белый дракон

      Кожаный подлокотник кресла неприятно скрипит, когда Юнхо опускается на него и бросает взгляд на телефон, на котором только что положил трубку. Время подсказывает, что у него есть около двадцати минут. Позвонки хрустят, когда он резко дёргает головой и разминает затёкшую шею. Ему не хочется ничего сильнее, чем провалиться в кресло у себя дома и, закинув ноги на рабочий стол, потянуться к полке с отдающим янтарём хрусталём.       Рука взамен тянется к внутреннему карману пиджака, ведомая привычкой. За тёмным шёлком прячется металл портмоне, от касания до которого приятный холодок пробегает по пальцам. Ощущение несложно спутать с предвкушением. Юнхо собирается достать его, как из-за закрытой за ним двери слышатся голоса. — Кан Даын-щи...       Цокот каблуков, звонкий и настойчивый, сменяется высоким голосом, что сквозит возмущёнными нотками. — Пустите меня к моему сыну.       Юнхо не поднимается с подлокотника кресла, когда дверь распахивается и пропускает в номер его гостью. На мгновение она застывает на пороге, вцепившись в ручки своей сумки. Если присмотреться, лак на её ногтях успел заметно отрасти. Не сложно представить, что женщина от этого не в восторге.       Даын проходит вглубь номера и, без интереса оглядевшись, присаживается в соседнее кресло. Её взгляд поднимается к лицу сына, который всё ещё не признал её появление. — Не поприветствуешь меня?       Твёрдость голоса не скрывает недовольство говорящей. Даын откладывает сумочку и переплетает пальцы поверх одной из острых коленей, что указывают на мужчину.       Рука выскальзывает из-под пиджака, когда Юнхо обращает к ней своё внимание лёгким поворотом головы. — Зачем ты здесь? — Я должна сгнить в том мизерном номере? — она тихо фыркает. — Сидеть в четырёх стенах больше недели невыносимо.       Завитые волосы опадают вдоль висков, на одном из которых бьётся проступающая вена. Та же, что различима и в лице Юнхо, когда он особенно напряжён. Видеть эти сходства всё ещё вызывает странные, спутанные чувства. Взгляд, что задерживается на чёрных кудрях, цепляют внимательные глаза, когда закатившая их Даын возвращает взор к сыну.       Юнхо отстраняется и опускает руку на подлокотник, перебирая пальцами резьбу дерева. Его голова склоняется к плечу, глаза пробегаются по осевшей на краю кресла матери. Он пока толком не распробовал это слово. Оно появилось в его жизни недавно, но уже плотно приелось к вечно сощуренным, пристальным глазам и тонким пальцам.       Из горла рвётся задумчивый хмык. — То, что тебе удалось сбежать из страны, чудо. Не стоит так опрометчиво этим рисковать.       В остальном невыразительные губы Даын изгибаются в несогласии. Она сильнее сжимает пальцы на колене, будто борется с желанием возмущённо взмахнуть руками. За них говорят её глаза. Усталость и недовольство в них переплетено с отчуждением. — Я не буду прятаться вечность, — отрезает Даын. — Они не всемогущие, и ты это знаешь. — Они стёрли в порошок твоего мужа.       Юнхо удерживает её пилящий взгляд, пока она не ломается первой. В зрачках сверкает что-то, отдалённо напоминающее тоску. Даын делает глубокий запальчивый вдох, словно забыла, каково это — дышать, прежде чем отвести глаза на носки своих туфель и пробормотать: — Не говори о нём так. — Как? Правдиво? — Юнхо отметает спокойствие своего голоса. — Он был тряпкой, который и слова не смог им сказать за весь свой срок. А ты просто стояла и смотрела, надеясь на меня. То, что я принял твои извинения и пустил в свою жизнь, не значит, что ты можешь помыкать мной так же, как и им.       Глаза поднимаются к нему, и на этот раз в них нет ни намёка на тоску. Только отторжение и потерянность, которую он смакует, втирая в рану, которую сковырнул, едкую соль. — Если бы не я, ты бы до сих пор побирался по тёмным углам, торгуя наркотой со своей жалкой группировкой, — вспыхивает Даын, как верхушка спички. — Я поверила в тебя, я всё ещё в тебя верю, но эти стыдливые прятки не играют тебе на руку. Думаешь, на твоей стороне останутся те, чьё уважение ты потеряешь, отсиживаясь в тылу, пока они загребают себе всё то, что мы построили?       Ярость оседает на стенках лёгких так же стремительно, как и воспламенилась от крошечной капли керосина. Юнхо обегает взглядом номер, который вынужден называть своей временной обителью. Дышать здесь отчего-то тяжелее, и слишком душит мысль о том, что в словах Даын нет ничего, кроме жестокой правды.       Он никогда не любил её слышать, как не любил и говорить. Честность зачастую не влечёт за собой ничего, кроме страданий. Меняется лишь одно — кому она причиняет боль. Говорящему или слушающему.       Пальцы сводит от желания впиться в неё, прорвавшись сквозь огрубевшую кожу, и выдрать с корнем. Как и от тяги стереть оскал с лица, на которое Юнхо не хочет смотреть. Оно пробуждает в нём непривычные, избыточные эмоции, которые ему не нравится испытывать. — На моей стороне останутся те, на кого я смогу положиться, — он качает головой, сцедив воздух сквозь зубы. — На остальных мне плевать. — Ты слишком самонадеянный, — упрекает Даын и поджимает губы, когда потемневшие от злости глаза впиваются в её лицо. — Не благодаря тебе, дорогая мама. Ты не приложила никаких усилий к моему становлению. Гораздо удобнее было прийти на всё готовое и вить из меня угодные тебе верёвки, правда? Только тогда я наконец обрёл для тебя ценность.       Женские глаза как будто отдают слабым блеском влаги. Она перебегает ими по лицу Юнхо, словно считывает в каждой черте произнесённое, в которое не хочет верить.       В каждой родной черте, за взрослением которых ей не довелось наблюдать. — Не говори так.       Даын ненавидит то, как подрагивает её голос. Она хочет прочистить горло, но ком в нём не даёт сделать и вдоха. Как и холод глаз, в которые вглядывается в стремлении найти то, что хочет там увидеть.       В ответ ей сверкает одна апатия. — Ты слишком много указываешь мне, что говорить, а что — нет. Игра по твоим правилам окончилась вместе с жизнью твоего мужа.       Руку вновь сводит от желания залезть во внутренний карман пиджака. На этот раз — куда сильнее. Юнхо сжимает и разжимает пальцы, до перекатившихся под кожей вен. Они кажутся особенно голубыми в холоде комнаты.       