15. его губы в меланхолии
14 февраля 2025 г., 21:45
Чонгук оглядывается по сторонам, когда поднимается по лестнице и ступает на борт. Вдоль частного салона расположились всего несколько сидячих мест, за которыми скрывается отделяющая соседний отсек дверь. Он пару раз летал на самолёте, и каждый из этих раз сопровождался волнением, пусть и длился не больше пары часов, но ладонь на пояснице придаёт шагу уверенности. Как и одеколон Тэхёна, пропитавший его кожу.
Дверь, к которой Чонгук подходит, скрывает уединённые кресла и что-то, напоминающее выдвижную кровать. За окнами успело стемнеть за время дороги, и золотистая подсветка вдоль потолка и подлокотников восполняет то тепло, которое отнял из-под кожи холодный Токио.
Обнимать себя за плечи в попытке согреться не приходится — поцелуй обжигает за ушком, посылая гребни мурашек по телу. Веки опускаются сами собой, и губы распахиваются от ожога касания, прежде чем Тэхён так же скоро выпускает его из своих рук и возвращается к каюте пилота с взошедшим на борт Хосоком.
Чонгук оборачивается через плечо и мельком смотрит на лицо, которое не видел какое-то время. Мужчина мелькал в кабаре, но всегда выглядел крайне незаинтересованным в происходящем и даже раздражённым. Словно его вынуждали там находиться. Та поездка, — их первое с Тэхёном свидание, — всё ещё разит холодностью и незаинтересованностью Хосока в своём пассажире. Контраст тому, что Чонгук чувствует от своего мужчины.
Сердце чертыхается этой мысли и тут же воспламеняются от её искры, вынуждая отвернуться, чтобы скрыть воспрявший на щеках румянец от наводнивших самолёт людей.
Чонгук опускается в кресло и оставляет обувь у его подножья, прежде чем подтянуть ноги под себя. На встроенный в подлокотник столик рядом опускают бокал шампанского и тарелку с фруктами, не успевает он и моргнуть. Чонгук вежливо улыбается поклонившейся стюардессе и бросает взгляд в окно, на затемнённый ночью город.
Кажется, словно он пробыл здесь целую вечность. Юноша вглядывается в отдалённые пики домов, подсвеченных горящими в сумерках огнями. Он мечтал побывать в Токио с гастролями, но отныне тот для него искажён тенью. Чонгук не произнесёт это вслух, но, несмотря на своё волнение оказаться в небе, он рад наконец покинуть эту землю.
Возведённую к борту лестницу тревожат многочисленные шаги. Мимо, в глубину самолёта, одну за другой проносят сумки. Их провели мимо паспортного контроля и досмотра багажа, стоило Хосоку перекинуться парой слов с пограничниками. Сейчас же он покидает кабину в носу борта и бросает взгляд на Чонгука, прежде чем усесться к нему спиной в передней части салона.
Укрыться от его отстранённых глаз ощущается глотком свежего воздуха, пусть он и принялся ассоциировать Хосока с безопасностью. Даже если сухой.
Сейчас Чонгук хочет остаться наедине с Тэхёном. Как можно дальше от этого города и этой страны.
Мужчина присоединяется к нему за мгновения до того, как в работу приходят двигатели. За ним в заднюю часть самолёта следует незнакомец, которого Чонгук тоже узнаёт из кабаре и последних нескольких часов, в которые тот сопровождал их. Тэхёну следом за ним предлагают шампанское, но он отказывается и лишь цепляет с подноса клубнику.
Чонгук ловит его взгляд, который прикован к нему, несмотря на то, что Тэхён вовлечён в разговор. Он не вникает в произносимое и подпирает ладонью подбородок, когда ближе пододвигается к окну, в котором прячет свои глаза.
Внимание Тэхёна ощущается кожей, но той овладевает характерная вибрация, что отдаётся в тело, когда лопасти в двигателях набирают скорость вращения.
Не проходит пары минут, как незнакомый Чонгуку мужчина покидает их, отозванный кивком туда, где расселся, вытянув ноги, Хосок. Дверь закрывается с тихим щелчком, и свет становится мягче и сумрачнее теперь, когда они готовятся ко взлёту. Чонгук не отрывает взгляда от стекла, за которым протекает мимо взлётная полоса. Волнение показывается в лёгком подрагивании пальцев, когда те тянутся к пузырящемуся шампанскому в надежде эту тревожность подавить.
Сквозь волнение, однако, прорывается смущение. Он всё ещё не может свыкнуться с мыслью о том, что отныне связывает их с сидящим напротив мужчиной.
Его мужчиной.
Всё тот же румянец окрашивает лицо и проскальзывает в засверкавшие радужки, которыми Чонгук избегает смотреть перед собой.
Тёмные глаза наблюдают за тем, как впиваются его пальцы в ножку бокала, когда самолёт начинает набирать скорость. Чонгук выглядит взволнованным, но взгляда от окна не отводит, смотря на то, как постепенно они разгоняются, пока лёгкая тряска не охватывает весь салон, вплоть до колышущегося в руке шампанского. Стоит колёсам самолёта оторваться от земли, как из груди вылетает облегчённый выдох. Он промаргивается и подносит бокал к губам, чтобы сделать маленький глоток. Шампанское терпко обволакивает кончик языка и обдаёт приятным холодком, и Чонгук, причмокнув, ловит собравшуюся в уголке рта каплю языком, прежде чем вернуть подбородок на свою ладонь.
Тэхён не может на него насмотреться.
Слегка растрёпанные, спрятанные за ушком волосы, не уложенные гелем в выразительные волны или кудри, в которых тот всегда ступал на сцену кабаре. Кажется, словно это было так давно. В иной жизни. Лишённой ломки по нежности его кожи и улыбке, под которой спряталась крохотная родинка. Магнит для зачарованного взгляда и поцелуев.
Чонгук выглядит сонным, и воспоминания проведённой вместе ночи в который раз наводняют сознание. Жар кожи, истомлённые стоны на ушко и алые царапины между лопатками и вдоль рёбер, которых позднее благоговейно касались ласковые ладони. Тэхён не хотел его выпускать. Жажда не унималась и будто становилась сильнее с каждым поцелуем и взглядом в чёрные глаза, которые выскребли себя в безвозвратно пленённой груди.
Из-под воротника кофты Чонгука мелькает один из многочисленных следов, оставленных мужчиной на его коже. Отметины пальцев вдоль бёдер от сильной хватки, лопнувшие бутоны капилляров вдоль ключиц и шеи, скрытые одеждой и волосами. Те жидким шёлком ощущались в руке, что путалась в них и сжимала на особенно сильных толчках, не позволив сделать ни единого отрезвлявшего глотка кислорода.
Эти следы вдруг хочется возобновить, проследить своими губами и сделать ярче, заметнее. Свежее.
Тэхён не отказывает себе в этом.
