясняют ему в ответ с лёгким движением качнувшейся головы. — Почему? — наседает мужчина.       Вторая зрительница подаёт голос снова. — Главные роли, как правило, исполняет одна балерина, — с убеждённостью говорит она и добавляет, когда в лице Юнхо не прибавляется понимания: — И чёрного, и белого лебедя.       Виолончель вздымается в стенах зала так пронзительно, что рассыпается мурашками по рукам и оголённой шее. Чонгук не отрывает взгляда от сцены и потому не замечает, как мужчина рядом хмурит брови и тянет край губ в неуместной улыбке. — Это не может быть так сложно. — Во всём мире можно пересчитать по пальцам артисток балета, которым по силам обе роли.       Тихо подавший голос Чонгук не оборачивается, когда чувствует на себе прожигающий взгляд. В горле больше нет кома, который вставал поперёк него каждый раз, когда Юнхо оказывался рядом. Воспоминания придают силы, какими болезненными осколками они ни раздирали бы его память.       Чеён прекрасно исполняла все до единой партии Одетты. Одиллия же с ней уживаться не хотела.       Пока она сама не стала ею за пределами чёрной пачки и пуант.       До того, как Юнхо может среагировать на осёкшие его слова, из-за спины проливается свет, волнующе тревожный в полумраке зала. Они оборачиваются ему навстречу, и Чонгук растерянно замирает, когда мужчина поднимается и устремляется к распахнувшейся двери. Программка брошенной остаётся в ножках кресла, скоротечно забытая так же, как и оставленный им на балконе юноша.       В дверном проходе мелькает лицо, и оно выбивается из тех, кто сопровождал их на пути сюда. Юнхо протягивает ему руку, что-то говоря на всё том же японском. Подпиравший дверь изнутри охранник кидает взгляд на оглянувшегося Чонгука, и одного этого взгляда достаточно, чтобы заставить его остаться на месте.       Он заглядывается на наведавшегося к ним мужчину, когда тот вдруг оборачивается. Лисий разрез глаз становится заметнее, когда незнакомец щурится, завидев его. Чонгук не держит зрительный контакт долго — уводит взгляд в сторону сцены, на которой близится к завершению первое действие. Мгновения спустя дверь за спиной закрывается и оставляет балкон в темноте, не мешающей смотреть балет.       Только Чонгук больше не может на нём сосредоточиться.       Воздух застывает в лёгких камнями, которые в пропасть сталкивают замершие будто на краю бездны ноги. Отсутствие Юнхо рядом почему-то вселяет столько же беспокойства, сколько и его нахождение в близости к Чонгуку. Он не оборачивается в сторону дверей, пусть изнутри их больше никто не охраняет. Это обманчиво манящее желание подняться и надавить на дверную ручку, выглянуть наружу в надежде увидеть коридор пустым. На эту надежду не стоит полагаться столь опрометчиво. Добраться до лестницы, затем — гардеробной и, наконец, к выходу, не заняло бы больше нескольких минут. Он всё равно не сдвигается с места. Окружённый чужими ему людьми в чужой стране, не пытается выбраться. Это было бы бессмысленно. Не с количеством человек, которые заполонили театр, стоило его порог переступить Юнхо.       Руки подрагивают, и беспокойные глаза невольно возвращаются на сцену, когда оркестр разражается трагичным сочетанием инструментов. Жизель оседает обездвиженной на глазах своей матери, что сотрясается вровень с разбитым сердцем поверженной предательством любимого дочери. Он лицезрел эту сцену бессчётное количество раз, неоднократно проживал её сам. Однако видеть её так, даже отдалённо, вспарывает совсем по-новому, поскольку вместо искажённого болью лица балерины Чонгук видит Чеён.       Соль подпаляет ресницы и перехватывает и без того сбитое дыхание в то же мгновение, когда свет вновь загорается под потолком, а кулисы смыкаются, знаменуя антракт. Первое действие подходит к концу так же, как и шампанское в бокалах восторженно переговаривающихся женщин по ту сторону балкона. Их взгляды скашиваются на замершего юношу, но тот не чувствует ни их, ни своего тела, застывшего на самом краю кресла. Чонгук не заметил, когда успел так близко сдвинуться к перилам балкона.       Из оцепенения его вырывает касание ладони. Она накрывает плечо, сжимая до смявшейся ткани пиджака, и пробуждает сжавшиеся лёгкие суматошным вдохом. — Пойдём.       Чонгук отстранённо кивает. Ноги кажутся утопающими в свинце, когда он поднимается с места, но в последний момент наклоняется, чтобы подхватить с пола брошенную программку. Смявшийся глянец бережно выравнивается им до тех пор, пока она не приобретает почти что первоначальный вид. Чонгук прячет её во внутреннем кармане пиджака, потому что вдруг понимает — на второе действие он не вернётся.       Юнхо пришёл сюда не ради балета. Теперь ему это ясно.       Прикрытие театра позволило человеку, лицо которого взошло на главные полосы мира, пересечься с теми, кого он не мог увидеть при свете дня.       