Тот же холод пропитывает хриплый голос, сорвавшийся очередным надрезающим осколком, который он и не пытается в себе удержать, желая уколоть сильнее. Потому что может. Смог спустя столько проведённых порознь лет. — Не похоже, что ты сильно его оплакиваешь.       Глаза пробегаются по силуэту, пошатнувшемуся в своей уверенности, но всё же стойкому. У Юнхо не было достаточно времени рассмотреть его, приглядеться и раскусить реакции, которые могли бы выдать отражение спрятанного под кожей. Дорогой костюм, каблуки, подчёркнутые глубоким бордовым губы. Ни единой морщины в их уголках, как и между тонкими бровями.       Она не выглядит скорбящей, пусть её утрата разнеслась по всему миру. Что в самом деле мелькает в этих чертах — это гнев.       Ладонь проносится на периферии, но Юнхо успевает перехватить занесённую на него руку. Пальцы жёсткой хваткой сжимают тонкое запястье, до бренчания браслетов и разочарованного выдоха. Он быстро перерастает в шипение, когда Даын пробует высвободиться, но терпит поражение.       Язык упирается в щёку, что едва не приняла на себя выплеснувшуюся из женщины злость. Взгляд Даын пылает всё тем же возмущением, когда сын звучно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, в которые будто эхом всё ещё отдаётся пощёчина.        — Я даже не смогла присутствовать на похоронах, — цедит женщина, всматриваясь в тёмные зрачки, в которых отражается её негодование. — Они задавили его, заживо, Юнхо. И я совершенно ничего не могла с этим сделать. — Ты можешь закрыть свой рот и позволить мне делать то, что я посчитаю нужным, пока они не добрались до нас с тобой.       Юнхо небрежно отталкивает её руку от себя, из-за чего она почти что теряет равновесие. Увитые кольцами пальцы тянутся к запястью, которое успело побелеть от перекрытого потока крови. Среди колец больше не мелькает обручального. Он мельком задирает бровь и хмыкает себе под нос перед тем, как окликает своих людей по ту сторону двери. — Уведите её.       Взгляд прожигает его профиль, когда Юнхо склоняется над столом и вызволяет из пиджака портмоне. Даын успевает проследить это глазами, но не успевает возмутиться осознанию, как рядом с ней оказываются двое мужчин.       Возможно, женщину заглушает её негодование. Она стряхивает с себя руку, попытавшуюся обвить её плечо, и одёргивает пиджак. Чёрные глаза стреляют в коснувшегося её мужчину непокорной спесью, прежде чем Даын, коротко выдохнув, следует в сторону дверей.       Они не пересекаются взглядами на пороге. Она слишком горда, чтобы оглянуться. Для него — исчерпала интерес.       Юнхо вздыхает, стоит дверям захлопнуться, беззвучно в и без того вернувшей себе тишину комнате. Стены здесь отделаны дорогим деревом и золотом, как и многочисленными картинами и зеркалами. Однако она, несмотря на всю свою роскошь, не сравнится с местом, откуда пришлось в спешке сбежать, толком там не осевши.       Он был так близок.       Желваки проступают на лице до того, как он может их остановить. До прострелившей челюсть тупой боли.       Пришлось сделать пару шагов назад, отступить, чтобы собраться с мыслями и силами. Даже на чужой территории, в чужой стране, с которой связывает сумрачная надежда на воздаяние.       Если то, что дошло до его ушей, — правда, то он вернётся на былое место и сделает несколько напирающих, финальных шагов быстрее, чем того можно было бы ожидать. Терпение не являлось присущим ему качеством, как и снисхождение, но их нельзя было списывать со счетов. Кажется, что он унаследовал это у своей матери.       Кулак встречается с твёрдой поверхностью стола. Боль прибавляет уверенности и возвращает в своё тело. Той же рукой, которую подпаляет оставшаяся под кожей боль, Юнхо распахивает портмоне и вызволяет бархатную коробочку. Поддетая крышка являет её практически пустой. Нужно будет назначить ещё одну встречу и пополнить запас. С тем, как ведёт себя Даын, он совершенно не помешает.       Белый рассыпается по тёмному дереву стола. Юнхо подтягивает к себе карточку от номера и выравнивает кривую линию, прежде чем склониться к ней. Он не закрывает глаза, вглядывается в различимое отражение там, где сверкает стеклянная поверхность. Его зрачки предвкушающе расширены в полумраке комнаты, как и в тени, которой он закрывает кокаин, когда зажимает ноздрю и делает глубокий резкий вдох.       Привычное жжение приходит не сразу, пробиваясь сквозь предвкушающую дрожь в плечах. Юнхо встряхивает ими и сжимает в пальцах край стола, пока те не белеют вровень с осевшим у носа порошком. Следующий вдох даётся ему куда легче, и веки всё-таки закрываются, принося за собой блаженную темноту.       В ней не получается задержаться надолго — стук в дверь возвращает в реальность, которую на мгновение удалось от себя оттолкнуть. — Машина подъехала, господин.       Юнхо бросает взгляд на часы и пару раз промаргивается, чтобы свести в одну двоящиеся стрелки. Отражение стола подсказывает смахнуть остатки со своего лица, прежде чем он выпрямляется и одёргивает рубашку. — Мальчишка? — В приёмной.       Мужчина коротко кивает и поправляет разошедшиеся полы пиджака. Ему требуется секунда на то, чтобы вернуть землю под свои ноги и свыкнуться с разошедшимся сердцебиением, которое забилось в привычном ему ритме.       Тёмная копна волос мелькает поверх спинки кресла, подобного тому, в котором осела при визите Даын. Юнхо останавливается в дверях и убирает руки в карманы, когда роняет взгляд на затылок Чонгука. Тот не вздрогнул, когда услышал щелчок замка. Взгляд задерживается за окном, и, будь его видно в отражении, в глазах не мелькало бы ничего.       Юнхо заглядывает в них, когда Чонгук оборачивается на шаги, но взор его не встречает. Он одет в то, что для него выложили в соседнем номере — не придерёшься. Ровная осанка, даже удивительно, как он удерживает её в мягком кресле. Не будь мужчина уверен в надёжности своих людей, то подумал, что Чонгука подменили картонной вырезкой.       Слова Даын о потере уважения рикошетят в памяти. Юнхо подавляет желание встряхнуть головой, чтобы отогнать их, и кривит губы. Его подбородок указывает в сторону выхода. — Пойдём.       Ладони всё ещё покоятся в карманах, но разжимаются, когда на его слова реагируют. Чонгук поднимается с места и, обойдя кресло, шагает за ним, так и не подняв взгляда. Лишь уклоняется от сопровождающих мужчину, слабо поджав руки, чтобы ненароком не прикоснуться ни к кому.       