белый дракон

      Ни в одном из окон отеля не горит свет, когда Тэхён переступает порог. За стойкой ресепшена пусто, как и в фойе. Вокруг ни души. Неестественная тишина казалась бы успокаивающей, если не знать, что за ней стоит.       Подошвы оставляют багровый след, петляющий по дорогим коврам и ламинату, залитому тусклым уличным светом и лужами пролитой крови. Несколько тел взгромоздились у лестницы к лифтам, на дверцах которых мелькают вмятины от пуль. Мужчина пробегается по ним пустым взглядом из разреза своей маски, прежде чем обернуться на послышавшиеся из-за спины шаги. — Мы загнали их в угол, — докладывает Шивон, когда распрямляется из поклона. — Четверо забаррикадировались на пятом этаже. Остальные мертвы. — Хосок? — В люксе.       Глаза Шивона пылают адреналином, который различим и под бронированным жилетом, в неровном, резком движении натужно дышащей груди. Он, однако, не выглядит запыхавшимся и едва удерживает себя на месте, выжидая указаний. Как и прибывшие с Тэхёном люди, в сторону которых он оборачивается. — Разберитесь с оставшимися. Заложников не брать.       Холодный металл оружия становится продолжением руки, когда ложится в ладонь. Приглушённые ковром шаги устремляются следом за приказом, в то время как Тэхён направляется к двери за стойкой администраторов. Вывеска «Служебное помещение» болтается на последнем гвозде и отзывается дрожью, когда дверь распахивается под напором подошвы и пропускает наружу застоявшийся воздух пункта внутренней охраны. В кресле у стола осело окровавленное тело, разукрашенное несколькими выстрелами вплотную. Тэхён отталкивает его в сторону со скрипами прокрутившихся колёс и склоняется перед экранами, что транслируют происходящее в разных концах отеля. В нём нет постояльцев — сотрудники эвакуировали всех гостей, кому не посчастливилось остановиться здесь этой ночью, с обещанием компенсации за прогоревшие деньги. Остались лишь люди Юнхо, которым не посчастливилось ускользнуть из Кореи вместе с ним и на время оттянуть свою гибель.       Сокджин уже занимается выяснением того, как они могли обойти береговую охрану.       Глаза сканируют записи камер, что запечатлели охватившую отель перестрелку. Тэхён отматывает видеоряд назад, до позднего вечера, когда замаскировавшимся под сотрудников отелей подчинённым было поручено вывести всех посторонних. Их оказалось немного, всего с десяток человек, и все они на записи выглядят всполошенными и недовольными.       Конверт с деньгами свыше той суммы, которую уплатили за номера, пресёк все возражения быстрее, нежели могло приставленное ко лбу оружие.       На ракурсах в коридорах, лифтах и общих зонах не видно ни одного знакомого лица, пока Тэхён не доходит до люксовых номеров.       Нет доступа.       Боль отстреливает в шею от напряжённо сжавшихся челюстей. Он подносит к лицу рацию и, оттолкнувшись от стола, вызывает Шивона. — Приведи администратора.       Исполнение не заставляет ждать. Из кухни, куда были согнаны все сотрудники отеля, минуту спустя выталкивают молодого мужчину. Его руки связаны за спиной, и он едва не спотыкается о собственные ноги, когда замечает людей с оружием, занявших весь лобби.       Глаза испуганно шарят по скрытым масками лицам, пока не натыкаются на ожидающего его у стойки мужчины.       Тэхён перехватывает дезориентированного парня и, прежде чем тот может воспротивиться, подталкивает в служебное помещение. Администратора мгновенно парализует, когда он замечает убитого охранника и кровь, размазанную по полу откатившимся креслом. Ему не дают вобрать и осмыслить увиденное. Ладонь грубо поворачивает его за голову и наклоняет к экрану, на котором требуется верификация доступа. — Подключись к камерам в люксовых номерах, — бросает Тэхён сквозь маску, удерживая трясущегося парня за волосы. — Я не...       Дуло пистолета упирается в висок, порождая в горле испуганный всхлип. Администратор зажмуривается и делает глубокий вдох, чем провоцирует спустить курок с предохранителя. Ещё один всхлип давится им в задатке, когда он достаёт свою ламинированную карточку и трясущейся рукой сканирует у терминала, чтобы разблокировать доступ.       Столы в первом люксе запечатлены перевёрнутыми, у самых дверей валяется несколько обездвиженных тел. Следы противостояния наполняют просторный номер, и Тэхён отматывает запись, которая зафиксировала взлом двери и последовавшую за ним схватку. Трое гончих Юнхо оказываются на полу, истекающие вспоротой кровью, всего парой минут спустя.       Ракурс не отражает происходящее в спальне, однако вскоре на её пороге показывается окружённый людьми силуэт. Тэхён наклоняется ближе и прослеживает его, опёршись ладонями о стол. Качество записи слишком плохое, чтобы различить детали, но усыпавшие пол тела вызывают в том резонный испуг, пока обличённые в сотрудников отеля люди не выводят силуэт в сторону удерживаемого ими лифта.       Под кожей вспыхивает что-то жгучее, служащее контрастом леденящему холоду лица. Тэхён не позволяет себе моргнуть, жадно впитывая происходящее на экране. Выдают вспыхнувшее искрами пламя лишь глаза и напряжение, что пропитывает окутанное увиденным тело, вплоть до сжатого до боли оружия в руке.       Касание до холода ствола едва ли даёт фору жажде коснуться лица, что мельком показывается камере сквозь испуганный взгляд всполошенных глаз.       Выдох рвётся из груди, когда двери лифта смыкаются и оставляют коридор в полумраке. Тэхён мельком опускает веки и вслушивается в гулкие удары сердца, стачивающегося о бронежилет. Под веками прожжённой плёнкой крутится только что увиденное им, даже в темноте не оставляет в покое.       Этих смутных, мимолётных кадров достаточно, чтобы с новообретённой решительностью последовать дальше. — В каком номере остановился Со Юнхо?       Администратор вздрагивает всем телом, когда к нему обращаются снова. Он избегает смотреть в устремлённые к нему глаза, топчась на месте. Держащие карточку пальцы дрожат так, что запонки на запястьях сталкиваются друг с другом с тихим раздражающим звуком. — Тебе задали вопрос.       Шивон окликает напряжённого парня и тянется было к своему оружию, но Тэхён останавливает его махом руки. Глаза администратора не поднимаются, даже когда он делает к нему шаг и заглядывает в укрытое пугливой тенью лицо. — Ты боишься, что он покарает тебя за раскрытие информации?       