Разразившийся скандал не мог улечься за время, которое миновало с тех пор, как правда проскользнула из тайника под боком мужчины. Его не узнали здесь, по крайней мере, не две женщины, что оказались с ними на балконе. Глаза вновь падают на них. На мгновение Чонгук позволяет себе мысль о том, чтобы подойти к ним и дрожаще прошептать, что за улыбками и обходительностью сопровождающего его мужчины прячется человек, от которого ему нужно спастись. Мольба о помощи вскрывает голосовые связки тупым лезвием, ржавчина которого грозится обернуться для него дурными последствиями.       Навряд ли они бы ему поверили. Ещё менее вероятно — помогли. Пилящий его внимательный взгляд охранника не даёт сделать и шагу в их сторону и сойти с пути, который проложили для его закованных в кандалы ног.       Чонгук одёргивает себя от того, чтобы заговорить, но этого не требуется. Его запястья вдруг касается рука, укрытая в перчатку. Собиравшийся было покинуть балкон, он замирает и вздёргивает растерянные, полные опрометчивой надежды глаза на лицо остановившей его женщины. — Не хотите разделить столик на время антракта? — предлагает она с вежливой улыбкой. — Мы могли бы продолжить нашу беседу.       Чонгук сглатывает. Мимолётно его взгляд смещается на ожидающего в дверях мужчину, но он не успевает завидеть его раздражение. Мягкий голос овладевает вниманием снова: — Ваш спутник не показался очень заинтересованным в балете, но этого нельзя ожидать ото всех. Многие приходят и уходят отсюда, так и не осознав ничего из того, что увидели, — она вздыхает и тут же убедительно заверяет, когда замечает оторопь юноши: — Чего не скажешь о Вас.       Их глаза пересекаются вновь, когда гостья выпускает его запястье и расправляет перчатку, кружево которой оставило слабый след на его коже. Морщины на её лице становятся заметнее в такой близости, но не умаляют её изящества, скрытого полупрозрачной тканью вуалетки, из-под которой мелькает мягкий взгляд. — Это всегда греет сердце — видеть, как молодые люди интересуются искусством.       Чонгук выдавливает из себя улыбку. Она кажется чужеродной для его лица даже без необходимости смотреть на себя в зеркало.       Мужчина за его спиной ступает ближе, наполняющийся нетерпением по мере того, как Чонгук не следует за ним. Кадык нервно дёргается под кожей, когда он, опомнившись, делает короткий вдох и косится на него краем глаз, прежде чем обернуться к гостье. — Прошу прощения, я... Я бы с удовольствием. Но мне нужно идти. — Вы уходите? Насовсем?       Вторая женщина тоже подходит к ним. Она не успевает возразить, как оказывается рядом и сопровождающий Чонгука. — Да, — отсекает он обрывистым голосом. — Нам пора.       Сменившие мягкость на растерянность глаза перебегают между ним и юношей, что вздрагивает всем телом, когда его плечо обхватывают и тянут назад. Его волнение не может не показаться сквозь каскад дрогнувших ресниц, пусть Чонгук опускает голову и потому не замечает глаз, задержавшихся на его лице. Слова о сопротивлении скапливаются на кончике языка, но ком в горле не даёт спустить с него отрицание того, как не желает он возвращаться к мужчине.       Узкая щёлка свободы захлопывается с грохотом, когда от него отступаются, так и не посмев настоять. — Что ж, тогда не будем вас задерживать, — гостья склоняет голову к плечу и растягивает губы в бесцветной улыбке. — Хорошего Вам с компаньоном вечера.       Чонгук опускается в сдержанном поклоне и едва не теряет равновесие, когда его, не успевшего подняться, влекут за пределы балкона. Пальцы рук мелко дрожат и сжимаются в кулаки, чтобы подавить судорогу, порождённую бесцеремонно потянувшем его на выход мужчиной. Он не переносит прикосновения незнакомых ему людей, не переносил никогда. В это мгновение, однако, Чонгук не может сделать ровным счётом ничего, кроме как впиться мыслями в место, где всё ещё ощущает овившие его запястье женские пальцы.       Они напомнили ему о цепях, которые оплели его так плотно, что он едва может дышать сквозь их лязг.       Юнхо возвращается в поле его взмылившегося зрения, но не сразу. Покинувшие зал люди этажом ниже наслаждаются антрактом и взбудоражено обсуждают первое действие и свои ожидания от второго. Чонгук обегает их взглядом, пока не роняет его к красному ковру под своими ногами. Золотистые узоры поблёскивают в свечении люстр вплоть до другого конца коридора, в отдаленных стенах которого он замечает Юнхо и всё того же человека.       Их глаза пересекаются снова, и от взгляда, которым мужчина одаривает его, становится не по себе. Слишком явно в нём читается осознание, пусть сам Чонгук видит этого человека впервые.       Его за спину подталкивают к лестнице и тем самым избавляют от внимания незнакомца, который, кажется, знаком с ним.       Ещё несколько людей подстраиваются под шаг Чонгука, когда он спускается по обитым ковром ступеням. Они не говорят ему ни слова. Это уже стало до одури привычным, почти перестало пугать. Вместо прутьев клетки у Чонгука толпа людей, в которой он задыхается не меньше.       