Это единственный знак тела, который выдаёт его пребывание в мгновении. В своей же коже. — Не спросишь, куда?       Он косится на Чонгука, когда едва оборачивается назад. Слова Даын снова просачиваются в голову, и следом взгляд пробегается по людям, в лицах которых Юнхо видит невозмутимость и подчинение. Они огибают их так, что ни один населяющий отель не смог бы протиснуться. Это и не риск — они спускаются напрямую в парковочную зону, где уже поджидает машина с заведённым двигателем.       Молчание Чонгука отвечает больше, чем возможно собравшиеся на его губах слова. Он ни сказал ни слова с тех пор, как Юнхо пролил свет на закоулки правды, в которые юношу не пускали до тех пор, пока дорогу ему не показал он.       Мужчину это не тревожит. Собеседником ему станет человек, встреча с которым у него назначена этим вечером.       Он переглядывается с одним из своих самых приближённых, когда обходит машину и распахивает дверь. В глазах того пустота, без какой-либо корысти или намёка, и она успокаивает взбрыкнувшиеся незаметно для самого Юнхо нервы. Он ненавязчиво ведёт плечами и встряхивает головой перед тем, как сесть в салон следом за Чонгуком.       Держать его при себе кажется надёжнее. Он просматривал несколько из его выступлений, когда только получил наводку на замеченного подле Тэхёна танцора. Хореографы не ошибались, когда ставили его в центр. Только от того образа в Чонгуке рядом остался слабый, призрачный след. Очередной взгляд на него в тени салона служит тому подтверждением.       Юнхо оседает на кресле и нажимает на кнопку, что поднимает разделяющую салон перегородку. В ней отчётливо видно их отражение, но он больше не смотрит на Чонгука. Взгляд устремлён на выезд, в сторону которого срывается машина, стоит вибрации набравшего силу двигателя отдаться в сиденья.       Оставить его в отеле — не вариант. Никакие стены и замки не удержат его неуёмную мать, узнай она про Чонгука — единственную нить, что пока ещё не перекрыла кровоток зацепившихся за неё пальцев. Подушка безопасности и живой, дышащий гарант. Юнхо спокоен до тех пор, пока он находится в поле его зрения. Ближе, чем на расстоянии протянутой руки.       Чонгук складывает свои на сведённых коленях, когда мужчина раскидывается на кресле. Он не отрывает глаз от стекла, даже когда слышит снисходительную усмешку и ощущает глаза, прежде чем закрывает свои собственные.       Ему этой ночью предстоит сыграть важную роль. Пускай юноша о ней даже не догадывается.       Снег едва успевает коснуться асфальта перед тем, как расползтись по нему каплями, которые подошва вдавливает в землю, стоит вывеске ресторана проползти бликами по крыше машины. Парадный вход встречает охраной и роскошными декорациями, но хостес ресторана не растягивает губы в улыбке, стоит колокольчику под дверью оповестить о прибывших гостях. Она опускается в глубоком поклоне, стоит Юнхо назвать имя, на которое зарезервирован столик, и подхватывает со стойки два плотных меню. Её взгляд не задерживается ни на охране, ни на парне, что скрывается за спиной прибывшего мужчины. Работа в подобных местах учит не задавать лишние вопросы. Так же, как не обращать внимание на очертания оружия, незаметного лишь невнимательным глазам.       Юнхо через плечо кивает двум своим людям, чтобы те остались у дверей, прежде чем пройти внутрь.       Просторный зал наполнен живой музыкой и пением, льющимся из позолоченного микрофона. Гостей здесь уйма, и прибывших проводят между ними прямиком к столику под сопровождение джазовых аккордов. Взгляды посторонних ощущаются назойливо, но быстро теряют интерес к новым лицам, и никто не приглядывается ни к Юнхо, ни к сопровождаемому хостес юноше.       Его сажают за заготовленный под приём стол, в то время как мужчина устремляется к бару. На сопровождающих его не оглядываются — для местной публики это привычно. Чонгук опускается на край велюрового кресла и бросает беглый взгляд на увлечённого выступлением певца, прежде чем молчаливо кивнуть на слова хостес, пообещавшей в скором времени направить к нему официанта. Юнхо же за баром встречает распознавшее его лицо и заготовленный напиток, не успевает он опереться на стойку. — Вас просили угостить.       Под стаканом бармен пододвигает к нему салфетку. На ней выведено название ресторана и знакомые инициалы, написанные чернилами. Пальцы пробегаются по линиям, оставленным продавившей тонкий материал салфетки ручкой. Мужчина хмыкает и, подхватив виски, отдаёт бармену тост перед тем, как обернуться к затопленному музыкой и разговорами ресторану.       Холод стекла ласково обжигает губы. На изучающие окрестности глаза попадается несколько ярких платьев, выделяющихся среди обустройства ресторана, но, помимо Чонгука, он не распознаёт в лицах окружающих того, кто ему нужен.       Возможно, она ещё не прибыла.       Юнхо делает первый глоток и долгое мгновение перекатывает его на языке. Песня плавно сменяется аплодисментами и отвлекает зал, по которому прокрадывается одетый в строгий костюм-тройку мужчина. На лице его удовлетворение, в которое Юнхо пристально всматривается, но всё равно спрашивает: — Ты нашёл её?       В тусклом свете ресторана сверкает улыбка. — Я смог выйти на её бывшую коллегу, — отзывается мужчина, опёршийся на барную стойку рядом. — Ещё со времён её работы в борделе.       Он указывает на женщину, что перемешивает коктейль распятой на палочке оливкой за одним из дальних столиков. Должно быть, она всё ещё работает там. Вызывающий вырез платья, оголённая поясница с золотой цепочкой, покоящейся поверх проступающих позвонков. Кожа выдаёт возраст, как и неуместно броская помада в уголках осунувшихся морщинистых губ. Юнхо пробегается по ней глазами и предсказуемо не чувствует ничего, кроме желания услышать ответы напыщенно мягким голосом, за которые можно будет и отвалить пару купюр.       Взгляд невольно притягивает осевший совсем неподалёку Чонгук. Он так и не прикоснулся к меню. Мужчина в два глотка осушает свой стакан и движением руки отставляет его в сторону, чтобы махнуть на занятый под них столик. — Подайте ваш самый востребованный коктейль, — указывает он проходившему мимо официанту. — И бутылку воды. Прохладной, без газа, но со льдом. Один стакан.       