Парень забито зажмуривается, будто правда верит, что спасёт себя притворством, что всё это — выдумка. Что он не здесь и может спрятаться за опущенными веками, как прятался в детстве от монстров, которые не могли достать его под заботливо взбитым мамой одеялом.       Стоит ему закрыть глаза, как все звуки вдруг исчезают. И шаги, и сорванное испугом дыхание, и отдалённо доносящиеся из лобби шаги и голоса переговаривающихся чужаков, которые повязали его и его подчинённых и заложниками заперли на кухне. Резиновые стяжки всё ещё оплетают запястья до болезненно натёртой кожи, и парень встряхивает ими в то же мгновение, когда, не выдержав нервирующей тишины, решает приоткрыть глаза.       Он натыкается на замершее в считанных сантиметрах от него лицо, как только зрение возвращается в фокус. В том виден лишь разрез глаз и чёрные зрачки, затопившие кажущуюся непроглядной радужку. Этого достаточно, чтобы холод липкой дрожью пронёсся по позвоночнику и губительно осел где-то под забившимся пуще прежнего сердцем. — Если ты не заговоришь, — выговаривает незнакомец, не сводя с него прожигающих глаз, которые щурит словно в оскале, — я сделаю с тобой вещи куда хуже, чем те, которыми припугнул тебя он.       Парень подавляет очередной порыв зажмурить веки. Этот взгляд пригвождает к месту, отнимая способность мыслить и сопротивляться. Паника змеёй обвивает гортань и возвращает способность говорить только для того, чтобы сглотнуть и, найдя в себе силы, заполошно прошептать: — Он проживал в королевском люксе.       Беззвучный плач вырывается изо рта, стоит глазам покинуть его и вернуться к записи с камер. Запуганного администратора вытаскивают из служебного помещения и гонят обратно в сторону кухни, как только он теряет последнюю свою ценность. Шивон удаляется вместе с ним, и секунду спустя из-за двери доносится выстрел. На кафеле грузно оседает очередное тело. Ему не дают распластаться и замарать всё вокруг пролитой кровью — Шивон распоряжается, чтобы парня вынесли туда же, куда и всех остальных, чтобы разом избавиться от всех следов.       Запись на экране тем временем переключается на второй люкс, в котором собрались уже взявшие этаж под контроль люди. Хосок на прямой трансляции о чём-то говорит по телефону, остановившись у выходящих на улицу захлопнутых окон. Тэхёну не нужно подключать звук, чтобы знать, с кем он на звонке.       Он меняет трансляцию на последний из лучших номеров, которому был выделен целый этаж отеля, но картинка выдаёт чёрный. Камеры были деактивированы. Последняя сохранённая запись датируется двумя неделями назад, когда номер ещё пустовал.       Тогда же Юнхо скрылся с лица земли. — Его здесь не было, когда мы нагрянули.       Лицо вернувшегося Шивона скрыто той же чёрной маской, но его глаза уходят в сторону. Ему не свойственна стыдливость, но то, как сжимаются пальцы на оружии, выдаёт раздражение. Тэхён его не разделяет. Он увидел всё то, что ему было нужно.       Камеры в лифте показали, как группа мужчин с несколькими пакетами в руках спустилась на подземную парковку за несколько часов до того, как его люди прорвались в здание. Намеренно ли, в желании укрыться, или по собственной инициативе, ещё предстоит выяснить. Сейчас же есть две более важные вещи. — Свяжись с Юнги и передай, чтобы он отследил, куда они направились.       Тэхён указывает на запись с камер, в углу которой отражено время, когда Юнхо покинул отель. Шивон кивает и опускается в беглом, но глубоком поклоне, прежде чем вызволить из-под бронежилета рацию и направиться в сторону зачистивших отель людей.       Путь Тэхёна же ведёт наверх.       Шаги пробивается сквозь тишину, которая встречается лишь после доскональной зачистки. Отлетевшие у дверного замка щепки усыпают пол, как и пустые гильзы из-под патронов, встретившие на пороге номера. Мебель в потревоженной гостиной местами продырявлена, и следы драки не заметить стоит постараться.       Тишину бесцеремонно нарушает кашель, раздавшийся по ту сторону комнаты. Умирающий надрывает грудь и пачкает очередной струёй крови свой подбородок. Откашливает то, что скопилось в лёгких и в последний раз наполнило их, прежде чем они замрут окончательно. Его глаза устремлены в потолок, бездумно и пусто, и в уголках, среди морщин, запеклась скупая слеза. — Она здесь.       Хосок проверят патроны, оставшиеся в позолоченном магазине, когда показывается в дверях спальни. Тэхён отрывает равнодушный взгляд от тлеющего в последних отголосках жизни тела и поднимает его к глазам, раскрашенным удовлетворением. Хосок убирает пистолет в кобуру и указывает за свою спину ладонью, окрашенной алым.       Ему всегда нравилось показываться не с пустыми руками. В них же сейчас мелькает порошок, который распознать можно без натренированных поисковых собак. — Нашёл в прикроватном столике. По всей поверхности полно следов, они явно не заморачивались.       Тэхён подхватывает край упаковки, сквозь которую видно мелкие белые гранулы. Они же мелькают на пальцах Хосока, сжавших целлофан. — И как он?       Он выпускает пакет, который тут же распахивают. Хосок захватывает маленькую горсть и растирает её между подушечками пальцев перед тем, как поднести их к губам. Кокаин оседает на нёбе, но Хосок не морщится. Одни брови едва хмурятся, когда следом за втёртым порошком он проходится языком. — Дерьмо. С нашим не сравнится. — Судя по записям с камер, он собирается кому-то его сбагривать. Держи это на контроле.       Голова опускается в согласном поклоне перед тем, как Хосок прячет кокаин во внутренний карман и проводит Тэхёна в скрывшуюся за стенкой спальню.       Мужчина останавливается в шаге от просторной кровати, на которую повалили связанную пленницу. Её глаза скрыты шарфом, обмотанным вокруг головы. Видны лишь напряжённые губы и растрёпанные в сопротивлении волосы, разметавшиеся по покрывалу. Она дышит загнанно, неровно и, кажется, вслушивается в то, что происходит вокруг.       В надежде выцепить хоть что-то знакомое. Что-то, во что она могла бы вгрызться. — Не хочешь поделиться, где твой сын?       Хосок вздёргивает её с кровати и удерживает на ногах, когда те подкашиваются. На женщине нет обуви, каблуки валяются чуть поодаль. Рубашка Хосока задралась, и на оголившейся коже заметны следы вцепившихся в неё ногтей. Несложно догадаться об их происхождении.       Сейчас же, наученный опытом, он удерживает руки Даын связанными за спиной, однако она хранит молчание. Даже мышцы лица не дёргаются, как бы ни была женщина напряжена в остальном теле.       