Десерты и бокалы мелькают на круглых столиках, между которыми его проводят. Путь ненароком пересекают несколько гостей, в основном — девушки. Их улыбки исчезают с лиц, когда грубая рука одного из сопровождающих Чонгука мужчин перекрывает им проход, едва не отталкивая в сторону. Улыбки и радостные голоса сменяются извинениями. Гости растерянно переглядываются, прежде чем отступить и обойти его сзади, избегая близости к окружившим Чонгука людям.       Он на мгновение зажмуривается. Это так же унизительно, как и то, что он не может утолить свою жажду, заказав себе стакан воды. У Чонгука нет при себе ни копейки, как нет и телефона. Нет ничего, кроме костюма, в который его вырядили словно фарфоровую куклу и привели сюда ради, как оказалось, важной тайной встречи.       К тому моменту, когда Чонгука подводят к парадному входу театра, в его сторону уже в одиночестве решительно движется Юнхо.       Они не возвращаются в зал с последним звонком, знаменующим, что двери вот-вот закроются. Чонгук оглядывается на них в последний раз, прежде чем его подводят к выходу, за которым скрылся окутанный поздним вечером Токио. Он хотел бы взглянуть на него, замерев в прохладе улицы, но его заталкивают в салон машины до того, как Чонгук может вдохнуть свежесть ночного воздуха.       Он всё равно не смог бы надышаться полной грудью. Чонгук не знает, как избавиться от этого чувства, словно он вечно в шаге от того, чтобы задохнуться, но здесь, так далеко от дома и кого-либо, кого он знает, это кажется недостижимым.       Юнхо разваливается в сидении рядом и снимает шляпу, стоит колёсам сорваться с подъезда к театру. Вывески планирующихся спектаклей мелькают за затонированными окнами, как и немногочисленные уличные фонари. Чонгук прячет ладони под бёдрами, когда ближе пододвигается к боковому стеклу. Разделяющего его с мужчиной расстояние не кажется достаточным в давящей тишине салона.       Её вдруг прерывает голос, уже на родном языке. Чонгук напрягается, пока не осознаёт, что с другого конца сидения раздалась трансляция новостного эфира.       Руки вздрагивают, сильнее вдавливая подушечки пальцев в обивку кресла. Он напрягает слух, чтобы уловить речь ведущего, что доносится из телефона в руке Юнхо. Взгляд украдкой улавливает его хмурые брови и нервно постукивающие по коленам пальцы.       Чонгук был оторван от происходящего, под дозором людей, которые не давали ему сделать глоток воздуха без вечного наблюдения. Об осведомлённости не могло быть и речи. Потому губы беззвучно распахиваются, и шокированный выдох покидает его, когда он вслушивается в эфир о завершившихся в Корее внеочередных выборах.       Победа министра внутренних дел была предсказуема, комментирует ведущий. Корреспонденты на местах прошедшего голосования сообщают, что оно состоялось без происшествий, несмотря на хаос, охвативший страну днями ранее. Новый человек у власти, репутация которого внушала доверие, внёс необходимую людям ясность в будущее, что пошатнулось вместе с коррупционным скандалом и перестройкой, которая стала для их страны отнюдь не первой.       Народ всё равно не теряет надежды на то, что в этот раз они в самом деле не ошиблись с выбором.       Едва ли кто-нибудь из них знает, что этот выбор был совершён за их подписью, но без учёта их самих. — Драконы вовремя подсуетились, даже марионетку свою пропихнули, — хмыкает Юнхо и качает головой. — Ничего, это ненадолго.       Краем глаза Чонгук видит, как он блокирует экран и отбрасывает телефон на кожаную обивку места между ними. Будто провоцирует взять его и попытаться выйти на связь хоть с кем-то, доступа к кому он же юношу лишил.       На уловку не ведутся. Чонгук не роняет взгляд к погасшему экрану и вместо этого в отражении стекла наблюдает за тем, как рука тянется к отсеку между передних кресел. Юнхо вызволяет из неё стеклянную бутылку и в одно движение срывает крышку, наплевав на то, что она вместе с креплением падает ему в ноги. Он подносит горлышко к губам, миновав спрятанные в отсеке стаканы, и осушает половину в пару глотков, прежде чем тыльной стороной запястья утереть рот.       Чонгук не видит янтарные капли, небрежно осевшие в носогубных складках. Запах алкоголя забивается в ноздри и вынуждает напрячься, когда полупустую бутылку молча протягивают ему.       Он едва дёргает подбородком, всем телом чувствует изучающий его взгляд. В тёмных глазах разит пристальностью, и совсем не той, к которой Чонгук привык, будучи артистом. Ощущать на себе внимание для любого танцора не в новинку, но это внимание бьёт под дых.       Словно читая его мысли, Юнхо расплывается в мнительной усмешке. Бутылка сверкает в его руке, вынуждая коньяк всплеском метнуться от стенки к стенке, когда он принимает отказ и осушает остатки алкоголя сам. — Не переживай, я не буду заявлять на тебя права или что ты там о себе возомнил, — бросает мужчина с беспечностью в голосе. — Меня не привлекают члены.       Духота салона давит, как и произнесённые заговорщически слова. Юнхо не сводит с Чонгука глаз, внимательных, но не теряющих насмешку, с которой он поведал о том, что не позарится на его тело.       