Сменившаяся мелодия только-только начинает набирать громкость, когда Юнхо отталкивается от барной стойки с восполненным японским виски. Его рука опускается на спинку кресла, в котором сидит Чонгук. Чёрные глаза взлетают к нему так же стремительно, как и возвращаются обратно к сцене, когда юноша понимает, кто склонился к нему. — Не смей покидать этот столик, — ледяной шёпот щекочет шею, покрывшуюся гусиной кожей. Юнхо заглядывает в профиль лица и улыбается, произнося так, чтобы эта улыбка не покидала его лица: — С танцами придётся окончательно распрощаться, если у тебя будут прострелены щиколотки. Сомневаюсь, что ты можешь обогнать пули.       Он не успевает впитать сжавшиеся челюсти и дрогнувшие ресницы своего пленного: его взгляд магнитится обратно к занявшей столик на другом конце зала женщине. Угроза, однако, не влечёт за собой испуг. Чонгук лишь сильнее распрямляет спину и вслушивается в мелодичное пение, способное перекрыть ненавистный ему голос.       Его едва ли достаточно, чтобы заглушить и свой собственный в окоченевшем сознании.       Юнхо забирает бутылку воды и стакан из рук подошедшего официанта до того, как тот может попытаться разлить её сам. Парень растерянно моргает, но не пробует возразить и удаляется с поклоном, в то время как Юнхо откручивает крышку и проливает воду на кристально прозрачные кубики льда. Чонгук отворачивается от выставленного перед ним стакана, пока не слышит шелест ткани. Новая песня уходит в припев, приправленная разносящимся по залу саксофоном, но краем глаза он всё равно видит то, как мужчина опрокидывает что-то во второй бокал и перемешивает его коктейльным зонтиком, растворяя субстанцию в розоватом напитке.       По телу бежит холод. Глаза Чонгука взлетают к лицу Юнхо, но тот больше не смотрит на него. Взяв свой виски в одну руку и коктейль — в другую, он уверенно проходит между заполненными столиками и направляется к тому, встречу с сидящей за которым предвещал. — Доброго вечера.       Гостья растерянно моргает, прежде чем пробежаться по нему глазами, снизу вверх, и расплыться в улыбке. Мужчина опускается за соседний стул, так и не спросив разрешения, но её это не коробит. Она откладывает клатч на другой конец столика и подаётся вперёд, сложив руки перед собой так, чтобы привлечь внимание к декольте. — И Вам.       Её волосы убраны из лица тонкой шпилькой, чтобы акцентировать обнажённые, за исключением тонких петель платья, плечи. Юнхо проводит по ним взглядом, когда опускает перед гостьей бокал и пробегается подушечками пальцев по ребру ладони. Там, где переливаются в свечении люстры драгоценности.       Такие же поддельные, как и мягкость его голоса. — Посмею признаться, что мой взгляд сразу упал на Вас. Я не смог отказать себе в том, чтобы разбавить одиночество Вашего столика своей компанией.       Женщина вскидывает бровь в приятной неожиданности, но разражается польщённым, отдающим хрипотцой смехом, который прячет за ладонью. Юнхо улыбается ей в ответ и склоняет голову, чтобы заглянуть в мельком укрывшееся от него лицо. Отдалённый уголок зала прячет ото всех, кроме официанта, которого он подзывает махом ладони, закинув локоть на спинку кресла. — Примите у девушки заказ. На мой счёт.       Ей, предсказуемо, льстит обращение, о чём говорит ставшая ярче улыбка. Она отвлекается на официанта и потому не замечает, как пробегаются по ней сощурившиеся глаза. Взгляд Юнхо становится пристальнее, убеждаясь в том, что она — не та, кого он намеревался застать здесь этим вечером.       Ни единой похожей на ненавистное ему лицо черты, но он не разочарован. На одну встречу больше. Она всё равно приведёт его туда, куда нужно, не может не.       Он не оставит ей этого выбора.       Их с гостьей глаза пересекаются, когда она заканчивает диктовать заказ и оборачивается к нему. Кольца тихим звоном сталкиваются с бокалом, что привлекает к ним взгляд, прежде чем им овладевают обхватившие каёмку губы. Помада остаётся на стекле, когда женщина пробует предложенный ей коктейль. Он прослеживает это взглядом, обманчиво наводя на мысли о том, что притянут её губами, когда вбирает совершённый ею глоток.       Убеждается в том, что сделанный шаг приблизил почву, на которой он вернёт себе контроль.       Лицо украшает обходительная улыбка. Юнхо подаётся ближе и закидывает руку на спинку её кресла. Гостья подаётся к нему в ответ и обдаёт шлейфом сладких духов, в которых, не будь ресторан пропитан своим собственным ароматом, ощущаются цветы. Мужчина же слишком увлечён своей целью, чтобы вслушаться в вызывающие нотки парфюма.       Гости за столиками уходят и приходят, сменяя друг друга в ворохе меховых накидок и блеска начищенного столового серебра. Юнхо не обращает на них внимания, увлечённый завязавшимся разговором и глотками, которые продолжает делать сидящая рядом женщина. Вокруг его люди, как за столиками, так и у бара и дверей. Он чувствует себя увереннее, чем в давящем отеле, пусть там и легче укрыться от посторонних.       Даын была права, когда заявила, что не может сносить заключение в наседающих стенах. Однако у неё нет права голоса. Пускай отсиживается и ищет пятый угол столько, сколько потребуется, пока Юнхо испепеляет дотла нарубленные её жалким мужем дрова. — Не хотите переместиться в более укромное место? — шепчет он, когда гостья совсем расслабляется, и не сдерживает наглых касаний, скользнувших по обнажённым позвонкам и бедру под плотной тканью скатерти.       Ему отвечают сомкнувшимися веками и томным кивком, в который они вкладывают отличный друг от друга смысл. Юнхо уже чувствует жар истёртой верёвками кожи подушечками пальцев, которыми тревожит кромку задранного им до середины бедра платья.       Он не испытывает ни капли желания от касаний до старухи, возомнившей себя хорошей наживкой для местной публики, но нужная рыба на неё клюнула. Только для того, чтобы добраться до уловки куда крупней. — Счёт.       Подозванный официант взглядом ненароком задерживается на женщине. Она окончательно осела в просторном кресле, будто растворяясь вдоль велюровых складок. Брови парня сводятся к переносице, но он хранит молчание и не встречает пилящий его взгляд гостя, чья ладонь надёжно подхватила оголённую платьем поясницу. Его голос окрашивается вежливой улыбкой, искусно играющей невозмутимость. — Наличными или картой? — Наличными.       