Тэхён изучает её черты, из которых скрыты лишь глаза. Смотреть в них ему не нужно. Всё иное в ней и так кричит об ответе, который Даын удерживает на кончике своего змеиного языка.       Она не знает. Самомнение не позволяет признаться в этом вслух.       Хосок встряхивает её, из-за чего с губ едва не рвётся вскрик. Даын сдерживает его в последнее мгновение и дёргает плечом, будто в попытке стряхнуть с себя грубую ладонь. Её не отпускают, напротив — сжимают сильнее. До треска блузки на изворотливом плече. — Странно, что он сбежал и бросил тебя здесь, — провоцирует Хосок и кривит рот в едкой усмешке. — Прямо как ты когда-то поступила с ним. Может, не стоит так его покрывать, если он сдал тебя нам при первой же возможности?       Губы Даын мельком искажаются, позволив презрению показаться на в остальном пустом лице. Этого мгновения достаточно, чтобы распознать одно. Слова попали в цель.       Ни следа в ней не осталось от гонора, которым женщина сочилась, будучи первой леди, витающей в ложных мечтаниях о властности и влиянии своего мужа. Ей больше не обо что стачивать клыки — те вырваны, грубо и остервенело. Оставленные на их месте раны кровоточат и исходят ядом, которым изрисован сиплый голос, стоит фыркнувшему на её молчаливость Хосоку подтолкнуть взбрыкнувшееся тело в сторону дверей. — Куда вы меня ведёте? — всё же рвётся из неё при первом шаге. — Домой, — отрезает мужчина и вздёргивает Даын так, чтобы её лицо оказалось напротив его собственного, в которое цедит: — По тебе соскучились на родине.       У неё хватает гордости, чтобы вздёрнуть подбородок и промолчать. Лишь губы кривятся в изгибе, трещиной показавшемся на бледном лице.       Тэхён отступает в сторону, когда Хосок проводит их заложницу на выход, в ожидающую её машину. По дороге, будучи босиком, она натыкается на лужу крови, растёкшуюся от одного из тел, но не срывается на возглас. Её колготки окрашиваются тёмным алым, что расползается вверх по ноге и отравляет волочащиеся шаги, однако ни звука не покидает её губы. Лишь белый оттенок их выдает напряжение сквозь тонкий слой смазавшегося блеска.       Это вызвало бы усмешку, если бы хмурость не сковала черты укрытого маской лица, стоило номеру опустеть.       В его стенах остаётся шлейф пряных духов, пробивающийся сквозь зловонную кровь, и череда рассыпанных по полу подобно крошкам тел, через которые Тэхён перешагивает, когда высвобождает из внутреннего кармана телефон. На фалангах, у костяшек, остался след от нажима на спусковой крючок. Чуть ниже перекатываются под кожей вены, которых касается пробирающийся в номер свет, стоит Тэхёну ступить к закрытой двери балкона, прикрытого плотными шторами. За окном тихо — улица у отеля перекрыта. Никто не мешается под ногами.       Однако Юнхо всё же смог улизнуть.       Они нагрянули посреди ночи, после трёх суток слежки и выжидания того, чтобы охрана потеряла бдительность с заходом солнца и изнурением очередного дня начеку. Этого хватило, чтобы лишить его трёх десятков людей и уверенности в завтрашнем дне, но вскоре и этого не будет достаточно.       Тэхён слишком долго был слишком милостив. Терпение стоило им не одной жизни, которые назад уже не вернуть.       Сокджин может удавиться своей взвешенностью и пренебрежением к угрозам.       Он же задавит заживо её источник, как только тот попадёт к нему в руки.       Юнги берёт трубку на втором гудке. Они говорили порядка получаса назад, когда Тэхён прибыл в Токио, и сейчас, как и тогда, его приветствие полно отточенной вежливости. — Ты нашёл его?       Голос Юнги обрывается в наводящих вопросах о том, удалось ли им захватить здание, которое он же им сдал. Динамик телефона недостаточно чуткий, чтобы уловить его выдох, но он чётко улавливает произнесённое на порядок тише: — Я потерял след.       Тэхён закрывает глаза. Секунды проносятся под прикрытыми веками, сменяя черёд в ожидании того, что Юнги скажет что-то ещё. Исправится, и они оба сделают вид, что мужчина ослышался, поскольку никогда ещё от Юнги не ускользал никто и ничто.       По ту сторону телефона молчат. — Что? — Он сменил машину, бросил старую на подземной парковке. Дальше его невозможно отследить.       Внутри не тлеет надежда на самообман. Её не оставляет и раздавшийся в ответ голос. Сиплый и несвойственно пустой. — Для тебя не должно быть невозможного, — перебивает он. — Найди его.       Из груди рвётся раздражённый выдох, когда Тэхён сбрасывает звонок. Десятка разбросанных по этажам отеля тел недостаточно, как и взятой матери Юнхо. Это кажется слишком простым, подозрительно лёгким. Он не мог знать о том, что они нагрянут, но по стечению обстоятельств смог улизнуть.       Уже во второй раз.       Господь, быть может, и любит троицу, но Тэхён никогда не был близок к Богу. Он не намерен причисляться и сейчас.       Лишь одно восполняет потраченные патроны, которые потребовались на зачистку всего здания, и очередную бессонную ночь, сорвавшую его на другой конец земного шара. Одно уведомление и фото, отправленные тем же, чьи шаги слышатся из-за спины сейчас. — Он в твоей резиденции, — докладывает возвратившийся Хосок. — С виду цел, но отказывается с кем-либо говорить. Думаю, он принял нас за людей этого ублюдка.       Веки опускаются, как и прежде натянутые до трели плечи. Тэхён глубоко вдыхает в то же мгновение, когда завиток ночного ветра прорывается сквозь шторы. Будто по щелчку тонких пальцев по венам растекается предвкушение, жгучее и пылающее, и вытесняет собой студящую ярость и раздрай, которые переполняли те прежде.       С последнего раза, когда мужчина посмотрел в мягко, доверчиво обращённые к нему оленьи глаза.       Он не знает, как они взглянут на него сейчас, однако Тэхёну это не важно. Он убирает оружие в кобуру и расправляет руку, предрекая то, как ощутит ей теплоту кожи, без которой его собственная успела покрыться морозной коркой.       Со стороны вновь доносится дробящий по перепонкам кашель, сдавленный и хриплый. Пара шагов, и грубой подошвой мужчина надавливает на открытую рану поверх простреленной грудной клетки и в миг заставляет её окончательно застыть. Солёная капля, что мелькала у век прежде, срывается с ресниц и окрашивается по пути в алый, прежде чем раствориться в выемках половых досок.       Тэхён не смотрит на то, как голова безжизненно скатывается в бок и последний свет угасает на дне остекленевших глаз. Хосок провожает его взглядом, когда он отталкивает от себя обезображенное тело и покидает номер, не проронив в ответ ни слова.