От этого едва ли легче.       Чонгук упрямо держит взгляд на окне. Он не хочет делить с этим человеком ни выпивку, ни пространство, ни свой голос. — Так и будешь молчать? — глаза мужчины щурятся, когда он не отзывается и на вопрос, лишь сильнее поджимает плечи. Это порождает в Юнхо вздох и очередное движение качнувшейся головы. — Вы с Чанмином в самом деле не похожи, только если внешне.       Имя брата выбивает воздух из и без того бездыханных лёгких. Произнесённое этим голосом, слетевшее с этих губ, оно звучит больнее, чем в его собственной голове. Непроизвольно Чонгук вспоминает о татуировке, которую увидел на шее Чанмина в последнюю их встречу. Она же клеймом гордости красуется на шее перешедшего ему дорогу Юнхо.       Мужчина разминает её, резкими рывками, до хруста позвонков. Взгляд его пилит зажавшегося Чонгука, в котором он видит те же черты, которые оценил по достоинству, только когда понял, какой куш сорвал при встрече с ними в старшем из двоих. — Твой брат сильно мне задолжал. И в услугах, и в деньгах. Я не избавился от него только потому, что узнал о вашем родстве. Это было подарком судьбы, не иначе.       В ответ удовлетворённому голосу слышится всё то же молчание. Юнхо зачёсывает волосы назад, пропуская их сквозь пальцы. На тех мелькают золотые кольца, блестящие в слабом свете под потолком. От него же отблёскивают глаза, сощуренные, вдумчивые. Полные превосходства.       Фасад юноши подрагивает под набирающим силу дуновением ветра. Мужчина разжигает его сильней, когда усмехается и потирает ладонью своё лицо, исказившееся пренебрежением. — Он давно мешался у меня под ногами. Всё вымаливал пустить к себе и провести ему инициацию, — усмешка в голосе прячется среди морщинистых фаланг пальцев, одним из которых он указывает на Чонгука. — Его инициацией стал ты.       Тот не оборачивается к мужчине, но Юнхо это не нужно. Он сам наклоняется вперёд, чтобы заглянуть в лицо, искажённое свербящей пустотой и воспоминаниями того, во что впутался его брат.       Слова продолжают ковырять их, как бы усердно от них ни пытались оградиться. Он подливает масла в тусклый огонёк, который замечает в прячущихся от него глазах. — Я очень многое про тебя знаю, Чонгук, — говорит Юнхо уже на порядок мягче. — Вещи, которые, я полагаю, не знает никто другой. Про вашу семью тоже.       Кончики пальцев немеют от напряжения до тех пор, пока Чонгук не перестаёт их чувствовать, ногтями скребя по кожаной обивке. Перегородка между салоном и водителем поднята и потому не оставляет ничего, кроме как вслушиваться в рикошетящий от неё голос, который он бы не хотел слышать никогда.       Юнхо склоняет голову и дёргает уголком губ. — Симпатизировать твоему брату легко. Не всем доводится быть любимчиками своих родителей, ради которых они забывают про остальных детей, — каждое слово ковыряет изнутри, ложечкой выедая броню мыслей, и снисходит до плевка: — Особенно не таких же пушистых, как их принцы и принцессы. — Ты — последний человек, который может судить чужие семьи, — отрезает шипяще Чонгук, прежде чем может остановить себя. — Наши родители поддерживали его и боролись за его будущее до последнего. Твои же...       Юнхо улыбается, стоит выплеснувшемуся несдержанно голосу так же скоро оборваться. Эта улыбка кажется такой неправильной, что охватывает ледяной лихорадкой, парализуя попавшиеся на провокацию глаза. — Моим я не был нужен, — заканчивает за него мужчина и ухмыляется себе под нос. — Можешь не продолжать, я это знаю и так. Весь свет знает после того, что провернула Чеён.       Он вздыхает, когда вжимается затылком в кресло и закрывает глаза. Чонгук же глотает воздух тяжело, до впадения груди, рёбрами давящей на сердце. Каждый вдох обрывисто разносится по горлу, напоминающему наждачную бумагу. — Я её недооценил. Она всегда говорила, что уйдёт красиво. Я смеялся и говорил, что никуда её не отпущу.       Ладонью Юнхо проводит по задравшейся штанине брюк, расправив складки. На его запястье виднеются часы, но всё, что Чонгук видит — это кровь. Та же, что замарала и его, когда он прижимал к себе иссыхающее тело, пачкаясь в бесконечном потоке алого, который не смог остановить.       Нет. Не думай об этом, не думай, не думай... — Но я всё-таки знаю кое-что, что не знает почти никто, — продолжает Юнхо и свешивает голову, чтобы взглянуть на него. — Кроме меня и Тэхёна.       Глаза падают в ноги, сжавшиеся до ноющей боли в коленях. Если имя брата его голосом сдавило сердце, то это имя выворачивает Чонгука наизнанку, пока последняя капля крови не срывается с обезображенной алой плоти.       Он не позволял себе думать о Тэхёне, не позволял называть его по имени даже в своей голове. Там оно не мелькало последние несколько суток, с заключительного шага, который Чонгук сделал, когда пересёк порог кабаре с дулом у своего затылка. Это служило последней заслонкой, которая удерживала его целым. Всего нескольких букв было достаточно, чтобы прорвать ветхую плотину и выплеснуться из него влагой, собравшейся на глазах.       