Официант опускается в поклоне и уходит за распечаткой счёта, в то время как Юнхо тянется к карману и минует кокаин, чтобы вызволить сложенную пачку крупных купюр. Его глаза отвлечённо возвращаются к Чонгуку, не сдвинувшемуся с места за выделенным для них столика. Лёд в его стакане практически растаял, подняв воду едва не до краёв, но юноша не прикасается к нему, вовлечённый в выступление на сцене. Он не смотрит на Юнхо рядом с незнакомкой на другом конце ресторана, не встречает ощутимый кожей взгляд. Не хочет становиться большим свидетелем тому, что уже лицезрел.       Собственное бессилие будоражит связавшими запястья и щиколотки верёвками, но Чонгук не может заставить себя пошевельнуть и ладонью.       Мысли пробиваются в голову поверх аккордов, которые слышно особенно хорошо в такой близости к сцене. Он сидит посреди заполненного ресторана в месте, которое раскинулось не дальше, чем в центре города. Ему не удалось поймать ни один взгляд. Гости заняты разговором, приглушённым смехом и улыбками, ни одна из которых не кажется искренней. Чонгук не знает, имеет ли право судить. Его интуиция подвела его избыточно много раз, чтобы слепо полагаться на неё сейчас, в окружении незнакомых людей, не кажущихся заинтересованными ни в чём, кроме самих себя.       Вода не лезет в горло, несмотря на ощутимую жажду. Чонгук мимолётно косится на тёмное окно, за которым заметны разве что очертания фонарей. Глоток свежего воздуха помог бы подавить помутнение, которое приходит не к глазам — ко всему телу. Чонгук не может сдержать его, как бы ни пытался он сосредоточиться на пении и выдворить из головы голоса, от которых в крике хочется сорвать горло.       Он не чувствует вдруг зацепившийся за него ещё один взгляд, в котором загорается осознание. Его легко было бы различить, поверни Чонгук голову лишь самую малость.       Он не делает этого и остаётся прикованным к месту, как от него того и ждут. Всё, что Чонгук чувствует — это холод тонкого стакана, который он от себя отталкивает, и знобящее понимание, что его, кажется, совсем не ищут.       Не замечая, что уже нашли. — Сдачу оставь себе.       Юнхо бросает деньги на протянутый официантом счёт и притягивает к себе покачнувшуюся женщину. Ещё один шаг. Поступь становится увереннее, наглее от предвкушения того, что расскажут ему смазавшие помаду о бокал губы, стоит ему надавить.       Ему не нужно оглядываться перед выходом из ресторана, чтобы знать, что его пленника выведут следом за ним. Стакан с водой нетронутым остаётся на столе, как и опустошённый коктейль с одним лишь зонтиком, хранящим солоноватый привкус предстоящей пытки.       Вечер обещает быть таким же насыщенным, как он то и задумывал.       Ещё один шаг.

***

      Хосок не глядя запирает за собой двери, когда оказывается в знакомых стенах. Щеколда замыкается беззвучно, но он чувствует щелчок подушечками пальцев, прежде чем те отпускают холод металла и взамен встречаются с прохладой кабинета. В воздухе пахнет сигаретным дымом. Распахнутый набор сигар на столе подкрепляет этот довод, как и зажигалка в длинных пальцах, то вызывающих, то тушащих огонёк.       Сокджин курит изредка, когда хочет отвлечься. Таким отвлечением привычно становиться самому Хосоку или же крови, которую мужчина не брезгует проливать.       В последние дни ему не довелось пролить ни капли.       Выбор выпустить пар в этот раз пал на Хосока. — Он осваивается, — подаёт тот голос, нарушив пропитанную дымом тишину, и ловит на себе взгляд прежде устремлённых в отдалённость глаз. — Охотно проглатывает всё, что ему говорят. Давно таких не было.       Затяжка прерывается усмешкой. Сокджин подаётся к столу и тушит тлевшую сигару, прежде чем отбросить от себя увесистый бычок. — Надеюсь, хоть этот задержится, — тянет он и выдыхает, тем самым направляя клубы сгустившегося вокруг дыма ближе к Хосоку.       Тот вернулся из Синего дома, где осел их давний друг и отныне доверенный. Сокджин удерживает взгляд на вошедшем в его кабинет лице и, не считав ничего из того, что могло бы вызвать сомнение и беспокойство в покорно возведённых к нему глазах, оседает в кресле вновь. — Иначе придётся начинать всё с начала.       Хосок отзывается слабой улыбкой. Шаги оседают на тёмных стенах, когда он отталкивается от двери и идёт к мужчине. Тот встречает его, повернувшись навстречу, стоит Хосоку обойти разделяющую их преграду стола. Его глаза ни на мгновение не покидают исказившееся нуждой оказаться ближе лицо, пока то не оказывается вплотную к его собственному.       Поцелуй обжигает губы на смену холоду кабинета. Ладони сводит от желания коснуться плеч, запустить их под застёгнутые пуговицы и приласкать татуированную алым кожу. Хосок сдерживает себя во всём, кроме поцелуя, впиваясь в губы настойчиво и голодно, наплевав на пропитавший их табак.       Выдох рвётся с языка, когда он на мгновение отрывается. Сокджин не сводит с него глаз, должно быть, так и не закрыл свои во время поцелуя. Дым от сигар подпаляет чувствительную сетчатку, но Хосок не хочет отстраняться, упираясь в ручки кресла. За ним не тянутся следом, пусть желание этого и тлеет на не успевших распробовать губах.       Сокджину достаточно уронить взгляд на распахнутый в неровном дыхании рот, чтобы спровоцировать и ощутить его жар вновь.       Веки мужчины опускаются на этот раз, когда Хосок притягивает его ближе и позволяет себе дерзость протолкнуться между коленями Сокджина. Руки ложатся на заднюю сторону его бёдер и привлекают ближе, и он не сводит взгляда с сомкнутых ресниц. Хосок не может заставить себя отстраниться, не может перестать смотреть. После долгих часов встреч и переговоров всё, чего ему хочется, — это затеряться в настойчивых, слегка грубых и оттого сводящих с ума поцелуях до последнего атома.       Он считывает сердцебиение обхватившей шею ладонью, которой пробирается под ворот рубашки. Сокджин отзывается заглушенным стоном и сжавшими брюки пальцами, до пробежавшей по теле Хосока дрожи. Он редко выпускает своё наслаждение, не сдерживая реакции на самые необузданные провокации, и проявляет такую открытость. Её свидетелями становятся единицы.       Хосоку нравится думать о том, что он среди них самый зачастивший.       