Чонгук издаёт звук тихого удивления, когда бокал шампанского забирают у него из рук и отставляют в сторону. В оленьих глазах мелькает растерянность, но она стремительно сменяется поволокой, когда руки оплетают его талию и усаживают на бёдра Тэхёна, не успевает он обмолвиться и словом. В его губы впиваются, захватывая в плен следующий сбившийся выдох, и волна пленяющего тепла проносится по телу от внезапной близости, которой Чонгук совершенно не противится.
Ладони накрывают грудь Тэхёна и сами собой вцепляются в безупречно гладкую ткань рубашки. Он льнёт к нему всем своим телом, словно не знает более желанного места на земле, и встречает мазнувший вдоль губ язык просящим стоном, раскрываясь навстречу и впуская Тэхёна внутрь.
Посторонние люди, от которых отделяет одна лишь дверь, забываются в голове, наводнённой несдержанностью мужчины. Судорожный выдох покидает губы, влажные и стремительно наливающиеся краской, в то время как поцелуи смещаются на щёки и ведут ниже, к шее. Чонгук обнажает её и жмурит веки от стона, что прячется в его ключицах, когда Тэхён ненасытно сминает его отзывчивое тело и вжимает в своё.
— Что же ты со мной делаешь, прекрасное создание?
Руки ведут выше, к плечам и шее, за которые он цепляется, сгорая от касаний и низкого голоса, ласкающего слух. Изгиб спины становится выразительнее, когда ладони соскальзывают с его талии к ягодицам и ведут вдоль бёдер, вздрогнувших и напрягшихся от собственнических касаний.
Чонгук всё ещё привыкает к ним, восполняет ту ёмкость, что пустовала в нём вдали от Тэхёна. Где-то на периферии вдруг раздаётся щелчок замка, и мимо проскальзывает стюардесса, не бросив в их сторону и взгляда. Он всё равно смущается и разрывает поцелуй в стремлении укрыться, но ему не позволяют. Пальцы поддевают и удерживают его подбородок, прежде чем тёплого румянца на скулах касаются неутолимые губы.
Чонгук окончательно расслабляется и отзывается на касания, устраиваясь в обвивших его руках. Он накрывает лицо Тэхёна, когда сам тянется за поцелуем, млея от огладивших талию касаний. Тревожность от перелёта всецело покидает тело и вверяет его тяжести ласки.
Подушечки пальцев поглаживают скулу, пробегаются вдоль линии челюсти и проводят там, где под татуированной кожей шеи бьётся пульс. Чонгук прислоняется лбом ко лбу Тэхёна, надсадно дыша в стремлении наполнить грудь воздухом. Он чувствует обращённый к нему взгляд, но держит свои глаза закрытыми и вслушивается в их разделённое на двоих дыхание. Оно тревожит губы, распахнутые и слегка вспухшие от поцелуев.
Чонгук не может насытиться этим чувством, смакует лишь его, сведя своё восприятие до касаний.
Ресницы подрагивают, стоит ему податься ближе и задеть кончик носа Тэхёна своим. Неимоверно хочется просто вовлечь его в очередной поцелуй и затеряться в нём с головой, но он распахивает глаза и встречает взгляд Тэхёна, своим пробегаясь по замершему так близко лицу.
— Я не могу больше жить в неведении, — почти беззвучно покидает губы, что помнят ласку разделённых поцелуев. Чонгук касается ими уголка рта мужчины и ведёт выше, продолжая уже смелее: — Если мы вместе, то во всех смыслах. Я не могу по-другому.
— Ты не сбежишь от меня, как только колёса самолёта коснутся земли? — слышится так же тихо, но ускользающе мягко ему в ответ.
Улыбка не задерживается на лице Тэхёна, когда Чонгук отстраняется и встречает его взгляд уязвимым, но ставшим вдруг решительным своим.
— Я всё ещё здесь, Тэхён. Я мог сбежать очень давно, ещё в первый раз, когда увидел на тебе кровь. Мог сбежать вчера, когда ты нашёл меня, хотя сам и упустил, — выговаривает он и проводит ладонью вдоль плеч, пока не замирает поверх груди там, где бьётся сердце. — Но я всё ещё здесь.
Тэхён теряет беспечность, с которой прежде смаковал усевшегося на его колени юношу. Его глаза становятся серьёзнее, прикосновения — надёжнее. Он откидывается на спинку кресла и тем самым лишает Чонгука своего жара, но не взгляда, которым пробегается по наполненным уверенностью чертам.
— Что ты хочешь знать?
Лицо искажается сомнением. Его на самом деле пускают внутрь?
— Что ты можешь мне рассказать?
— Всё, о чём спросишь.
Это несправедливо. Чонгук не знает, какие вопросы задавать. Обманчивая искренность, душа нараспашку, но, чтобы забраться в неё, нужно знать скважину, в которой прокрутить врученный ему ключ.
Он же не знает почти ничего.
Чонгук разочарованно выдыхает и пробует выпутаться при мысли о том, что промолвленные в его кожу обещания Тэхёна прошлой ночью ничего не значили. Его не отпускают. Тянут назад, запирают в объятиях, из которых на самом деле не хочется высвобождаться. Рука надёжнее оплетает его поясницу, из-за чего Чонгук вновь оказывается вплотную к Тэхёну.
На него смотрят серьёзно, без оттенка насмешливости и легкомыслия. Он вглядывается в ответ, когда касается подушечкой большого пальца родинки, что мелькает под одним из обращённых на него глаз, и пробует вновь:
— Почему ты уехал?
Вопрос, который волновал его с момента, когда он получил последнее сообщение от Тэхёна, извещающее о временном отъезде, после которого его карточный домик рухнул, унесённый ветром перемен.
— Я знал, что должен был произойти переворот, — после мгновения тишины произносит Тэхён. — Мне необходимо было дёрнуть за пару нитей, чтобы он прошёл именно так, как нужно, и ему никто не помешал.
— Что ты имеешь в виду? — хмурится Чонгук.
Ладонь проводит вдоль его спины, там, где по ней спускаются позвонки. Словно успокаивая. Он не успевает податься навстречу касанию или, напротив, высвободиться из него и лишиться отвлечения, как второй рукой Тэхён поддевает его лицо и разглаживает растерянные морщинки между бровями.
— С тех пор, как образовалась наша страна в её нынешнем понимании, её контролировала моя семья. После окончания войны это был мой дедушка, затем — отец и теперь я, — говорит он и возвращает ладонь на скулу Чонгука. — Вмешайся кто-то посторонний, это всплыло бы на поверхность.
— Но как же?..
— В Синем доме всё это время сидели марионетки. Как и в правительстве, и во всех остальных органах власти.
Глаза пробегаются по лицу Тэхёна, но не находят в нём ничего, что свидетельствовало бы о лжи. Чонгуку хочется думать, что за разделённое ими на двоих время он научился читать мужчину, но что-то в его голосе наводит на мысль о том, что всё это — не игра с ним и его чувствами.