В них отражается мягкость фальшивой улыбки, когда Юнхо подаётся ближе и впитывает блеск, который не спрятать за ресницами, не утереть дрожью пальцев. Они наконец поднимаются к нему и позволяют взглянуть в отражение мыслей, которые мужчина в этих глазах и пробудил. — Я наблюдал за тобой все эти дни. Ты не вписываешься в те рамки, которые задал твой брат, — он слегка дует губы, что не прибавляет доверительности его чертам, лишь делает их более зловещими. — Мне даже больно говорить тебе об этом, потому что ты оказался совсем не таким бойким и надменным, как мне тебя описали.       Взгляд Юнхо перебегается по лицу, что расходится паутиной хрупких трещин. Он не знает, что в нём могло зацепить человека, которого прежде сам он не мог зацепить ничем и никем, но ему это на руку. Ею же он тянется к забытому между ними телефону, наполняясь приятным предвкушением. — Полагаю, ты очень хорошо помнишь ночь, когда умерли ваши с Чанмином родители.       Губы юноши раскрываются на беззвучном выдохе. Он не даёт себе зажмуриться, как бы ни встрепенулись его отдавшие дрожью веки. Юнхо смакует эту перемену и продавливает сильнее, вглядываясь в искажённое мукой лицо, когда протягивает ему телефон.       Чонгук не берёт его сам, поэтому его запястье подхватывают и против воли раскрывают напряжённые пальцы. — Тогда в центре Сеула случилась перестрелка, — голос мужчины опаляет его скулу, обманчиво ласковый. — Причина была очень глупой: люди Тэхёна решили, что их самомнение дороже чужих жизней.       Его дыхание отдаёт спиртным, но Чонгук не морщится. Он не может пошевельнуться, даже когда ладонь накрывает его руку и находит в хранилище нужную папку, которую открывает. — Они преследовали нас, и когда мы уже приближались к своей территории, где нас им было не достать, пришлось открыть огонь. Одна из машин вылетела на встречную и снесла первые несколько рядов стоявших на светофоре.       Сверкающие глаза опускаются к экрану, и не пророненные слёзы в них становятся заметнее в его свечении. Взгляд Чонгука прикован к фотографиям, на которых показываются вспышки выстрелов и следы пулевых на бамперах и пассажирских дверях.       Глаза поднимаются к нему, однако он не встречает их, когда голос, тихий и щемящий, раздаётся совсем близко: — Полагаю, одна из них тебе знакома.       Из-за стёкол слышатся обрывистые сигналы, когда они срезают несколько полос и сворачивают на обочину. Небрежная остановка у въезда в отель вынуждает вздрогнуть всем телом, прежде чем оно врезается в напитавшееся мимолётным теплом кресло.       Телефон от резкой остановки выскальзывает из пальцев и падает на колени со звуком, который Чонгук не слышит. Его сердце бьётся в парализующей судороге, среди которой стоят отпечатавшие себя под веками картинки. Перевёрнутая легковая машина, тёмно-синяя краска на которой оказалась содрана вдоль дверей. Одно из колёс отлетело далеко за обочину и осело у дерева, которое приняло на себя удар другого автомобиля.       Асфальт на этом перекрёстке тогда только обновили, и тем вечером шёл проливной дождь. На нём всё равно была видна кровь, забившаяся в оставленные шинами выемки.       Чонгук же не видит ничего, кроме даты, выведенной в нижнем углу фотографии.       Глаза застилает мутная влага, но он не может закрыть их и сморгнуть её так же, как не может пошевелиться. Кресло продавливается под ним от напора трясущихся ладоней, и фотографии обжигают сетчатку, и без того наполнившуюся раздражённым алым. Чонгуку достаточно взглянуть на снимок, что запечатлел знакомые ему автомобильные номера, чтобы осознать, что это не выпущенная ему в глаза пыль. Это в самом деле так.       Глумящийся смешок Юнхо отдаёт выпивкой, когда обжигает лицо, поверх которого крошится его маска. — Я разрушил твой сказочный мир? — шепчет мужчина, растеряв всю обманчивую мягкость из голоса. — На твоё отношение ко мне нам обоим плевать. Меня больше волнует, каково это — трахаться с человеком, причастным к смерти твоих родителей?       Щелчок дверной ручки проливает в салон гул улицы, которая не спит, несмотря на поздний час. Давление с сидения рядом исчезает вместе со ступившим наружу Юнхо. Он одёргивает пиджак, когда выходит из салона, и не растрачивается на то, чтобы напоследок заглянуть внутрь, прежде чем в одно движение захлопывает дверь.       Чонгук не подаётся за ним следом. Его глаза смыкаются, проливая по скулам ту влагу, что вытолкнули с ресниц сжавшиеся до помутнения веки, и всё тело слабеет, когда он сгибается пополам и ладонями зажимает рот.       Всхлип тонет среди дрожащих пальцев, что вцепляются в щёки до побеления кожи. Они помнят жар крови, что обожгла его вместе с касанием до Чеён. Это свежо в памяти, как бы ни прогнила та в хранении стольких надломов. Чонгук помнит судорогу её давящегося собственной кровью тела так же отчётливо, как и звук выстрела, раздавшийся за мгновения до его несбывшегося спасения. Взгляд Намджуна, решительный и отчаянный, нашедший его, но так и не сумевший забрать. Голос Чимина, шепчущий, ломано и запуганно, слова, о которых он не давал себе думать с мгновения, когда ладони друга покинули его кожу.       