Он силой разрывает поцелуй и накрывает лоб Сокджина своим, ласково перебирая подушечками пальцев короткие волосы у шеи. Их дыхание путается, и в нём больше не осталось табачного дыма. Только влажный жар и лёгкая лихорадка, которая всегда охватывает под напором обычно сдержанного Сокджина. — Никогда не хотел занять это место сам? — бормочет Хосок, чем возвращает к себе взгляд из-под ресниц.       Глаза Сокджина всё ещё застелены туманной дымкой, но не теряют своей цепкости. Он выдерживает тишину, обежав склонившееся к нему лицо внимательным взглядом. Его руки накрывают ладони Хосока и поглаживают, прежде чем сжать запястья. — Ты знаешь, что этому не бывать. По мириадам причин.       Хосок не отмечает то, что на его вопрос так и не прозвучало ответа. — Весь север города чист, — он переплетает их пальцы и сжимает, прежде чем окончательно отстраниться и выпрямить спину.       Сокджин не обращает внимания на промолвленное местоимение. Он задирает голову, чтобы встретить глаза всё так же стоящего между его коленями Хосока. Тот облизывает свои губы, в очертании которых сохранились их поцелуи. Губы Сокджина растягиваются в звучном цоке. — Лучше не терять время зря. Займи все их прошлые опорные точки, кто-то из его приспешников может попытаться вернуться туда. — Он в Токио вместе со своей мамашей. Сомневаюсь, что у них осталось много последователей после нашей зачистки и облавы копов.       Хосок усмехается и одёргивает воротник рубашки, будто ему душно. Сокджин отклоняется и выше задирает подбородок, смотря на открывшийся ему профиль лица. Его ладонь не покидает бедро Хосока, там, где ткань стягивает ремень.       Кожа шеи взмокла, как и линия роста волос у висков. Дыхание всё ещё избыточно глубокое и прерывистое. Сокджин улыбается, чем притягивает к себе чужой взгляд. Ликование в них сменяется той же эмоцией, которая охватывает Хосока каждый раз, когда он предаётся своим желаниям.       Слегка вздыбленная ширинка мелькает почти что на уровне глаз, но Сокджин лишь сжимает кожу сквозь ткань брюк и вовсе убирает руку с бедра, возвращая её к своему подбородку. — Пускай отсиживаются. Назад им пути нет. — Что будешь с ними делать? — спрашивает Хосок, но получает качнувшуюся голову. — Это не мне решать.       Сокджин отводит глаза и потирает подбородок, где начала резаться щетина. Он чувствует на себе внимательный взгляд, но тот не наседает и не выпытывает. Полон верности и готовности делать то, что он скажет.       Пусть ответ Хосока явно не устраивает, судя по напряжённо изогнувшимся губам и лёгкой складке у мельком дёрнувшейся брови.       Взамен ответа Сокджин подцепляет экран прикрытого ноутбука. Хосок хмурится и подаётся ближе, но не покидает пространство между коленями мужчины. Глаза пробегаются по выведенным красным буквам новостного заголовка, что высветился на экране. Фотографии кладбища прикреплены следом, с разных ракурсов исподтишка отражающие прошедшую церемонию.       Хосок фыркает. Он лицезрел множество смертей, но прочерчивал грань там, где обрывалась отнятая им жизнь. Саботаж похорон расплатившегося в глазах народа человека для него чужд.       Самоубийство свергнутой главы государства не стало шоком, но взбудоражило всю страну и окружающие так же сильно, как и разоблачение его жены.       Когда Хосок отрывается от экрана, то сталкивается с вернувшимся к нему взглядом. Волосы Сокджина слегка растрёпаны, и волна тепла приливает к телу от понимания, что это его рук дело. Хосок кусает внутреннюю сторону щеки и вбирает рассевшегося перед ним мужчину, только подумав о том, чтобы возобновить прерванное.       Он наклоняется, чувствует дыхание Сокджина на своём лице и ловит следующий его выдох губами. Собственные подпаляет в желании коснуться, но слова рвутся с них, стоит ему задеть нос мужчины своим. — Как ты?       Хосок прослеживает едва распахнувшийся от слов рот и вбирает то, как мечутся между его глазами. Словно примеряются. Сокджин выдыхает, стоит затылку вжаться в спинку кожаного кресла, и его ресницы опускаются вместе со следующим выдохом. — Паршиво.       Хосок зажмуривается. Дыхание сбивается и вырывается из него голосом, мягким и уязвимо тихим. — Что я могу сделать? — Ты здесь, — говорит Сокджин так же негромко и всё же ловит его губы своими в лёгком поцелуе, в который шепчет: — Этого достаточно.       Дрожь парализует всё тело и вверяет его поводья голосу, который болезненно рикошетит у Хосока в голове.       Его ладонь находит скулу Сокджина, накрывает её и поглаживает, едва обжигаясь о проступающую щетину. Он вжимается виском в его висок, ластится, пока не чувствует, как присмиряется дыхание ему в шею и как сменяется оно поцелуем за ушком. Белые пятна скачут под веками, когда Хосок закрывает глаза и позволяет прежде задавливаемым им мыслям взять над собой контроль, зная, что Сокджин думает о том же.       Если бы они с Намджуном не разделились или же Хосок пошёл вниз, а не поднялся на верхние этажи, возможно, всё сложилось бы по-другому. Один совершённый выбор, один неверный шаг. Они добились цели, но заплатили за неё цену куда больше, чем намеревались.       Сокджин упирается лбом в плечо Хосока. Он ненавидит зарекаться. В груди пустота, и только кожу греет там, где соприкасается она с чужой. Единственное тёплое, за исключением огонька зажигалки и табачного дыма, которым пропитались продырявленные терзаниями лёгкие.       Сокджин вслушивается в эту пустоту, касается её подушечками пальцев и проваливается во мрак, который она в себе таит. Она куда глубже той, к которой он привык с тех пор, как впервые спустил курок.       Намджун последним из них троих взял в руки оружие. Он управлялся с ним лучше обоих, будь то огнестрельное или холодное. Сокджин предпочитал насылать на неугодных подчинявшиеся ему руки, Тэхён из раза в раз выбирал брать всё в свои. Его никогда не отталкивала грубая, голая сила, без прикрытия лезвий и начищенных стволов. Только собственная рука на пульсе, пока тот не переставал колотиться пойманной ланью в грубости схватившей её ладони.       Намджун держался в стороне до последнего, даже когда отец хвалил его и отмечал, с какой точностью он попадал во все заданные цели. Он никогда не отличался самонадеянностью, всегда старался сохранять голову и руку холодной. Это помогало, охлаждало и Сокджина с Тэхёном.       До тех пор, пока похвала отца и непозволительно личный мотив в столкновении не подвели его опустевшим магазином пуль.       