Что Тэхён услышал его. Честность или ничего.
Он вспоминает слова Юнхо тогда, после балета. Про нового президента, с которым подсуетились драконы. Это обращение почему-то вызывает дрожь, что пробирается вплоть до подушечек пальцев, касающихся чешуи татуировки.
Тэхён не торопит его и не нарушает молчание, которое оседает между ними. Взгляд Чонгука разрывается между сосредоточенным и расфокусированным, погружённым в собственные мысли. Их, должно быть, немало, сумбурных и бьющихся друг с другом в стремлении сложить воедино кусочки протянутого ему пазла. Один из них вырывается тихим, неуверенным уточнением в озадаченных глазах.
— То есть ты знал, что Чеён бы вынесла Юнхо на публику?
— Это планировал сделать я, — Тэхён задирает бровь. — Она всё упростила.
— А что насчёт захвата «Дракона»?
Мгновение тишины, дёрнувшийся в гримасе уголок губ.
Капля крови, сбежавшая из окровавленного насквозь рта.
— Намджун должен был быть там.
Чонгук опускает взгляд на свои руки. Звук выстрела высвобождается из памяти, самого дальнего её уголка, куда он заталкивал все те вещи, которые помнить не желал. Отведённые ниже глаза не замечают, как тяжелеет лицо Тэхёна, но чувствуют раздавшуюся сильнее грудь, которой будто стало не хватать воздуха.
Та ночь отдаёт запахом пороха и горького предательства, которое слишком стремительно переросло в опустошение. Несоразмерно высокая цена за правду, которую так долго скрывали в опасливых тенях.
Чонгук никогда не забудет вакуум, что окутал его вслед за пониманием, что он остался сам по себе. Кровь на его руках всё ещё жжёт, как и дорожки слёз по испуганному, полному неверия и отторжения лицу тогда.
— Почему ты позволил им забрать меня и так долго держать при себе? — не выдерживает он, выпустив то, чем терзался всё это время.
Честность или ничего.
Тэхён на мгновение закрывает глаза. Чонгук не сводит своих с его лица, с отбрасываемой ресницами тени и напрягшейся линии челюсти. Её хочется огладить, но он не подаётся ближе, пока его взгляд не возвращают.
— Я должен был выдавить его из страны и выдрать последние из корней, которые он и его мать пустили за эти годы. Иначе он бы вернулся, и всё повторилось бы вновь.
— Но он же всё ещё жив?
Тэхён качает головой.
— Это вопрос времени. Я не спущу ему с рук то, что он позволил коснуться ими тебя.
Чонгук смотрит на него, перебегая между устремлёнными к нему глазами, окрасившимися густой темнотой. В ней несложно распознать сдержанную ярость, как не сложно почувствовать её и в сжавшихся на талии сильнее руках. В этом положении он смотрит на Тэхёна свысока, но это не питает обманчивое чувство превосходства.
Разве что контроля. Будоражащего и неразделённого.
Чонгук имеет власть над ним, вплоть до малейшего касания, способного породить в мужчине нужную ему реакцию, в то время как Тэхён имеет власть надо всем прочим.
Надо всем.
В глубине сердца Чонгук знал, пусть до последнего и прикрывался наивностью, что та тень, которая кралась за ним попятам с тех пор, как он поймал тёмные глаза своими, скрывала куда больше, нежели владение оружием и одиноким кабаре. Всё сказанное Тэхёном бушует в голове и один мазок краски за другим сплетается в картину, на которую он не мог взглянуть всё это время. Она пугает и одновременно завораживает, и Чонгук не знает, каково чувства в нём больше — страха и тревожности от осознания, что всё, в чём он рос и во что верил, когда думал о своей стране, оказалось рисованной ложью, или облегчения от того, что он теперь знает. Знает и делит это знание с тем, кто его воссоздал.
— Вы в самом деле контролируете всю страну?
Ответный спокойный кивок запечатывает в осознании.
— И не только.
— Как… как это возможно?
— Наследие, правильные знакомства и сделки, умение надавить и продавить. Деньги. Безжалостность к предателям и крысам.
Глаза Тэхёна теряют мрачность, что окрасила их при упоминании Юнхо. Его руки возвращаются на бёдра Чонгука и проводят по задней стороне, порождая за собой колючие мурашки. На них так искушает отвлечься, но Чонгук не позволяет себе этого.
— Что насчёт жертв? — тихо спрашивает он. — Сколько людей погибло на вашей арене игр, которых вы сочли за сопутствующий ущерб?
— Сопутствующий ущерб есть всегда. Будь то даже танцоры, которых ты обошёл в прослушивании на роль. Они тоже — сопутствующий ущерб. Мы сталкиваемся с ним каждый день.
То, как спокойно и бесперебойно Тэхён говорит это, на мгновение вводит в ступор. Отчасти Чонгук согласен с этими словами, но в то же время они вселяют разлад в пучину кружащих в сознании мыслей.
Он борется с желанием встряхнуть головой, чтобы отогнать их. Рука тем временем проскальзывает выше по его спине, между сведёнными лопатками, чем побуждает их расправиться, а самого Чонгука — осесть в объятиях. Он подаётся ближе и вновь касается лица Тэхёна своим, внимая их дыханию. На борту так тихо, и мрак за окном наводит на чувство, словно они застряли в лимбо.
Чистилище, из которого пути нет ни в преисподнюю, ни на небеса.
— Когда ты узнал о причине смерти моих родителей?
Покидает губы мертвенно тихо, но ощущается криком в последовавшей тишине.
Лицо Тэхёна меняется впервые за их разговор. Это заметно в линии рта, показавшихся на мгновение желваках и напряжении, прокравшемся в шею и плечи, что Чонгук считывает касанием.
И в глазах. По ним словно проходит рябь, потревожившая кромешную темноту глади океана, на дно которого его тащит повязанным им же на своей шее камнем.
— В ночь, когда я уехал, — наконец слышится в ответ.
Чонгук не замечает, как его глаза начинает жечь, но замечает Тэхён. Он обхватывает его лицо обеими ладонями и подаётся к нему навстречу, обдав выдохом раскрывшиеся губы. Они мгновение глотают воздух, пропитанный близостью Тэхёна, прежде чем исказиться дрожью, которая прокрадывается и в ресницы, что смыкаются под напором ставшего мягче голоса, прорывающегося сквозь накатившие слёзы.
— Мне жаль, Чонгук. За то, что скрыл это от тебя, что счёл, что ты недостаточно сильный, чтобы вынести эти слова, — шепчет Тэхён и поддевает его нос своим перед тем, как мазнуть губами вдоль губ Чонгука. — Мне жаль, что это были они. Что из всех людей, которые могли попасть под удар в ту ночь, это были именно они.
— Но тебе не жалко всех тех, кто погиб в аварии вместе с ними, — дрожаще бормочет Чонгук.
Ты сожалеешь только потому, что это делает больно мне.