Холодную ночь и дребезжащий звук капель, что разбивались о крышку морга, в который Чонгук так и не смог зайти.       Слёзы пачкают ладони там, где их запачкала кровь, которую он не смог предотвратить. Те самые ладони, которыми Чонгук касался того, кто позволил этому случиться, протолкнувшись в его только успевшие зарубцеваться руки, как бы сильно он того ни боялся.       Кажется, что всё то, что он запирал в себе, напрасно пытавшись сдержаться, разом обрушивается на него волной, против которой не осталось сил выстоять. Слова Юнхо подкосили его, но осознание, что Тэхён оставил его, бросил и позволил забрать, разбивает вдребезги.       Как и осознание того, что ему не удалось уйти невредимым из тени мужчины, что окутала Чонгука мраком задолго до их встречи.       Как бы он тому ни сопротивлялся, Тэхён проталкивается сквозь образы, заполнившие темноту век. Его потрошащие глаза вскрывают изнутри, те же, что и в ночь, когда впервые упали на юношу. Сжавшегося, испуганного, со следом удара на скуле, который тогда ещё казался ему болезненным.       Это ничто в сравнении с тем, что Чонгук ощущает сейчас.       Мне нужно новое сердце.       Этому слишком больно.       Он знал, с первого взгляда, упавшего на вошедшего в кабаре мужчину, что тот не оставит от него живого места. Тогда это казалось спасением. Чонгук давно разучился жить и научился другому — выживать. Ему думалось, что грубость коснувшихся его рук не станет очередной иглой, на которую он подсядет в стремлении оградить себя от одиночества.       Это стало его главной ошибкой. Не вера в то, что брат изменится. Не уход из балетной труппы. И даже не надежда на то, что в «Драконе» он начнёт жизнь с чистого листа.       Потому что никогда ещё Чонгук не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас. И осознание это манит ногтями впиться в свою же кожу, пока он не выскребет из-под неё всю боль, которую ему только удалось заглушить.       Прохладный порыв ветра обдаёт тело, когда дверь с его стороны распахивают. Солёные капли расползается по пальцам, которые мажут по влажным ресницам, собирая с них слёзы. Чонгук делает неглубокий вдох и поднимает опустевшие глаза к ладони, что протянута к нему непрошеной опорой.       Он отвергает её, когда подаётся навстречу холоду ночи и покидает машину сам. За ним остаются лишь влажные пятна, размазанные по коже салона утёршей слёзы рукой, и следы ногтей, до судороги впившихся в кресло.       Оно теряет контур его надломившегося тела так же скоро, как теряет Чонгук в раскатистом, задавленном плаче посреди чужого города себя.

***

      Сеул с заходом солнца обволакивает долгожданный покой. Эти улицы уже успели позабыть, как звучит тишина, и потому упиваются ею, не смея тревожить. Безлюдная набережная кажется особенно тихой, несмотря на воду, что плещется за ограждением, отделяющим тропинку от колышущейся совсем рядом реки.       Эту долгожданную тишину нарушают шаги, что вдавливают в землю опавшие листья. Город давно спит, укрытый тёплым невесомым одеялом. Не спит лишь река и одинокий фонарь, что прорывается сквозь кромки увядающих деревьев и очерчивает одинокий силуэт.       Чимин останавливается у перил и свешивает за них руки, пока не чувствует голой кожей холод металла. Это не отрезвляет, как не отрезвляет и ветер, колышущий водяную гладь. Вокруг никого, и ничто не тревожит покров устаканившейся ночи, но в мыслях Чимин захлёбывается криком, что сломанной пластинкой крутится у него в ушах.       Связка ключей неподъёмным весом ощущается в руке, в которой он с трудом сдерживает дрожь, когда тянется в карман джинсов. С кольца на ней свисает брелок, подаренный ему вместе с местом, куда он так и не заселился. Серебряный полумесяц, что набит на его загривке, который так приноровились ласково целовать. Его же можно заметить в отражении реки, что раскинулась перед ним в тишине набережной, куда Чимин не наведывался очень давно.       При нём всё ещё синяки, не сошедшие с запястьев и плеч, высвободившихся из плена. В ногах оседает сумка с вещами, которые он забрал из кабаре. В ней же лежат бумаги, отражающие несомненную собственность, ту самую, на которую указывают и холодящие ладонь ключи.       Его имя указано в дарственной, на которую Чимин так и не смог заставить себя взглянуть. Поскольку парой строчек ниже мелькало имя того, кто ему эту связку ключей и подарил.       Он сжимает их в пальцах, наплевав на боль. Чимин не заселится в место, дверь в которое они открывают, никогда.       От четырёх стен выстроенной для него крепости не осталось ни единого кирпича. Только развевающий волосы ветер, что холодит искусанную кожу губ и ладони, едва успевшие отогреться.       