***

      Распахнутые окна пропускают прохладу безоблачной ночи в стены, окрашенные одинокой тенью. Этой зыбкой прохлады достаточно, чтобы предплечья и шея покрылись мелкими мурашками, но притупляет их полоска пара, что вздымается из носа доходящего до кипения чайника.       Взгляд Чонгука устремлён на неё, полупрозрачную и отдающую теплом, которое слабо обласкивает кожу.       В его ладонях сжата кружка, первая попавшаяся под руку на незнакомой ему кухне. Всё здесь кажется мертвенно бледным и неживым. Единственным источником тепла служат тонкие полупрозрачные клубы испарившейся влаги, что обдают склонившееся у плиты лицо.       Глаза смотрят на время, что показывают встроенные в гарнитуру часы, но не осмысляют его. Два часа ночи. Чонгук не знает, где он. Он не пробовал оглядываться и требовать ответов. Его заставили покинуть номер, толком ничего и не объяснив, стоило ему улечься в постель в преддверии очередной беспокойной ночи, и приволокли сюда.       Наверняка это очередная выходка Юнхо, желающего расшатать и без того шаткий фасад своего пленника.       Хотя. Как будто мужчине есть до него какое-то дело.       Ты — его гарант. Твоя жизнь — его залог безопасности.       Голос Чеён пронзает воспоминания в то же мгновение, когда бурление воды сменяется характерным свистом.       Он не убьёт тебя.       Беззвучная пустота прокрадывается в обращённые к чайнику глаза.       Это лишь формальность. Чонгук жив телом. Его сердце бьётся, перекачивает кровь, лёгкие поддерживают дыхание, пусть никак и не могут вдохнуть полной грудью. Юнхо его не убил, по крайней мере — пока, какое бы множество возможностей сделать это ни подворачивалось.       Ему оказалось это не нужно. Чонгук ощутил сполна и так, пока не перестал ощущать вовсе.       Свист прерывается, стоит снять чайник с плиты. Вновь становится неестественно тихо, и это выбивает из колеи. Однако Чонгук не стремится эту тишину нарушить. Она куда лучше, чем голоса и гонор тех, кто окружал его в отеле, исходя насмешками и липкими взглядами искоса, поскольку знали, что коснуться не могут.       Это едва ли спасало.       Из открытого окна слышится отдалённый звук, и пару мгновений спустя он являет себя в двигателе в отдалении рассекающей дорогу машины. На это легко не обратить внимание, сосредоточившись на чае. Ладонь находит пакет с заваркой и выцепляет улун, прежде чем Чонгук может подумать о том, что может повлечь за собой касание до чего-либо в этом доме.       Даже если его поймают с поличным. Ему уже всё равно.       Кипяток оседает на белоснежных стенках, и вскоре они окрашиваются в золотистый, стоит заварке опуститься в чашку следом. Чонгук перемешивает воду, вслушиваясь в столкновение ложки с керамикой. На наружной стороне ту разукрасили причудливые узоры ветвей деревьев и птиц, спрятавшихся среди листвы. Он перекрывает рисунок своими ладонями, когда избавляется от заварки и обхватывает чашку ладонями.       Чонгук не сразу оборачивается, когда слышит распахнувшуюся на первом этаже дверь. Его тело не наполняется ни напряжением, ни дрожью по мере того, как приближается поступь. Как будто изнутри выскребли всё, что прежде служило запалом эмоциям, которые он испытывать больше не мог.       Устал. Иссяк.       Юноша замирает с чашкой у губ, лишь когда замирают за спиной и шаги. Взгляд задерживается на чае, что отдаёт ароматом, вытеснившим пустошь ставших очередной клеткой стен. Чонгук слышит лишь собственное дыхание, поверхностное и едва ощутимое сквозь теплоту, что прокрадывается вверх по держащим чашку пальцам.       Взгляд между лопаток ощущается патокой, марающей кожу сквозь слой одежды. Он закрывает глаза и собирает на кончике языка слова, которые позволили бы ускользнуть от ненужного внимания и скрыться от чужих глаз. Хотя бы на эту ночь.       Чонгук застывает с чашкой в руках, стоит ему обернуться. Взгляд не падает ни на Юнхо, который не подобрался бы со спины столь тихо, ни на его подчинённых. Тело обдаёт волной льда и тут же — жара, волнующего и опасного, стоит имени непроизвольно сорваться с губ. — Тэхён.       Облик остановившегося в дверях мужчины лишает дара речи. Чонгук не может заставить себя пошевелиться. Ему кажется, что всё его существо сосредотачивается в сжавших чашку до побеления костяшек пальцах и обесточенных глазах, устремлённых к до судорожного крика знакомому лицу.       Имя осадком остаётся на языке, как и взгляд, такой привычный и одновременно чужеродный. От него внезапно хочется спрятаться.       Чонгук не находит в себе сил ни на что, кроме опустошённого: — Что ты здесь делаешь? — Это мой дом, — голос мужчины орошает мурашками, как и произнесённое следом: — Я приехал за тобой.       В горле так сухо, и чай в руках ускользает от восприятия, как и собственное тело. Слова проходят сквозь рёбра, не задержавшись в сжавшейся груди. Чонгук едва может осмыслить сказанное о том, что находится в доме Тэхёна.       Что он больше не там. Больше не под губительным боком Юнхо. — Только сейчас, — тихо отзывается Чонгук и повторяет, словно не услышал себя сам: — Ты приехал за мной только сейчас.       Он хочет глупо проморгаться, списав очерченный тенью силуэт на порождённую бессонницей галлюцинацию. Это теряет смысл, когда Тэхён ступает ближе, и тусклая подсветка вдоль гарнитура касается черт лица, которые Чонгук не спутает ни с чем.       Он делает шаг назад в то же мгновение, когда Тэхён делает шаг к нему навстречу. — Не подходи. — Чонгук.       Юноша зажмуривается. Слышать своё имя его голосом окатывает очередным цунами. Чашка перестаёт согревать, как будто её вовсе нет в его руках. Он не чувствует ни прохлады комнаты, ни собственной кожи, по которой пробегается полнящийся будоражащими эмоциями взгляд. — Я сорвался за тобой, как только это стало возможным, — говорит Тэхён уже увереннее, всматриваясь в загнанно наблюдающие за ним глаза. — Я знал, что он бы не тронул тебя пальцем. — Ты не мог быть в этом уверен. — Он тебя касался?       Чонгук раздражённо поджимает губы и отводит взгляд. Первичный шок перетекает в что-то горячее и пульсирующее, растекающееся по венам по мере того, как сердце вновь принимается биться. Обрывисто и взбаламучено.       Это чувство разгорается сильней, стоит Тэхёну сделать к нему очередной шаг. — Стой, где стоишь.       Чонгук упирается поясницей в кухонный гарнитур и мотает головой, не сводя с мужчины глаз. Отторжение в нём угасает так же скоротечно, как и вспыхнуло ослепляющим пожаром с одной лишь искры. Чонгук вслушивается в своё дыхание, перекликающееся с биением сердца, и твёрдость собственного голоса поражает, как и слабость в не слушающихся ногах.       Молчание кромсается тупым ножом и грузом оседает на плечах, расправленных нарочно, чтобы придать себе вес. Чёрные глаза перебегают по лицу, впитывают каждую деталь, ни одну из которых Чонгук не смог бы стереть из своей памяти, даже если бы захотел. А он пытался. Горький комок вынужденного опустошения отдаёт солью, которой он не даёт собраться на дрожащих ресницах.       Его перебарывает другое чувство, которое прежде терялось в закромах, подавленное вытеснившим всё иное одиночеством.       