— Не жалко, — признаёт Тэхён, качнув головой. — Ты хочешь, чтобы я был с тобой честен. Не питай фантазий о моём снисхождении. Меня не было бы здесь, будь я мягче сердцем.
Чонгук зажмуривается как от удара, пусть касаются его так нежно, что под рёбрами порхает что-то, до пугливой дрожи напоминающее бабочек.
Он знает, что чистота его сердца осталась в прошлом. Оно не могло не очерстветь, не закалиться, обросши бронёй, от которой отскакивали прежде свойственные ему чувства. Чонгук не мог позволить себе воспринимать вещи так же открыто и ярко, как прежде. Сохрани он в себе эту незапятнанную нежность, его сердце давно надорвалось бы пополам.
То, через что ему пришлось пройти, сделало его черствее, но в то же время сильнее. Чонгук не знает, что из этого хуже. Быть чистосердечным, но слабым, или чёрствым, но неподверженным боли и страданиям.
Рядом с Тэхёном... Рядом с Тэхёном он вновь ощутил, что может соскрести с сердца затвердевшую с годами боли и одиночества броню.
Влага так же скоро перестаёт застилать глаза, как и ком перестаёт перекрывать ему горло. Чонгук вслушивается в своё дыхание, биение своего сердца. Продолжающего биться, несмотря ни на что. Вопреки всему. Бьющемуся так же, как и пульс вдоль крыльев белого дракона, которые накрыла его ладонь.
В унисон.
Влажный выдох срывается с языка.
— Я устал постоянно держать голову высоко, осанку — уверенно и ровно. Я не хочу быть сильным, по крайней мере, не всегда, — признаётся Чонгук и растягивает губы в безрадостной улыбке. — Иногда мне хочется просто забиться в самый далёкий тёмный угол, где меня не достанет ничто и никто.
— Что насчёт меня?
— Ты заменил мой далёкий тёмный угол собой.
Касание нежит его лицо, губы — касаются щеки следом. Ресницы Чонгука опускаются, и он льнёт навстречу поцелую, не сдержав бездыханного стона от трепета ласки.
В нём безумствует столько противоречивых чувств, которые не уложить в слова. Ладони, попытайся залезть он в свою душу, измарались бы в густом чёрном. Чонгук мог бы возненавидеть. Пустить ненависть по венам, дать ей пропитать себя насквозь, пока тело не почернеет и не наполнится ею всё.
Как когда-то поступил Чанмин.
Он так долго стремился быть на него похожим, но в нём больше нет этого стремления. Чонгук не хочет плодить в себе злобу. У него попросту не осталось на это сил.
В его далёком тёмном уголке наконец безмятежно и тихо. Шум заслоняет спина, за которой не корёжит укрыться и вжаться всем телом, пока холод в том не пройдёт, а льдинки на кончиках пальцев не сорвутся оттаявшими каплями на землю под ним. Опора, которую Чонгук почувствовал впервые за столько лет. С тех пор, как лишился родительского плеча.
Он усилием отрывает себя от Тэхёна и встречает его глаза, уже так привычно не сходящие с него самого. На Чонгука смотрят открыто, так, как он молил всё это время.
— Я готов выложить перед тобой всё. Все свои мысли, все карты, всё то, что прячу от других.
На губы проскальзывает слабая, совсем ещё маленькая улыбка. Он прячет её в лице Тэхёна, которого касается поцелуем, следом бормочет:
— И что ты хочешь взамен?
— Чтобы ты перестал бояться моих чувств к тебе. Доверься мне так же, как я готов довериться тебе. Я не заставлю тебя жалеть об этом до тех пор, пока бьётся моё сердце, поскольку, видят Бог и Дьявол, оно принадлежит тебе.
Их пальцы переплетаются, и мужчина отстраняется от него лишь для того, чтобы прижаться губами к тыльной стороне его ладони. Чонгук не дышит совсем, задыхается в который раз от признаний, которые с трудом может выдержать. Ему не хотелось бы спрятаться от них, пусть даже на кону стояла его собственная жизнь.
Тэхён возвращает его ладонь на свою грудь, туда, где бьётся сердечная мышца, не выпустив руку Чонгука из своей. Тот не отрывает от неё взгляда, когда спускает с губ беззвучный выдох.
— Я хочу знать, почему ты выбрал меня. Из всех танцоров в ночь перестрелки твой взгляд зацепился именно за меня.
— Они боялись, — честно отвечает Тэхён. — В их лицах было столько страха, злости, шока и паники, что это отталкивало. Я привык видеть эти эмоции, и от их обилия воротило. В твоём лице тоже была тревога, как и следы на коже. Но твои глаза… — он заглядывает в них. — В твоих глазах было пусто.
В чёрных радужках мелькает отражение его самого.
— Я захотел наполнить их. Сначала это было желание, но этого вскоре стало мало. Я не мог насытиться лишь твоим телом, — он качает головой и сильнее сжимает руку Чонгука в своей. — Я хотел видеть в твоих глазах то, с чем на меня никто никогда не смотрел.
Любовь.
— Я никогда прежде её не испытывал, — признаётся Чонгук, зажмурившись что есть силы. — Мне страшно, Тэхён.
— Я знаю. Бойся её, но не бойся меня. Я никогда бы не обернул её против тебя.
Тихий всхлип теряется в губах, когда он подаётся ближе и вовлекает мужчину в поцелуй, отчаянный, но в то же время нежный до ломающей лихорадки по всему дрожащему телу. Ему отвечают так же неудержимо, позволяя распробовать это пугающее и приводящее в трепет слово на вкус.
Шесть букв, но каждая ощущается выстраданной сладостью, к которой прорвались сквозь горечь, терпение и боль.
Родительская любовь не в счет. Родители любят с рождения, и даже если это не так, то это исключение из заводских установок. Родительская любовь идёт в ногу с появлением на свет, однако это… Эта любовь была выбором. Осознанным и окончательным, который Чонгук для себя совершил.
Он высвобождает свою руку лишь для того, чтобы вернуть её на шею Тэхёна. Чонгук не может перестать гладить туловище дракона, что показывается из-под воротника. Так сильно скучал, что не может насытиться тем, как крепко его обнимают и держат, не позволяя покинуть свою кожу, как ни стремилось бы сделать это содрогающееся сердце.
Бабочки не унимаются и порхают вдоль рёбер, которые едва могут сдержать его сумбурное биение.
В стремлении углубить поцелуй Чонгук ёрзает и тем самым побуждает руку на своём бедре соскользнуть. Она касается обнажившейся щиколотки, на которой должно мелькать украшение. Губы расстаются с характерным звуком, и дыхание надрывается к чёрту, но Чонгук выдыхает и скашивает глаза туда, где прежде сверкал его подарок.
— Они забрали его у меня в первую же ночь, — бормочет он, закусив исцелованную губу.
— Я знаю.