Колени подгибаются под весом своего же тела, стоит рукам выпустить обжигающие морозом перила. Он скатывается по ограждению, пока не упирается в шершавый асфальт. Ноги подтягиваются к груди, что не может наполниться воздухом, как бы жадно Чимин его ни пытался набрать, и ключи выскальзывают на землю с бренчанием металла, затерявшегося среди осыпавшейся листвы.       Безотчётно подушечки пальцев пробираются под рукав кофты и накрывают шрамы, оставшиеся на внутреннем сгибе локтя. Это давно вошло в привычку — касаться их при малейшей тревожности. Чимин редко позволял ей показываться, не переносил испытывать то, что делало его уязвимым. Сейчас же его не видит никто. Даже он сам.       Пальцы вдавливаются в шрамы, оставленные как им самим, так и тем, кто, пусть и не первый, необратимо запятнал его тело. Когда их дороги пересеклись, Чимин уже был знаком с разбитыми мечтами и болью, которую глушил препаратами. Сначала — с целью унять ломоту в теле, подверженном долгим занятиям. В его танцевальной группе это не было редкостью.       После встречи с Чанмином унимать он стал боль уже сердечную.       Делить её с кем-то на первых порах казалось облегчением. Чимин был слишком влюблён и зависим, чтобы осознать, что сломанный человек не поможет поломанному не меньше. Все предыдущие его отношения оканчивались разочарованием в нём, и потому он перестал зарываться на тех, кто был выше, уверенней, лучше, во всех смыслах, которые для него были недостижимы, и утонул в том, кто в тот промежуток жизни был ему ровней.       Ещё до встречи с Чонгуком он бывал у них дома, когда парень заверял его, что их никто не потревожит. Он тщательно скрывал то, что жил не один, и Чимину, потерянному в грубых поцелуях и касаниях, было плевать на то, врут ему или же говорят правду. Он жаждал наслаждения, жестокого и потрошащего, и новой дозы, которой его снабжал человек, для которого не существовало граней правильного и неправильного.       Эйфория прихода вытесняла из восприятия холод стен и скрипучесть постели, в которой Чимин провёл немало своих ночей. Она казалась мягче, потому что спал там не он один. Делить в ней столь искомое им тепло казалось блаженством. Пусть Чимин изредка проваливался в неё в своём уме и трезвости тела и мыслей, которые ненавидели себя в ясности.       На недостатки Чанмина легко было закрыть глаза, когда те застилала мутная поволока проплаченного умиротворения. Не перечёркивали её ни ссадины, оставленные на их телах после крупных ссор, ни сорванные голоса, которые признавались в любви так же пронзительно громко, как и выкрикивали проклятья и угрозы.       Чимин всё ещё помнит ночь, в которую впервые на самом деле ощутил себя в опасности даже с затуманенным мефедроном рассудком. Оружие для него не было пугающей картиной. Карманный нож стал верным спутником ещё с тех пор, как он был подростком. Однако огнестрельное Чимин взял в руки впервые с подачки своего — тогда ещё нынешнего — парня. Ствол находился на предохранителе, и слишком легко было диссоциироваться и представить, что это всего лишь игрушка, которая не может причинить реальной боли. Никогда не будет направлена на него.       В угаре Чанмин пару раз предлагал смазать пистолет и усмехался, что может использовать его не только для того, чтобы причинить боль. Для похабного, граничащего с ненормальным наслаждения. Чимин никогда не воспринимал эти слова всерьёз. Пока дуло в одну из продырявленных иглами ночей не легло в покинувшую его тело ладонь и не уткнулось ему под подбородком. — Прекрати…       Чимин сорвался на стон, изнемогающий и сдавленный, когда его тело съехало вниз по постели и столкнулось с бёдрами, растолкнувшими его колени. Вспышка укуса обожгла мочку уха сквозь вязкий зуд, которым приятно наполнилось его гудящее тело. Оно было слишком зациклено на клокочущей внутри энергии и удовольствии, чтобы в самом деле зафиксировать заворочавшийся под кожей страх. — Что, боишься?       Улыбка Чанмина затерялась в волосах, растрепавшихся по постели. Чимин фыркнул и дёрнул подбородком, в который всё ещё вдавливали ствол. — Он наверняка даже не заряжен, — покинуло губы с очередным всхлипом, стоило члену толкнуться в него до развязного шлепка.       Чимин зажмурил веки в удовольствии и потому не увидел, как переменилось лицо парня над ним. Затеряться в томительных, правильно грубых толчках было обманчиво легко.       Следующее, что он услышал, помимо скрипа кровати и трения их тел о простыни — это выстрел, оставивший дыру в стене сбоку от них.       В ушах зазвенело, и совсем не так, как привык Чимин вытеснять голоса в своей голове, когда закидывался таблеткой или затягивал на плече жгут. Инстинктивно всё тело сжалось, из-за чего Чанмин довольно простонал и, улыбнувшись до показавшегося оскала, вбился глубже в тугие стенки содрогнувшегося тела.       В том больше не скапливалось возбуждение. От дула исходила слабая струя дыма, но запах пороха осел в слизистой вместе со слезами, стоило Чанмину встретить его влажный испуганный взгляд и со всё той же улыбкой навести пистолет себе на висок. — Перестань, — мольба дрожащим голосом рвалась из груди, вздрогнувшей на пронзительном всхлипе. — Ты меня пугаешь. Пожалуйста, убери его...       