Чувство тихого, разоряющего обмана, подначенного нашептавшим ему подозрения голосом. — Второго августа. Пять лет назад.       Чонгук напряжённо наблюдает за изменениями в чужом лице, но не замечает почти ничего. Лишь ставшую чётче линию челюсти и глаза, переменившиеся эмоцией, которую он отказывается принимать.       Это могло бы быть сожаление, если бы в глазах Чонгука мужчина был на то способен.       Куда сильнее в нём мелькает понимание.       Внутри вдруг становится так холодно, как той ночью, на пороге морга, в который Чонгук так и не смог зайти. Воздух вышибает из лёгких, и на мгновение он забывает, как дышать. — Ты знаешь, — шепчет так просто, на грани слышимого. — Почему ты молчал? — Часть меня полагала, что ты никогда не узнаешь. Я не хотел делать тебе больно напоминанием.       Чонгук давится языком пламени, которое вспыхивает с новой силой в его груди. — Не хотел делать мне больно?       Чай вздрагивает в стакане и едва не проливается через край, стоит ему до дрожи пальцев сжать тот, прежде чем высвободить руки. Глаза загораются злостью, которую питают серые, непозволительно долгие дни, — годы, — которыми ему пришлось расплатиться за своё доверие. — Ты представляешь, каково мне было всё это время? Каково было оказаться в плену, не зная, где я, с кем я и доживу ли до рассвета? Каждую ночь закрывать глаза и думать о том, проснусь ли я завтра? О том, что просыпаться хочется всё меньше, потому что я понятия не имею, почему я с ним, а не рядом с тобой!       Голос скачет по амплитуде, до надсадного хрипа, застрявшего в горле гадостным комком. Чонгук давится своей отчаянной злостью, не видя того, как напрягаются руки мужчины и как искажается его лицо, теряя свою нарочитую стойкость, которую надрезает глубже сорванный в крике голос. — Ты... Ты вторгся в мою жизнь! Как змея, как гадюка, ты прополз в мою жизнь, и теперь я не могу представить её без тебя! Я впустил тебя, несмотря на всю твою отчуждённость и утаивания, и потом ты как последняя драная крыса сбежал с корабля, стоило ему покачнуться! — восклицает он, не замечая движения перед собой сквозь застелившие глаза слёзы. — Как ты посмел оставить меня одного? Как ты посмел, Тэхён?       Ладони врезаются во что-то, и Чонгуку требуется мгновение на то, чтобы осознать, что это плечи мужчины. Внутри бушует хаос, и он упирается в грудь Тэхёна, но оттолкнуть не может, сильнее вжимаясь в загнавшее его в капкан тело, как бы ни раздирало его изнутри.       В центре этого всеобъемлющего хаоса — он. Неизменно, разрушающе он.       Мягкий шёпот ласкает кожу лица, исчерченного влажными дорожками соли, которых касаются жаркие губы. Чонгук внимает им, но не слышит ничего поверх своего дрожащего голоса, снизошедшего до избитого шёпота. — Почему ты оставил меня?       Ладони накрывают его скулы и удерживают рядом, когда он предпринимает слабую попытку высвободиться, ударяя ладонями по чужой груди. — Ты взял и пропал, не успел я перевезти к тебе вещи!..       Их губы сталкиваются, и поцелуй заглушает истерику, затем — ещё один. Чонгук не может сдержаться, выплёскивая всё то, что копилось в нём с последнего мгновения, когда он ощущал себя в руках Тэхёна. Брови заламываются в иссушающем плаче, который усугубляет спрятанный в его коже шёпот. — Я так скучал…       Руки бесконтрольно дрожат, хватаются за что попало, проводя по плечам и шее, по белой татуировке там. Поцелуи забирают дыхание, становясь дольше с каждым соприкосновением губ, которым Чонгук не в силах сопротивляться. Из него выдрали душу и небрежно скомкали, но обхватившие его ладони расправляют примявшиеся складки нежным, успокаивающим голосом, которому не выходит противиться.       Чонгук не может дышать. Он задыхается запахом Тэхёна, его близостью, от которой нет спасения, как бы ни жаждал он её и в то же мгновение ни отторгал. Он всхлипывает в его губы, отчаянно порывается ближе и чувствует, как последние силы покидают тело, окутанное наполняющим его своим жаром мужчиной. — Тэхён...       На зов имени откликаются осаждённым стоном, и ласка в поцелуях сменяется голодом. От его напора берёт дрожью. Чонгук тонет в нём, потерянно ловит воздух, когда поцелуи смещаются на его щёки и кончик носа, обжигают изгиб бровей. — Скажи мне, что ты не хочешь меня видеть, и я отступлю, — настойчиво шепчет мужчина, обхватывая его лицо. — Я верну тебя домой и больше никогда тебя не потревожу.       Мучительная судорога сводит лёгкие и сердце, испытавшее слишком многое с мгновения, когда почувствовало рядом того, кто его пленил и затем оставил изнывать от незнания и горя разлуки.       Разлуки, которую Тэхён предлагает ему снова так, словно эта разлука не стёрла его в мелкую крошку.       Чонгук не чувствует своего голоса, подавленного всхлипом оглушающего опустошения. Он может лишь мотнуть головой и прижаться губами к истерзавшим его губам в надежде сорвать с них необходимый ему воздух.       Он больше не знает слова «‎дом». Последние его доски сгорели, и даже сажи не осталось поверх фундамента, на котором Чонгук прежде возводил свою непомерно хрупкую жизнь.       Остался лишь он.       Тэхён усилием обрывает поцелуй и накрывает лоб юноши своим, тяжело дыша. Его глаза всматриваются в драгоценные черты, смакуя каждую родинку на льнущем к нему лице. Вспухшие губы, влажный взгляд, такой голый и отчаянный, что отзывается мурашками вниз по спине.       Глаза Чонгука падают к его рту, и он жмурит веки так, словно взгляд этот причиняет ему боль. Очередной всхлип срывается с языка, когда он цепляет губы Тэхёна своими, нуждаясь в них так же сильно, как в честности, которой его так долго лишали. — Пожалуйста. — Одно твоё слово, Чонгук, — хрипло настаивает Тэхён, подцепив его подбородок. — Нет, — он вновь качает головой и ближе льнёт в ладонь, что удерживает его надломившееся лицо. — Нет, не скажу.       Шёпот выходит твёрже, чем стержень внутри, треснувший под напором одиночества. Лишённый Тэхёна, он надеялся, что сможет вернуться в украденное у себя же «до»‎, свободное от изнеможения по сладостным ласкам и словам с выводящим из ума обилием доньев. Это оказалось ему непосильно. Чонгук помнил только его — чувство, желание оказаться к мужчине ещё ближе, равносильное тяге скрыться и убежать. Однако ноги будто приросли к месту и слабеют от поцелуя, в который вовлекают его поверженные им же губы.       Ладони оглаживают талию и пробираются под одежду, до столкновения кожи с кожей. Бездыханный стон теряется на языке, столкнувшемся с чужим. Тэхён кажется изголодавшимся, и этот звук распаляет его сильнее, когда Чонгук льнёт навстречу и вывешивает белый флаг отказа.       Отказа отпускать и не видеть больше никогда.       Этого расставания хватило сполна, чтобы осознать — жизни «после» для него уже не будет.       Чонгук обвивает шею мужчины и сражено стонет, когда обретает опору лишь в ней. Колени кольцуют талию Тэхёна, и земля уносится из-под ног так же стремительно, как и холод в подушечках пальцев, уставших скрестись вдоль грудной клетки. Пустоту внутри затапливает, сшивая алыми нитями зиявшую в груди дыру, в которую Чонгук проваливался день ото дня.       Он не ставит под вопрос выкроенный перед ним путь, поскольку сейчас его вновь ведут по нему желанные руки.       