Пальцы проводят вдоль лодыжки и ловят крапинки мурашек с кожи, прежде чем согреть её своим теплом. Чонгук всё равно хмурится.
— Откуда?
— Мне сбросили видео, где пытали кого-то с мешком на голове. Оно мелькало на ноге.
Ворох эмоций проносится вдоль позвоночника, пока не растворяется в тех местах, где соприкасается он с мужчиной.
— Как ты понял, что это не я? — не может не спросить Чонгук.
Тэхён поднимает руку только лишь для того, чтобы убрать выбившуюся мягкую прядку за ушко, и, поддев яблочко подбородка, обращает его к себе.
— Я знаю твоё тело, лебедь.
Чонгук чувствует тепло, окрасившее его кожу, которую не покидают взятые им в плен глаза. Тэхёна шантажировали им. Невольно вспоминается то, как мужчина отреагировал, когда он несколько ночей подряд не ночевал в отданной ему квартире и не вышел на связь при звонках. Это нагоняет задавленным криком скребущее изнутри смятение, разведённое воспоминаниями того же страха, который накрыл Чонгука, стоило в последний раз покинуть кабаре. Страха неизвестности и стремления, истошного и пронзительного, быть найденным.
Дыхание, касающееся губ, и руки, ведущие вдоль талии и изгиба поясницы, отгоняют эти воспоминания.
Он больше не там. Он с Тэхёном. В безопасности.
Ладонь возвращается к стопе и нежно оглаживает выступающую косточку лодыжки. Мужчина роняет туда взгляд, ресницами задев скулу овившего его шею руками Чонгука. Тот следует за тёмными глазами, склонив голову, но не получает шанса заглянуть в них вновь, как вдруг Тэхён отстраняется, выпустив его из своих рук.
Чонгук отсаживается на его коленях и прослеживает то, как он склоняется к отброшенному в сторону пальто. Его ладони нехотя соскальзывают с шеи Тэхёна, но ненадолго — тот ловит левую руку и подносит к губам, что касаются безымянного пальца. Он хочет было улыбнуться, но эта улыбка застывает на губах, так и не показавшись, когда он видит чёрную коробочку в руке Тэхёна.
Голос покидает Чонгука, когда глаза его падают на два кольца в распахнувшемся футляре.
Ресницы застывают, не смыкаясь в мимолётном безмолвии замершего в руках Тэхёна юноши. Тот не может сдержать охватившую его дрожь. Она словно застывает на мгновение перед тем, как метнуть тысячи мелких молний там, где Тэхён поддевает его руку, словно ведомую невидимой кукольной нитью, не встречая в нём ни капли сопротивления.
Чонгук затаивает дыхание, норовящее встать поперёк взволнованно сжавшегося горла, и прослеживает сияние одного из колец, — того, что украшено драгоценными камнями, — пока оно не садится на его безымянном пальце. Словно влитое. Камни завораживающе поблёскивают в тусклом свечении самолёта, и Чонгук подносит руку ближе, чтобы разглядеть то, как они сверкают. Их блеск перекликается с глазами, что не могут оторваться от кольца. Белое золото, бриллиант маркиз с десятком более маленьких, рассыпанных вдоль ободка. Такое прекрасное и изящное, что он не находит ни единого слова, чтобы его описать.
— Я...
— Мой, — прерывает Тэхён, поймав в ловушку влажно сверкнувшие глаза. — Как и я — твой. Я не намерен скрывать это.
Чонгук сглатывает и потерянно охотится за словами, но не знает, что его взгляд говорит куда больше, чем ускользающий от него голос. Как и взгляд мужчины. Тот, в котором он видит себя.
— Ты — моё уязвимое место и единственная слабость, но я этого не стыжусь. Это даёт мне причину бороться сильнее.
Глаза не покидают его лица, даже если сам Чонгук возвращается к созерцанию украшения. Оно неожиданно тяжёлое, и пальцы подрагивают от трепета, но унимает эту дрожь тёплая хватка сжавшей его ладони. Она касается там, где взволнованно трепещет пульс, принося успокоение взбудораженному откровениями сердцу.
Чонгуку кажется, что оно вот-вот надорвётся. Он не думал, что способен вынести такой рой чувств, которые пробуждает в нём Тэхён, но ему некуда деться. Нет в нём на то и желания.
Его рука больше не дрожит, когда Чонгук неспешно вызволяет из бархата коробочки второй ободок. Тэхён позволяет поддеть свою ладонь так же, как сделал это с ним, не сводя с юноши своих глаз. Кольцо оборачивается вокруг пальца, чуть выше одного из многочисленных шрамов, что усыпают костяшки мужчины и ползут выше, между тонких линий свернувшегося во сне дракона. Оно служит им таким прекрасным контрастом, что Чонгук не может сдержать себя и, прижавшись поцелуем к запястью Тэхёна, собирает со смуглой кожи вызванные им мурашки.
Их губы встречаются, стоит ему поднять голову. Чонгук ощущает холод кольца, что надето им на огладившую его лицо руку, к которой он ластится с надломанным всхлипом. Кажется, что разорви он поцелуй, как захлебнётся своими чувствами, бесповоротно и окончательно.
Ему не оставляют на то шансов. Голова Чонгука, всё такого же измотанного и сонного, ложится на плечо так, что перед глазами мелькает смутное отражение в овальном окне. Ладонь накрывает его шею и проводит между сведёнными лопатками, побуждая всем телом осесть в объятиях. Он затягивается одеколоном мужчины и закрывает глаза, вслушиваясь в размеренное дыхание Тэхёна под собой.
Касаясь подушечкой большого пальца кольца на своей руке, на которое смотрит тайком сквозь каскад сомкнутых ресниц.
Одиночество последней каплей покидает опустевший сосуд скопившихся под сердцем слёз. Чонгук пускает на обласканные губы улыбку и сильнее зарывается в увитую драконом шею перед тем, как провалиться в долгожданный, непотревоженный ничем и никем сон.