Чимин ощутил слёзы, скатившиеся вниз по вискам, только когда дорожек от них коснулись улыбающиеся губы. Вопреки его словам, палец соскользнул на курок, породив в горле отчаянный плач. Наслаждения не осталось в теле, и даже мефу было не по силам заглушить истерику, которая накрыла его с головой.       Он так и не кончил. Чанмина, должно быть, завёл его испуг — в пару резких толчков он излился в презерватив с раскатистым стоном, что опалил бледное ухо. Чимин не слышал ничего, помимо своего плача и ярого рёва в оглушённой голове. Даже похабный звук покинувшего его члена не прорвался в сознание, что было сконцентрировано на упирающемся в висок Чанмина стволе.       Дышать не стало легче, даже когда парень стянул с опавшего члена использованный презерватив той же рукой, что держал пистолет. На его губах всё так же мелькала улыбка, и смотрел он на Чимина с забавой. Словно на зашуганного зверька, которого испугала протянутая к нему в стремлении погладить и приласкать ладонь.       С той ночи миновало четыре года. Она стала отправной точкой, с которой Чимин так и не смог сдвинуться, когда понял, что никаким кайфом не заглушит то, что едва не стал свидетелем смерти своего тогда любимого человека.       Перед глазами всё ещё свежа картина замершего на курке пальца, в шаге от выстрела, в реальности которого не дала усомниться пуля, выпущенная в стену в предупреждении. Даже если зажмуриться, Чимин всё ещё видит это перед собой. Как и вывеску кабаре, из которого он стёр своё имя, забрав все напоминания о себе и сорвав со стен фотографии, что запечатлели его улыбку.       Он не позволил себе взглянуть вглубь коридора, на дверь, в которой скрывался бессчётное количество раз. За ней его больше не ждали. Некому было ждать.       Взгляд падает на продолговатые овалы таблеток, пакет с которыми он достаёт из внутреннего кармана сумки. В моменте слабости Чимин стащил их у Намджуна из пиджака, который тот оставил на спинке его дивана перед принятием душа. Скорее всего, тот заметил. Попросту ничего ему об этом не сказал.       Они не сказали друг другу многое.       Чимин задыхается от того, как режет глотку так и не выпущенное «полюбил».       Он достаёт пакет и случайным касанием пальцев возжигает экран телефона, который забрал с остальными своими вещами из кабаре. На нём, забытом в ночь похищения, осталась всего пара процентов заряда. В облаке уведомлений мелькают пропущенные от людей, которых он больше не хочет знать. И ни одного — от Чонгука.       Одна лишь мысль о нём надрывает изнутри криком, на который нет сил в отказавших связках.       Их пути никогда бы не пересеклись, если бы не Чанмин. Несмотря на разруху, оставленную в его душе этим человеком, Чимин не смог отвернуть от себя того, кому его насильник причин не меньше боли. В забредшем на его порог лице было слишком много знакомого, — те же глаза, те же черты, которые он некогда любил, — чтобы не служить ежедневным напоминанием о пережитом и зависимости, которую он в себе с таким трудом искоренил.       Чимину не осталось ничего, кроме как приучить себя забывать.       Чонгук пострадал не меньше и не заслужил рассыпаться в тени, брошенной на него старшим братом. Однако сейчас при мысли о нём Чимин испытывает столько же бессильного разочарования и злости, сколько и сожаления.       Он мог бы это предотвратить. Мог бы пресечь их с Тэхёном связь, мог бы оставить всё на своих местах и не отозваться на ухаживания того, кто, в свою очередь, положил глаз на него.       Мог бы не звать Чонгука в кабаре.       Мог бы тогда не открыть ему дверь.       Это бы не допустило всего того, что он испытывает сейчас, последними воспалёнными нервными окончаниями под израненной кожей. Чимин дал своему сердцу последний опрометчивый шанс, и он не знает, чего хотел бы больше — обернуть всё вспять и никогда, никогда не привязываться или прожить то, что он прожил, на порах слабой надежды, что мог бы столь страшный исход изменить.       Он давно понял, что надежда — это опасное чувство, на которую есть право только у тех, к кому милостива судьба. Чимин в её любимчиках не числился. Как не числился и тот, с кем он последние свои годы разделил.       Однако он всё равно не теряет надежды на то, что вырваться из этой паутины сможет и Чонгук. Что с ним всё хорошо, обязательно будет, если он сможет высвободиться до того, как сотрёт в порошок его сердце.       Надежда — это последнее, что у него ещё не отняли.       Поскольку своё сердце Чимин больше не чувствует.       Таблетки выскальзывают между пальцами и проседают под тёмной гладью реки, как и связка ключей, которую Чимин сталкивает с края набережной. Лямка сумки ложится в покрытую рубцами ладонь взамен, когда он поднимается на ноги и оставляет её в тишине, не потревоженную сиплым дыханием и задавленным криком, в который пробралась дрожь несдержанных слёз.