Хосок прячет поцелуй у шеи, там, где натянута под кожей артерия. Он скучает по её теплу, как только отрывается и находит взгляд Сокджина, поднявшийся к нему теперь, когда их лица больше не упрятаны друг от друга. В нём мелькает пытливое предубеждение. — Ты что-то хочешь мне сказать? — Я сказал всё, что разведал, — тут же звучит в ответ.       Сокджин не сводит глаз с дрогнувшего лица. Хосок выдерживает их, перебегая взглядом по чертам, которые знает, изучил вплоть до малейших деталей. Они усыпают плечи и спину мурашками, которым он не поддаётся. От этого взгляда не открутиться.       Он признаётся: — Я нашёл Чонгука.       За тихим голосом не следует всплеска, как и разрушительного взрыва. Сокджин застывает, даже не моргая. Лишь брови едва хмурятся.       Хосок продолжает, прежде чем вынуждает мужчину отреагировать на донесённые до него пару часов тому назад вести. Телефон ложится на стол перед Сокджином, и открытая на нём фотография сметает все сомнения. Приглушённый свет ресторана достаточно ярок, чтобы осветить знакомые черты. — Юнхо держит его на коротком поводке. Но он жив.       Сокджин задерживается на снимке. Название ресторана на меню поверх столика написано на японском. Значит, Юнхо был достаточно глуп, чтобы не только выкрасть его, но и заявляться с ним на людях в стране, где у них есть свои рычаги и засевшие глубоко в земле корни. — Тэхён знает? — Нет.       Хосок качает головой и слегка расправляет плечи, сложив руки за спиной. Его глаза теряют свою напряжённость и прослеживают то, как Сокджин подаётся ближе и обхватывает телефон, на котором запечатлён сидящий за пустеющим столиком юноша. Он выглядит болезненно живым, вопреки тому, в чьих руках оказался.       Из груди слышится задумчивое мычание. — И не должен, — заблокировав экран, Сокджин возвращает телефон владельцу, взгляд которого встречает, и задирает бровь. — У него сейчас есть дела важнее его танцора.

***

      Холод и серость Англии особенно ощутимы в глубокую осень, пусть в отдалении от столицы и промышленных городов палитра цветов и богата на золотистые и карие оттенки. В воздухе после дождя наверняка пахнет перегноем и мокрым асфальтом. Он засыпан опадающей листвой и тонкими ветками, что хрустят под давлением затормозивших у обочины шин.       Учебный семестр начался порядка двух месяцев назад, и это заметно в идущих по кампусу студентах. Корешки их учебников уже потрепались, а тетради и блокноты бугрятся от записей. В этом учебном заведении запрещены планшеты и ноутбуки. Знания черпаются прямиком из первоисточников.       Воздух встречает сыростью, когда Тэхён покидает салон машины. На стёклах собрались капли прошедшего дождя, дворники сдвигают ниже несколько опавших на лобовое листьев. Их ржавый оттенок вписывается в стены школы, которую он обегает взглядом издалека, прислонившись к капоту машины.       Мимо в строгой школьной форме проходят группы подростков. Галстуки некоторых ослаблены, пиджаки сняты и перекинуты через плечо. Солнце так и не пробилось среди отступивших дождевых туч, но никто больше не прячется от лившихся с неба холодных капель.       На выбивающегося из окрестностей мужчину то и дело косятся, но не прерывают своих обсуждений прошедшего дня и построения планов на вечер. Кто-то собирается провести время за подготовкой к презентации проекта, другие замышляют выскользнуть из общежития и отправиться в бар неподалёку. В Оксфорде не так много мест, где можно праздно прожечь время.       Потому Тэхён и выбрал машину — добраться до соседнего города значительно проще так, нежели на предоставленных школе автобусах.       Обрадуется поездке и тот, за кем он сюда приехал.       Телефон вибрирует во внутреннем кармане пиджака, чем отвлекает от изучения проносящихся мимо богатеньких подростков. Тэхён тянется к нему, минуя пачку сигарет, половину которой уже скурил, но рука замирает до того, как он может взять телефон в руку.       Знакомое лицо выныривает из потока расслабленно переговаривающихся и смеющихся подростков и загорается, когда замечает припаркованную у обочины машину.       Капли летят в разные стороны и ползут вверх по выглаженным школьным брюкам, когда парень, бегло оглядевшись по сторонам, перебегает дорогу. Объятия сменяют зябкость осеннего ветра, когда Хисын бросается ему на шею. Тэхён ловит его до того, как парень может навернуться о скользкую листву, и похлопывает по спине, пока ему щебечут про вызванное его приездом ликование.       Яркость искренней улыбки способна осветить собой всю тусклую осеннюю Англию. — Я очень рад, что ты приехал.       Рюкзак отправляется на заднее сиденье, пока Хисын усаживается на переднем пассажирском и вытягивает ноги, насколько это позволяет салон. Обогреватель обдаёт слегка обморозившиеся ладони нужным теплом, что делает и улыбка, когда парень поворачивается к севшему в машину следом Тэхёну.       Пришедшее утром сообщение о том, чтобы он не планировал ничего после занятий, наполнило такой радостью, что Хисын не мог сосредоточиться на прошедших уроках. Однако Тэхёну об этом знать незачем. Он не хочет портить посланную ему короткую улыбку возможным недовольством.       С языка срывается восторженный возглас, когда машина с рёвом срывается с места. Его одноклассники и ребята из параллелей поспешно расходятся в стороны, чтобы пропустить их вдоль дороги. Кто-то бросает завистливые взгляды, будь то чёрная или белая, невинно восхищённая зависть. Хисын не скрывает своей улыбки. Он так счастлив, что едва может усидеть на месте.       Тэхён разрешает ему включить музыку и слушает рассказ о новом учебном годе и экзаменах, которые Хисыну предстоит сдавать весной. Они не говорили достаточно давно, за исключением коротких переписок, на которые Тэхён не так часто шёл. Хисын не признается в этом, но, несмотря на наличие каких-никаких друзей, ему в школе одиноко. Толком нечем заняться, кроме учёбы. Про неё он и рассказывает, делясь успехами, пока они мчатся по шоссе между кирпичных коттеджей и осыпающихся деревьев.       Вопреки радости от встречи, осторожные взгляды на Тэхёна украдкой порождают в нём лёгкую растерянность. Он выглядит невозмутимо и строго, как, в прочем, и всегда. Разве что более напряжён и будто вымотан, но Хисын не решается спросить. Они не говорят о работе Тэхёна — тот не заводит разговор, а парень не инициирует расспросы. Однако её последствия он всё равно видит в открытом ему в профиль лице.       