***
Осенний ветер пробирается под ворот пальто и посылает по телу прохладу, равносильную той, что порождает осторожное созерцание округи. Сеул встретил холодом, но холод этот казался родным и таким привычным, что пробил на улыбку. Та, однако, потускнела, стоило пропитавшим этот город воспоминаниям вернуться к Чонгуку так же, как вернулся в родной город он. Их ждали. И пускай возвращения с нетерпением ожидал сам Чонгук, он не хотел бы оказаться здесь, в этом мрачном безлюдном месте, будь на то его воля. Только он ни за что не отпустил бы Тэхёна сюда в одиночку. Чонгук подаётся ближе к мужчине, стоит тому ступить из машины и обойти её. Тяга коснуться сводит кончики пальцев, но он сдерживает её и довольствуется колыханием воздуха, когда Тэхён останавливается рядом. К ним обращаются взгляды уже собравшихся на кладбище, которое за угасанием машинного двигателя вновь окутала тишина. Все до единого обличены в чёрное. Среди лиц, окрашенных молчаливой скорбью, Чонгук не находит нужной татуировки, как бы ни пытался за неё зацепиться. Должно быть, их старший брат ещё не прибыл на похороны. Никогда прежде он не был на кладбище и не знает, с чем сравнить нахождение здесь. Сеул этим вечером наполнился тучами и кусачей изморосью, что усыпала кажущиеся бесконечными надгробья. Их так много, словно они растягиваются далеко-далеко за скрытый пасмурным небом горизонт. Тягота под рёбрами столь вездесущая, что от неё не выходит отвлечься даже взглядом по сторонам. По ту сторону дороги, на которой Тэхён бросил машину, растянулись склепы, один больше и величественнее другого, ограждённые от посторонних. Распахнуты лишь ворота, к которым ведёт проложенная камнем дорожка. От того, чтобы ступить на неё, что-то сдерживает. Ноги будто приросли к месту, и опору Чонгук находит только в стоящем рядом Тэхёне. Он порывается сказать что-то и нарушить могильную тишину, как их тревожат. — Примите мои соболезнования. Незнакомый мужчина опускается в поклоне, когда останавливается перед Тэхёном. За ним под локоть поспевает женщина, должно быть, супруга. Уголки её губ искажены в печальной гримасе. Она же мелькает на лицах собравшихся вдоль тропы. Тэхён коротко кивает. Чонгук не сводит с него своего взгляда, оторвавшегося от оглядки кладбища. Страшится, что если присмотрится к окрестностям снова, то увидит два имени, которые своим присутствием с мгновения написания на камне так и не почтил. Пальцы взволнованно сжимаются в кулаки, прячась в рукавах от морозного ветра. Чонгук не может заставить себя дышать полной грудью. Сзади, в тишине покрытого поздним вечером кладбища, вдруг раздаётся очередной рёв двигателя. Горящие фары надрезают густой полумрак, но и этот свет потухает, стоит дверям затонированной машины со скрежетом распахнуться. В груди застывает всхлип, когда, Чонгук, обернувшись, непроизвольно заглядывает внутрь. Глаза промаргиваются, заполошно и обрывисто, в попытке моментально отогнать оковавшее их жжение. Оно же влагой показывается в лицах отступивших в сторону людей, когда руки ступивших наружу сопровождающих с обеих сторон извлекают из мрака салона гроб. Крышка его захлопнута. Бледное свечение фонарей отливает от неё, но отражения не разглядеть, как ни приглядывайся. Это сделать и непосильно. Глаза не выдерживают лицезреть доказательство того, что Чонгук задавливал в себе с мгновения, когда услышал череду выстрелов. Вышедший следом за обличёнными в чёрное людьми Хосок смотрит вперёд, поверх возносимого по ступеням гроба. Его взгляд пустой и мрачный. Напоминающий рассыпавшиеся вдоль неба тучи. Тот же взгляд застыл в глазах Тэхёна. Чонгук словно сквозь неспокойную воду следует за ним, когда со скрипом громоздких петель распахиваются тяжёлые двери склепа. Ком посреди горла не даёт вымолвить и слова, пусть тихие голоса задавленным шёпотом нарушают окутавшую кладбище тишину. Она давит на плечи, что невольно напрягаются и подтягиваются выше. И дело не в холоде мраморных стен и не темени, что окутала их в слабом свечении подожжённых вдоль стен огней. Этот холод идёт изнутри. Отдающие цветом блики рассыпаются по полу от распластавшегося вдоль потолка витража, что на мгновение привлекает мерклый взгляд. Воспрявший в небе дракон. Свободно, горделиво расправленные крылья и огонь, льющийся из распахнутой пасти. Дыхание задерживается в груди, завороженной созерцанием цветных стекол, подсвеченных огнём. На миг прохлада этого места вытесняется его незыблемой красотой, выкроенной в столь жутком месте из нерушимого почтения. Имена мелькают на стенах рядом с выгравированными датами, разделёнными чертой. Она выглядит такой короткой, но тело берёт дрожь от осознания, сколько десятков лет скрывается за ней на каждой из мраморных табличек. Чонгук беззвучно ступает за прошедшим вглубь Тэхёном, мимо собравшихся следом незнакомых ему людей. Тихие разговоры нарушают тишину и эхо прорвавшейся в склеп жизни. В них, поверх треска огня и шагов, разносящихся вдоль стен, слышатся знакомые события и имена. Как и имя того, ради кого они собрались здесь сегодня. Гроб сталкивается с полом и посылает едва заметные клубы пыли вдоль чёрного камня. Голоса обрываются, и только лёгкое завывание пробирающегося в склеп ветра тревожит слух. Чонгук отчётливо слышит биение своего сердца. Оно кажется более живым, — пусть и надломанным, — чем когда-либо. Его взгляд задерживается на двух именах, выведенных друг рядом с другом над открытым пространством, когда он останавливается в шаге от Тэхёна. Почему-то из всех надгробий глаза цепляют и удерживают именно они. Желание отвернуться и спрятать взгляд в полу такое сильное, что ком сильнее принимается давить в горле, но он не отрывает глаз от этих имён. На них же смотрит Тэхён, замерший напротив надгробий. По телу в который раз, уже сильнее бежит холод, и виной ему не ветер, прорывающийся в склеп за собравшимися в нём людьми. Чонгук не смотрит на них. Он смотрит на Тэхёна, чей взгляд прикипел к двум выведенным поверх камня надписям. Их с Сокджином и Намджуном родители. Не могут не быть они. Ушедшие из жизни в один день, почти что двадцать лет назад. Под ними же мелькает выкроенная под новый гроб пустота, которая этим вечером заполнится раз и навсегда. Тэхён останавливается рядом, когда гроб опускают в неё, и с обрывистым шелестом брюк становится на колени. Его лицо укрывает тень и она же скользит вдоль плеч, склонившихся рядом с захлопнутой наглухо крышкой. Мужчина тянет руку во внутренний карман пальто и вызволяет что-то, укрытое в белый платок. В тишине склепа шуршание ткани слышно так отчётливо, что от звука этого некуда деться. Не спрятаться под веками, не развернуться в страхе и не убежать. Уже не обернуть вспять. Серебряный кинжал ложится на изголовье гроба под тихую