Стены больше не кажутся безжизненно пустыми теперь, когда он знает, чей это дом. И что он больше в нём не один. Картины и зеркала проносятся перед прикрытыми глазами, и в одном из отражений Чонгук замечает себя. Он сильнее жмётся к обвившим его рукам и прячет лицо в волосах Тэхёна, впитывая то, как сверкают в полумраке свои же глаза, больше не погружённые в собственное пустое созерцание.       Ему всё ещё больно, но боль эта свербит где-то глубоко внутри, и притупляет её каждый поцелуй, которым осыпают его шею. Губы касаются ключиц, пробираются под ворот и вынуждают ближе прижать к себе за волосы за миг до того, как спина встречается с чем-то мягким.       Чонгук знает, что этим ничего не решить. Однако ломка, овладевшая им при первом столкновении губ, так сильна, что последняя стена разрушается и опадает под рёбрами, стоит встретить взгляд накрывшего его собой мужчины своим.       Тэхён не выпускает его ни на мгновение. Его так много, что каждое касание ощущается трёхкратно, оставляя обессиленно вздрагивать и податливо прогибаться навстречу. Поцелуи обжигают нежную кожу шеи и плеч, ведут ниже, туда, где под напором пальцев распускаются пуговицы, и верх оседает на полу следом за содранным покрывалом с тихим шелестом, который ускользает от восприятия обоих.       Тело вспоминает ласку и внимание, впервые подаренное тем же, кто в это мгновение вжимает в себя подобно обмякающей глине. Трещинки на ней разглаживаются горячащими касаниями, и Чонгук запускает пальцы в волосы Тэхёна и сжимает у корней, выгибаясь в спине, когда зубы цепляют сосок. Укус тут же зализывают, и с языка срывается изнемогающий стон, тихий и протяжный. Ему кажется, что он пылает изнутри, и всякое касание губ до кожи отдаётся лихорадкой вдоль изгибов тела. — Как мне тебя не хватало, — прячется между рёбер, по которым Тэхён ведёт ладонями, вплоть до тазовых косточек, которые обласкивает поцелуями. — Больше не отступлю от тебя ни на шаг. — Тэ!..       Чонгук не сдерживает вскрика на давление зубов, сомкнувшихся там, где собралась у паха оставшаяся на нём одежда. — Пусть даже ты взмолишься о том, чтобы лишиться моей компании. Больше никогда.       Глаза Тэхёна, поднявшиеся к нему, сжигают дотла. Чонгук удерживает его взгляд, когда его избавляют от последних элементов одеяния. Мурашки усыпают обнажённую кожу, по которой следом проходятся жаркие ладони. Порыв закрыть глаза и поддаться лишь ощущениям так искушает, но он не может оторвать взгляда от склонившегося между его ног Тэхёна.       Будто зажмурься Чонгук хоть на мгновение, как потеряет его из виду раз и навсегда.       Коснувшийся бедра поцелуй слишком реален, чтобы сойти за порождённый тоскливой болью сон. Губы ведут ниже, к коленке, которую Тэхён вжимает в постель, пользуясь податливой растяжкой. Рука соскальзывает вдоль млеющей кожи и обхватывает лодыжку, на которой прежде вилось подаренное им украшение.       Чонгук давится забравшимся в горло шёпотом, хочет просипеть: «его сорвали с меня, забрали, присвоили»... Губы Тэхёна заглушают так и не вырвавшийся голос, когда он нависает над ним вновь и впивается в раскрывшийся навстречу бездыханный рот, запечатывая собой ломкий полустон.       Колени Чонгука расталкивают, и ноги раскрываются под давлением тела, выкраивая себя под него. Этот груз кажется таким желанным, и он не может не податься ему навстречу, пусть и оказывается вжат в простыни тяжёлым телом.       Его клетка кажется куда желаннее той, в которой Чонгук находился взаперти вплоть до мгновения, когда встретил на пороге кухни ласкающие его сейчас глаза.       Тэхён кажется вровень ему изнывавшим по столкновению их тел и переплетению пальцев. Касание за касанием под кожей расцветает голод, что усугубляется, когда мужчина проскальзывает языком в принявший поцелуй рот. Чонгук сам напрашивается на большее, когда подаётся к нему бёдрами и стонет в голос, стоит их членам столкнуться. В паху изнемогающе тянет и жаждет прикосновений, и очередной просящий всхлип отзывается во вжатой в его груди стоном, который юноша ощущает каждой своей клеточкой.       Он не замечает блеска вызволенной смазки. Жажда вяжет на языке, что проходится по зацелованным губам, скучающим по поцелуям. Тёмный, практически чёрный взгляд прослеживает юркое движение, побуждая обжечь нижнюю полную губу лёгким укусом в то же мгновение, когда рука проскальзывает между раскрытых бёдер и оглаживает влажную головку члена, прежде чем мазнуть ниже.       Первое неспешное касание вынуждает замереть и вжаться затылком в постель, перенимающую их жар. Чонгук закусывает губы до боли, только бы подавить надсадный протяжный стон, рвущийся из груди от растягивающего давления. Тело бередит успевшие зарубцеваться раны мучительной ласки, распаляется сильнее под неумолимым натиском, и жар Тэхёна не делает эту пытку легче.       Чонгук не считает пальцы, тонущий в забирающих дыхание и рассудок поцелуях, дозой которых восполняет осевшую под кожей темень. Один сменяется двумя, и нити смазки порочно обрываются всякий раз, когда Тэхён покидает его тело, чтобы вбиться в принимающую его узость вновь. Пленённый голос ласкает слух, похвала, спутанная со словами, которые не выдерживает различать сердце, бьющееся словно птица при повороте ключа в замке клетки.       Оба задерживают дыхание, когда Тэхён оказывается внутри. Чонгук подставляет шею под губы, осыпающие её влажными вспышками поцелуев. Каждый из них оставляет за собой ожог, и их пальцы переплетаются поверх простыни, когда тела сталкиваются до упора, стоит Тэхёну замереть в нём.       Чонгук облизывает бездыханные губы и из-под ресниц встречает обращённые к нему глаза. Внутри надламывается горячее и пронзительное от взгляда, которым Тэхён смотрит на него, пленённого и предающего огню. Так нестерпимо и жаждуще, что не нужно вспоминать полоснувшие его откровения, чтобы осознать и принять до последней частички своей исплакавшейся души.       Скучал.       Это чувствуется в том, как губы выцеловывают его шею, ведут по проступающим ключицам и выше, к распахнутому в поверженных стонах рту. Тэхён пробует его удовольствие на вкус, когда вовлекает в поцелуй и толкается глубже. Не будь Чонгук окружён им и придавлен к постели, то непременно съехал бы вверх по той от натиска плавных, уверенных толчков.       Ногти до лунок вцепляются в плечи и полосуют кожу напряжённой спины. Тэхён не останавливается, двигается, двигается, двигается, утягивая за собой в пучину непроглядного пепла. Чонгук чувствует биение его сердца своим и вжимается сильнее, подаётся выше к овившему кожу белому дракону. Ладонь пробирается под его поясницу и оглаживает её, изводившуюся по ласке, которую прежде не принимала ни от кого.       Он сомневается, что сможет испытать её с кем-либо ещё. И после того, как лишился её, понял точно — не намерен даже пытаться.       Какую бы боль она за собой ни повлекла.       