Хисын восполняет тишину своим голосом, и ему этого в самом деле не хватало. Просто выговориться и знать, чувствовать, что тебя слушают. Без стремления подлизаться или распустить сплетни, саботировать его в глазах преподавателей. Молчание Тэхёна служит большим комфортом, нежели голоса всех тех, с кем он проводит день ото дня в стенах частной школы.       Как бы блестяще он ни справлялся с обучением.       Взгляд робко взлетает к профилю лица, устремлённого к дороге, когда рассказ исчерпывает себя. Хисын, замолкнув, закусывает губу и слабо хмурится. Музыка продолжает негромко играть из динамиков, но его внимание устремлено к ведущему машину Тэхёну. — Хён?       На осевший в радости голос отвечают хмыком, в то время как рука сильнее сжимает руль. — М? — Как мы познакомились?       Хисын спохватывается, стоит вопросу покинуть его. — Извини, — он прочищает горло и неловко улыбается, пусть на него не смотрят. От этого легче объясниться, без давления сместившихся к нему глаз. — Я поймал себя на мысли, что совсем не помню, как ты появился в моей жизни. Как будто тебя в ней не было, и потом щелчок, и ты стал её неотрывной частью.       Они проезжают очередной коттеджный посёлок. Тэхён плавно выкручивает руль на повороте и замедляется перед светофором, окрасившимся в красный цвет.       На минуту в салоне, за исключением музыки, повисает молчание. Хисын взволнованно сглатывает, вцепившись в складку брюк на своём колене. Ему хочется дёрнуть ногой, но он останавливает себя и наблюдает за тем, как Тэхён неспешно отбивает пальцами по коже руля перед тем, как сжать его. — Я и твоя мама были очень близки. Она попросила меня позаботиться о тебе незадолго до того, как её не стало, — их глаза мимолётно встречаются, и Тэхён поднимает бровь. — Несчастный случай, помнишь? — Да, ты говорил, что это было кораблекрушение, — бормочет Хисын и отводит взгляд на колени, в то время как машина с зелёным светом снова трогается с места. — Я просто… Кем вы приходились друг другу? Она же старше тебя на сколько? На четырнадцать лет? — Тэхён кивает, чем углубляет складку между бровями. — Значит это не разделенная учёба или вроде того. — Мы были хорошими друзьями. Она была моим единственным другом, кто был рядом, когда я в этом нуждался.       Голос мужчины всё такой же спокойный, как и при приветствии. Он заглядывает в зеркало заднего вида, прежде чем сделать очередной поворот и съехать с шоссе в сторону развилки.       Хисын смотрит на него исподлобья, всё дёргая за ткань своих брюк. Она мнётся до складок, но он не разжимает пальцы, пока не ловит взгляд Тэхёна снова. На этот раз — мягче, даже если остальное лицо сохраняет своё бесстрастие. — Я поклялся ей быть рядом с тобой, когда в этом будешь нуждаться ты.       Поджатые губы расслабляются, как и невольно напрягшиеся плечи. Хисын сползает чуть ниже по сиденью и отпускает брюки, проводя по ним слегка взмокшими ладонями. — Спасибо, — на губы лезет улыбка, обнадёженная, но тут же окрасившаяся привычным смущением. — И прости за внезапный допрос. Я не так давно поймал себя на мысли, что толком ничего никогда не спрашивал, и не смог от неё отделаться. — Это правильно. Ты заслуживаешь знать правду про свою семью. Это самое главное, что у нас есть.       Тэхён качает головой и одаривает его всё тем же взглядом, с толикой редкой мягкости и снисходительности. Хисын улыбается в ответ и порывается отвести глаза за лобовое стекло, там, где продолжают бежать капли от прошедшего дождя, прежде чем уточнить: — Обретённая семья считается? — Ты меня таковой считаешь? — невозмутимо слышится в ответ.       Хисын сильнее кутается в горло своей рубашки, в котором прячет свой голос. — Да. — Значит считается.       Следом за голосом в воротнике прячется очередная улыбка. Он давно так много не улыбался. Почему-то рядом со старшим, несмотря на его серьёзность и напор, который Хисын не ощущал на себе за всё то время, что знал и помнил Тэхёна, ему становится спокойнее. Исчезает нужда возводить вокруг себя крепость и создавать нужный облик, который необходим в стенах школы, в окружении таких же, как он, друзей.       Родившихся с серебряной ложкой.       Хисын не знает своих родителей, давно смирился с тем, что попросту их не помнит. Но он помнит Тэхёна. И знает, что может ему доверять. — А любовь? — тихо говорит он.       Тэхён бросает на него короткий взгляд, в то время как парень удерживает свой на своих руках. Лицо всплывает перед глазами, лицо, которое он видит лишь в коридорах, когда застает её на переменах. — Смотря кого. — Человека, с которым ты видишь своё будущее.       Губы невольно растягиваются, что не скрывает даже воротник рубашки. Хисын думает о своём и потому не замечает, как искажаются глаза мужчины, и не слышит, как скрипит от силы нажима кожаный руль. — Видеть общее будущее недостаточно. Нужно быть с ним в настоящем.       Хисын всё ещё смотрит на свои руки и отстранённо кивает, а Тэхён отвлекается на то, чтобы припарковать машину. Он вспоминает про вибрацию телефона, стоит парню отключить свой от динамиков и бегло просмотреть уведомления. Не найдя там ничего интересного, Хисын оставляет рюкзак на заднем сиденье и выбирается из машины в одном лишь школьном пиджаке, чтобы добежать до любимой забегаловки. Одна лишь вывеска пробуждает желание как можно скорее оказаться в её тепле и осесть за самым дальним столиком, который он всегда выбирает, когда наведывается в это место.       Он как-то заикнулся об этом в переписке с Тэхёном со словами, что хотел бы сводить его сюда. Пусть и на свои карманные, присланные самим мужчиной, но всё же. Задумка-то его.       Парень заглядывает в салон, когда осторожно захлопывает за собой дверь, и оглядывается назад, на вышедшего следом Тэхёна. Взгляд того устремлён к телефону. Отвлекать Хисын не желает. Посильнее закутавшись в пиджак, он выпускает дверную ручку и отталкивается от двери, чтобы направиться к пешеходному переходу на ту сторону улицы.       Тэхён задерживается у авто. Ветер пробирается под одежду, но он не чувствует его холод, пробегаясь глазами по пришедшему сообщению.       хосок [17:32]       я нашёл его.       Прикреплённая фотография отражает ресторанный столик и его одинокого гостя, затерявшегося среди бликов сцены и настольных люстр.