молитву, которая срывается с прежде никогда не произносивших её губ. Свет пляшет вдоль гладкого лезвия, когда Тэхён, замолкнув, поднимается с колен и отступает назад, позволив укрыть подношение во мраке. Из-за спины доносится тихий плач. Шуршание платка, сжатого в трясущейся руке, и бормотание схожих молитв и напутствий покинувшей их душе. Чонгук же не слышит ничего. Его пальцы осторожно касаются тыльной стороны ладони Тэхёна и на пробу проводят по напряжённо проступившим там венам. Он задерживает дыхание, чувствуя, как подрагивают его веки. Мгновение проносится мимо, затем — ещё одно, прежде чем Тэхён разжимает кулак и поворачивает ладонь навстречу, позволив переплести их пальцы. Кожи касается кольцо, согреваемое его теплом. Чонгук выше подтягивает плечи и мельком поднимает взгляд к лицу мужчины. Ему не нужно оборачивать его к себе, чтобы заметить напряжённую линию рта и глаза, отражающие блики огня. Вдоль век вновь начинает припекать, но Чонгук отгоняет свербящее под сердцем сожаление и возвращает взгляд к захоронению. Поверх места, где скрылся гроб, готовятся прибить именную плиту. Он закусывает задрожавшую губу и, не выдержав, прячется в плече Тэхёна. Его пальцы сильнее сжимают руку мужчины, пока вторая обвивает предплечье и вздрагивает, стискивая сильнее, с каждым ударом молотка. Слеза скатывается вдоль носа и замирает на самом кончике, прежде чем сорваться и раствориться в чёрном ворсе пальто. Ему нечем дышать, и первый глоток не омрачённого смертью кислорода кружит голову, стоит покинуть стены хранящего не одно поколение склепа. Воздух было стал холоднее и морозит щёки, вдоль которых укутанной в пальто рукой Чонгук растирает сбежавшие с ресниц слёзы. Выдох клубом пара вздымается посреди вымощенной камнями дороги и растворяется в мглистом небе над головой. Тэхён задерживается внутри, пока остальные ступают наружу, держась друг за друга особенно крепко. Их не больше дюжины человек. Чонгук не встречает ничей взгляд. У многих лиц различимы схожие черты, но ни на ком больше не заметно родовой татуировки. Сокджин так и не явился на похороны. Чонгук не знает, как он выглядит, но догадаться несложно. Появись старший здесь, он бы был сейчас там, с Тэхёном. Не оставив на своём месте пустоту вдобавок к той, что прорубила свой необратимый путь в их семью очередной утратой. Он задерживается у машины, когда покидает укрытый наступающей ночью склеп. Под кожей ворочается что-то беспокойное, и списать на скорбь это чувство не выходит. Оно стачивает когти о подвздошье, словно чей-то взгляд устремлён прямо на него. Чонгук привык к этому чувству, за годы выступлений научился отличать тревожную паранойю от чужого внимания к себе, но сейчас оно липкой плёнкой ложится на усеянные мурашками плечи. В последний раз Чонгук ощущал себя так, когда впервые почувствовал на себе взгляд Тэхёна. Он оборачивается, ведомый растерянностью, но, помимо пришедших почтить утрату вместе с ними, не видит вокруг никого. В такую погоду и позднее время навряд ли кто-то решится навестить своих ушедших из жизни близких. Чонгук ёжится и обнимает себя за плечи. Взгляд тянет на дорогу, проносящуюся вдоль окутанного пасмурной ночью кладбища. Свечение уличных фонарей такое тусклое, что в нём едва можно заметить что-то, кроме блеска ветвей после дождя. Ему мерещится, что он видит кого-то поодаль, в тени дерева, закрывшего собой несколько могил вдоль дороги. Губы раскрываются с очередным клубом пара в холоде вечера, но Чонгук не успевает вглядеться в укрытые полумраком черты. Ладони встречают его, когда он оборачивается навстречу послышавшимся шагам. Руки нетерпимо пробираются под верхнюю одежду и обвивают талию, но Чонгук не противится внезапному холоду и подаётся навстречу Тэхёну, накрыв плечи, что подпёрли его к капоту. Мороз обжигает пальцы, как и пропитавшаяся им ткань, но он не ощущает его из-за тепла отягощённого дыхания на своих губах. Пришедшие почтить память гости роняют прощания, на которые Тэхён не оборачивается. Его глаза закрыты, и грудь вздымается так, что с каждым глубоким вдохом упирается в предплечья Чонгука. Тот не отстраняется. Напротив, льнёт ближе, в то время как удаляющиеся силуэты тенями растворяются среди надгробий. Нарушает уединение лишь Хосок. Его рука накрывает спину Тэхёна и слабо похлопывает. Их с Чонгуком глаза пересекаются поверх плеча мужчины, и Хосок едва дёргает подбородком в молчаливом кивке, прежде чем направиться к своей машине. — Я отвезу тебя домой. Голос обжигает скулу, налившуюся неуловимой в темноте вечера краской от холода ветра. Чонгук слабо кивает и ловит взгляд Тэхёна своим, когда тот наконец открывает глаза. Делится, возвращает чувство безопасности и уверенности, которое неисчерпаемо дарят ему, как бы холодно в груди ни было самому. — Хорошо. Поцелуй греет уголок губ и приносит им мимолётное расслабление. Чонгук собирает его кончиком языка и позволяет распахнуть для себя переднюю дверь, прежде чем нехотя выпустить Тэхёна из-под своих рук. Ладонь мужчины находит его колено, восполняя упущенный телесный контакт, стоит только сесть за руль. Чонгук накрывает его руку своей и поглаживает костяшки, когда оседает в кресле и кутается нижней половиной лица в ворот своей одежды. Глаза устремляются за окно, к дереву, которое привлекло внимание парой минут назад, в то время как двигатель просыпается с характерным рычанием. Брови сами собой сводятся к переносице. В тени массивного ствола никого нет, но под рёбрами пылает надвигающееся осознание. Воспоминание быстротечного мига, в который глаза Чонгука зацепились за скрытое от уличного фонаря лицо. Чимин? Это не мог быть он. Звонки уходили в автоответчик, а сообщения не достигали адресата с тех пор, как у Чонгука вновь появилась связь. Он попробовал узнать хоть что-то по возвращении, но не нашёл ничего. Испарился. Так, как они когда-то шутили вместе, когда не горели желанием подниматься с кроватей и проживать пропитанную чуждыми обязательствами жизнь. Ему наверняка показалось. Но всё же... В этой тени мелькнуло столько сходств. Чонгук закрывает глаза. Его рука крепче сжимает руку Тэхёна. В ней почти не чувствуется судороги. Он так чертовски устал, что голова трещит, разрываясь напополам от измотанности и тихой боли, оставленной взглядом на гроб. Он не хочет растрачиваться на кровящие сердце и мысли непрошенные догадки. Только тяжесть ладони на колене придаёт сил, стоит колёсам сорваться по покрытой изморосью дороге и унести его как можно дальше от кладбища.***