Рука проводит по изгибу бедра и закидывает его выше, делая угол проникновения ещё глубже со следующим плавным толчком. Чонгук откидывает голову и стонет в голос, взвиваясь всем дрожащим телом, запертым в тисках неги, которой окатывает его Тэхён. Поддаться этому так легко, как будто ничего иного не имеет значения. Временное помутнение, за которым влечёт спрятаться и затеряться в жаре, что скапливается в паху и разгорается сильнее с каждым правильным движением члена внутри.       Ресницы подрагивают и смыкаются от гортанного звука наслаждения, который Тэхён не сдерживает в своей груди, когда вбивается по основание. Он влечёт Чонгука ближе, насколько это возможно, не позволяя с себя соскользнуть, и тот задыхается от того, как глубоко внутри его чувствует. Каждым атомом своего тела.       Беззвучная мольба окутывает губы, зацелованные и такие нуждающиеся, что мужчина понимает без слов. Ладони накрывают сильные руки, что удерживают бёдра и насаживают на член до шлепка, который заглушается протяжным стоном и дрожью пальцев, в поисках опоры вцепившихся в увитые венами предплечья. Терпеть разгорающийся там, где сталкиваются их тела, жар становится невозможным, когда Тэхён накрывает его собой и заключает возбуждение Чонгука между ними, размазывая проступившую на головке естественную смазку. Обессиленный стон прячется в волосах мужчины, когда тот вбивается резко и сильно, до помутнения в уголках закатившихся глаз.       Оргазм бурно вызволяет себя из прогнувшегося тела россыпью капель, осевших на распалённой коже. Чонгук невольно насаживается на член сильнее, сжимается и обдаёт бесконтрольным пеклом, сбивая Тэхёна с плавного, иступляющего ритма. Взвиться не позволяют пресекающие руки, что оплели тисками, которые не дают затеряться в лихорадочной дрожи.       На эти растянувшиеся в вечность мгновения Чонгук забывает обо всём, помимо подчинившего его себе оргазма и мужчины, который ему его даровал.       Ногти скребут вдоль лопаток в ответ на непрекращающиеся толчки. Он прижимает Тэхёна ближе к своей шее в обещании меток, и тот толкается в его тело сильней, сдавливая взмокшие бёдра в ладонях до скрипа кожи, пока не пересекает грань следом. Внутри становится так жарко и мокро, и Чонгук смакует это чувство, вслушиваясь в их сбитое дыхание на двоих и шелест простыней, принявших очертания сплетённых друг с другом тел.       Сердце не желает возвращаться к привычному ритму, как бы ни пытался он отдышаться. Терзающие поцелуи до лопнувших капилляров сменяются лёгкими мазками губ по коже, распускающейся багряными напоминаниями о ласке. Чонгук не ощущает ни постель под собой, ни подушечек своих пальцев, которые путает в волосах накрывшего его собой Тэхёна.       Сумрачная пульсация губ служит сладостным напоминанием, как и отступающая дрожь в бёдрах и остывающие на теле следы разрядки. Вместе с ней тело будто покинуло всё иное, чужое ему, и юноша даже не сразу замечает, как Тэхён отрывается от него и ловит изнеженный взгляд своим, чутким и сменившим страсть на нечто более тягостное.       Подушечки пальцев бережно проводят по щеке, поверх которой больше не осталось солёных следов. Чонгук задыхается от нежности, распробовать которую не дают бездыханность и рвение, такое глубокое и обескураживающие, с которым смотрит на него мужчина, когда накрывает его лоб своим. — Я имел в виду всё то, что сказал тебе.       Голос Тэхёна отдаёт хрипотцой, от которой кожа по новой становится гусиной. Чёрные угольки глаз, тлеющие в уходящем пламени желания, перебегают по его лицу, но не находят ничего, кроме решительности, от которой вдруг становится волнительно.       Юноша не может промолвить и слова, как Тэхён накрывает его ладонью свою грудь, прямо по середине. — Ты вот здесь, Чонгук, — шепчет, вынуждая обжечься об жар смуглой кожи, но руки предательски дрожат, как и губы под напором обнажённого голоса. — Ты напрочь здесь, уже давно, — Тэхён ведёт ладонью к горлу, к виску. — В моей голове, в моих мыслях, по гланды. Я схожу с ума. Я уже сошёл с ума.       Каждое слово — откровение. Чонгука колотит всем телом, но сам он пошевелиться не может. Не может ничего, кроме как слушать и смотреть, смаргивая отчего-то не жгущие слёзы. — Ты не можешь со мной, я не могу без тебя. Что же нам делать, лебедь?       Чонгук зажмуривает веки, будто бы от нанесённого удара. Обращение стирает в крошку, и сердце кровоточит по новой, не успев толком заживить свои раны. — Мне так хочется, Тэхён. Так сильно, — заверяет он и, открыв глаза, встречает взгляд мужчины, в который вглядывается в ответ. — Я хочу быть с тобой, хочу разделить свою жизнь, какой бы короткой она ни была. Но... — Давай попробуем. Без «но». Ты и я, с чистого листа.       Чонгук заламывает брови, всхлипывает и мотает головой. Его подбородок перехватывают, сдавливают дрожащие губы до побеления кожи, вынуждая внимать. Сбежать — уже не выход. — С тобой не будет чисто, — шепчет он сквозь слёзы, скатывающиеся по вискам. — Со мной — никогда. Но если ты будешь моим, я головы к твоим ногам брошу и сам в них осяду, но не дам ничему замарать тебя.       Я с этим справлюсь и сам.       Никто другой, кроме меня.       Чонгук накрывает руку, что держит его лицо, пробегаясь по змейкам вен и переплетая пальцы, что пресекают путь собравшимся на ресницах по новой слезам. Те размазываются по коже, помнящей поцелуи и взгляд, который испепеляет её сейчас. Он не находит в себе силы отвернуться. — Хорошо.       Всего несколько слогов, но каждый из них ощущается в поцелуе, что накрывает тянущиеся навстречу губы. Чонгук оплетает шею, местами испещренную оставленными им следами, и невольно прогибается, порождая импульс, пронёсшийся там, где всё ещё сплетены их с Тэхёном тела. Мужчина и сам испускает грудной стон в его губы и закрепляет тот касанием языка, под который раскрывает рот Чонгука давлением на подбородок.       В мыслях становится тихо, и это не та тишина, что слонялась между висками в вынужденном одиночестве. Близость Тэхёна и его прикосновения, вплоть до возобновившихся плавных толчков, набирающих силу снова вместе с твердеющей плотью, зажатой плавящими тисками внутри.       Очередной круг, на который ступают обожжённые об угли ноги. Выкроенная под него преисподняя, что кажется милее самого Рая, об ворота которого Чонгук содрал в кровь свои ладони, пока не осознал — ему туда нет дороги. Не после того, как он познал сладость запретного плода, который без оглядки вкусил.       Он мало что помнит из последних лет, проведённых в кругу родителей, но помнит фразу, на которую наткнулся в отцовском кабинете, куда любил пробираться подростком, когда тело после тренировок не хотело проваливаться в сон и нужно было чем-то занять голову. Книг у папы было множество, но в ту ночь взгляд зацепился за протёртый корешок с английскими буквами, которые прежде не встречались Чонгуку среди домашних полок.       Обилие незнакомых слов оттолкнуло, но на обратной стороне, среди рецензий, была выведена одна фраза, которая запомнилась ему навсегда.       Лучше быть владыкой Ада, чем слугою Неба.       Чонгук не понял тогда, что это означало. Он знал лишь основы языка, и те слова казались слишком громоздкими и весомыми, чтобы обрести значение в юной голове.       Он понимает сейчас. И понимает ещё одну вещь. Не менее гибельную и необъятную.       Если Тэхён — его личный Ад, Чонгук готов провести всю свою вечность, пляша с его бесами.

***

      Юнхо обегает взглядом горизонт, вдали которого расползлась покинутая ими земля. На торговом судне тихо, не считая шума волн за бортом. Кожу местами усыпают капли влаги, что осела на палубе и сквозь брови пробирается к глазам, обращённым к суше.       На губах расцветает усмешка.       Выманить Тэхёна оказалось так же просто, как и его брата. Достаточно было надавить туда, где мужчина был слабее всего. Как бы свирепо и упорно он это ни скрывал.       До абсурда легко.       По той же причине своему временному помутнению рассудка Юнхо пустил пулю между рёбрами.       Материнское лицо всплывает перед глазами поверх бушующих морских волн. В ночи они кажутся особенно бурными и завораживающе пугающими, и всплески будто бы мелькают на дне глаз, обращённых на него с сомнением. Прищуром.       Прошло столько лет, но она так и не взглянула на него как на равного. Как бы ни заговаривала Даын ему зубы, он навсегда останется для неё ошибкой, отвернувшей от неё её богатую влиятельную семью.       Она спохватилась, лишь когда нащупала утерянную было жилу и в нём.       Глаза покидают землю, когда сквозь шум моря слышатся приближающиеся шаги. — Что делать с телом?       Юнхо оборачивается к трём своим людям, самым близким и преданным, и опускает взгляд на ношу в их руках. Рот кривится в пренебрежительном оскале. — Сбросьте за борт.       Вызывающий разрез платья оголяет исполосованную ножевыми спину, на которой не осталось нетронутого места, стоит людям послушаться и поволочить её с палубы. Некогда красивое лицо разукрашено в оттенки, которые не разглядеть в пасмурных тучах над неспокойным морем. Украшения бренчат поверх всплеска волн, когда женщину взваливают над бортиком и в один толчок отправляют за него, в беспроглядную темноту.       Чёрная гладь проглатывает бледное тело и оставляет на поверхности лишь соскользнувшую со стопы туфлю, которую прочь уносит ожесточённо колышущиеся волны.       Юнхо сплёвывает в море следом, накрыв помнящими предсмертную судорогу ладонями ледяные прутья.       Она так ничего ему и не сказала, помимо того, что не видела мать Сокджина много лет. Если верить прорвавшимся сквозь крик агонии словам, та не появлялась на свет уже с десяток. Юнхо не склонен верить женским истерикам. Его никогда не отталкивали розыски, скорее напротив. Он нашёл всех до последнего членов отвергнувшей его семьи, каждого держит на прицеле. Чтобы в угодный момент спустить курок и расплатиться за то, что предназначавшуюся ему жизнь они когда-то отняли у него.       Позор материнской части семьи уже принесла очернённая репутация бывшей первой леди. Отцовскую он выследил и истребил, как только научился обращаться с оружием.       Двое из тех, что избавились от тела, удаляются в теплоту и сухость, подальше от неспокойной стихии. Остаётся лишь один, что подходит к Юнхо и протягивает ему телефон. — Чанмин.       Мужчина задирает бровь, когда слышит это имя. Он наградил парня повышением, которое тот вымаливал с тех пор, как заполучил желанную им татуировку. Ему было поручено выпытать имена тех, с кем на материке торговали Кимы. В отныне полностью перешедшем к ним городе раздобыть данные было нелёгкой задачей, но грязную работу проделать всё равно было нужно.       У них попросту нет выбора. Только перехватив поток денег, Юнхо может вернуть себе власть. — Он пишет, что достал контакты заправляющих наркотрафиком в Китае. Его чуть не повязали из-за расспросов. Мол, везде полно как копов, так и приспешников драконов.       Недовольный оскал пробирается на лицо. — Они сейчас в Токио. Там не должно быть никого, кроме старшего, — а он редко показывается из своей норы, пренебрежительно проносится в мыслях. — Он заверяет, что в городе не протолкнуться. Его могли заподозрить.       Глаза пробегаются по сообщениям, выражающим сначала ликование и гордость, последовавшие за присланной визиткой, затем — раздражение из-за того, что ему чудом удалось выйти сухим из воды. Наглый сброд. Юнхо понадеялся на то, что сможет извлечь из Чанмина какую-то пользу, но польза того ограничилась лишь добытым номером телефона и случайным кровным родством к главной слабости Ким Тэхёна.       Выведенная на экран переписка прерывается входящим. Юнхо скашивает взгляд на имя звонящего и отпускает оскал, когда читает его. Ладонь перекрывает динамик, когда он оборачивается к выжидающему указаний мужчине. — Свяжись по номеру и добейся встречи. Не говори, кто мы, преждевременно. Достаточно сказать, что нас есть интересное предложение, — чеканит Юнхо и отворачивается, прежде чем через плечо бросить послушно кивнувшему мужчине. — А от Чанмина избавьтесь. Он своё сделал.       Потерял ценность.       Он не склонен быть милостивым. Исключением стал лишь парень, которого Юнхо отпустил из плена, поскольку знал — существование тому гаже смерти. Знать о гибели любимого, пропаже последнего близкого и связи бывшего со своими мучителями мужчине сочлось достойной расплатой в обмен на то, что танцор своей шкурой отплатил ему.       Перед ним опускаются в поклоне, прежде чем оставить на палубе наедине. Юнхо обращает взгляд обратно к отдаляющейся суше, с которой поступил надрывающий телефон звонок, на который наконец отвечает. — Мин?       Связь прерывается помехами и всплесками суровых волн, мощно разбивающихся о металл торгового корабля. Плечи расправляются и теряют сгорбленность, порождённую вынужденным побегом и прятками, когда из динамика доносится долгожданное: — Я нашёл то, что ты давно искал.