Новое здание встречает знакомыми позолоченными дверьми и лицами, которые наводнили его после захвата. Они опускаются в глубоких поклонах и расступаются в стороны, и лишь один застывает на месте, когда видит приближающегося мужчину. — Он в своём кабинете. Тэхён тянет уголок губ в безмолвном признании. Дверь перед ним распахивается и проливает в коридор приглушённое свечение настольной лампы, которая обрела новое место после переезда своего хозяина. Сокджин оборачивается и, заметив брата, хочет встать, но его останавливает мах ладонью. — Сиди. Руки опускаются и сползают с подлокотников кресла, теряя запал. Сам мужчина откидывается на его спинку и вытягивает собиравшиеся было подняться ноги, но взгляда от вошедшего Тэхёна не отрывает. Тот впервые с возвращения наведался в их новую резиденцию. Ту, что выделил ему. Сокджин уже успел обустроиться в этих стенах. Убранство кабинета отдаёт роскошью, которой от него стоило ожидать. За эти несколько недель он осел на северном берегу Сеула, словно всегда ему принадлежал. Теперь это их город, неразделённый ни с кем. Ни формально, ни по существу. Это чувство пьянило бы, не будь он разъеден изнутри. Тэхён минует его стол и подходит к бару, из которого вызволяет бутылку с виски. Пробка высвобождается из горлышка и выпускает наружу терпкий спиртной запах, который не спутать ни с чем. Сокджин не сводит с него своих глаз. Слова скапливаются на языке, но никак не ложатся во что-либо достойное того, чтобы быть озвученным. Он выбирает молчание, которое долгое мгновение не нарушает и сам Тэхён. Со спины его невозможно считать. Та расправлена, будто не укрыта в чёрный, в который этим вечером должен был облачиться и Сокджин. Не смог. Тишина нервно звенит в ушах, и только лёд сталкивается со дном стакана и окрашивается в янтарный, когда Тэхён разливает виски на двоих. — Тебе идёт власть. Слова разносятся вдоль стен и отражаются от высоких потолков. Он не поднимает глаз к тем, что исказились эмоцией от сказанного. Без насмешки и злого умысла. Однако всё равно по живому, которое в Сокджине ещё осталось. — Цена, которую мы за неё заплатили, слишком высока, чтобы она не была мне к лицу, — раздаётся в ответ. В лицо Тэхёна вглядываются, когда он оборачивается к брату с двумя стаканами в руках. Он не говорит ничего о похоронах. Сокджин не спрашивает. Он навестит семейный склеп в своё время, когда вокруг не будет лишних глаз, в которые он не хочет смотреть. Перед которыми не хочет объясняться. Пытливый взгляд цепляется за кольцо, когда Тэхён опускает перед ним виски. Сокджин напрягает челюсть, но ничего не говорит. Его глаза поднимаются обратно к брату, но тот не выглядит обременённым тем, как белое золото поблёскивает в свечении лампы на держащей свой стакан руке. Он не ведёт и бровью, когда подносит виски к губам. Сокджин понимает и без того. Между висков на мгновение становится оглушительно громко. — Раз всё тайное стало явным, — перебивает он этот гул, — я должен признаться тебе. Холод стекла обласкивает подушечки пальцев, когда мужчина берёт в руку свой виски. В уголках мелькают сощуренные морщины, которые прежде Тэхён за ним не замечал. — Всё это время Хосок докладывал мне о каждом твоём шаге, — продолжает Сокджин, сжав в ладони стакан, как сжимает глотку признание. — Всё, что ты делал, о чём думал — я уже знал. Так было проще. Так было правильнее. Голос трещит на последнем слове, как бы ни пытался он подавить подкравшуюся к горлу петлёй дрожь. Однако её же не заметно в лице Тэхёна. В нём не меняется ничего. Лишь кадык перекатывается под кожей с первым глотком. Осознание не будоражит так же сильно, как окольцевавший безымянный палец ободок. — Ты знал, — произносит Сокджин на беззвучном выдохе. Лёд ударяется о край стакана, когда его опускают на стол. Глаза Тэхёна в одночасье наполняются зыбким льдом ему вровень и выпускают на поверхность первый след того, что Сокджин не замечал за ним много лет. Скорбь, тихая и оттого пугающая сильнее, чем если бы она оскалившимися клыками вцепилась ему в глотку. — Твоё «правильнее» привело к смерти Намджуна. Тебе жить с этим до конца своих дней. Лицо Сокджина искажается болью, стыдливой и неподдельной. Порой Тэхён забывал, что он способен на эмоции. Глаза, не желая смотреть на брата, падают на коробку, хранящую отцовскую коллекцию ножей, на краю разделяющего их стола. Сокджин забрал её с собой, когда освободил принадлежавшее Тэхёну здание, где лишь грел место. Создавал видимость. В этом больше нет необходимости. Как нет в коробке одного из любимых кинжалов, оставленных им в наследство. Который этим вечером, в преддверии похорон, Тэхён из неё забрал. Отныне клинок охраняет покой того, кому предназначался. Он склоняется и выцепляет ещё один из бархата обивки. Ладонь на пробу оборачивается вокруг тяжёлой рукояти. Та влитой ложится в руку и сливается с кольцом на безымянном пальце, к которому вновь магнитится чужой взгляд. — Он бы нами гордился, — наконец говорит Сокджин, откинувшись в кресле. Тэхён не отвечает, не смотрит на то, как брат вжимается затылком в кожаную обивку и опускает веки. В них скопился неподъёмный свинец. Он же пульсирует в голове, набатом повторяя то, что прежде не уживалось в лишённых сострадания мыслях. Их взгляды встречаются, когда Сокджин силой распахивает глаза и натыкается на сверкающей в руке Тэхёна клинок. Во взоре брата заметна тяжесть, сменившая привычное равнодушие. От неё хочется увернуться. — Мы проиграли ещё одну битву, Джин. Я не готов проиграть войну. Виски недопитым остаётся на столе, обменённый на выжидавший своего часа кинжал. Взгляд между лопаток провожает Тэхёна до двери, что распахивается с одного толчка и пропускает в кабинет звуки жизни, прежде чем оборвать их вновь. Вернувшаяся в стены тишина давит на барабанные перепонки так, как никогда не смог бы надавить пропитанный ненавистью крик. Горькое послевкусие на корне языка оставлено не виски. Его не выходит отогнать, как бы яростно Сокджин ни пытался заглушить эту горечь алкоголем. Она на вкус как слова, которые преследовали по пятам столько, сколько он себя помнит. Слова, сказанные его голосом, в его голове, и потому куда более разрушительные, чем всё то, что Сокджин когда-либо слышал о себе от других. Рождённый первым, но... Третий лишний. Даже когда их осталось двое. Намджун всегда говорил, что считает его не меньшей родной кровью, нежели чем Тэхёна. Тэхён говорил это действиями. Сделал его их лицом, знамением и факелом, испепелявшим всё на прорубаемом ими пути. Потому что верил и доверял, не считал ниже себя, пускай стоял на порядок выше обоих. Эта язва недоверия себе же прорастала внутри, глубоко под кожей, в тайне ото всех. Искоренить её не выходило, пускай Сокджин понимал, что так считает он один. Его родные не знали об этих мыслях. Он попросту не говорил. Никогда не был тем, кто брал и говорил то, что его в самом деле волновало. Словно сказать было так просто. И вот к чему это привело. Если бы только в ту ночь он отправился с Намджуном и Хосоком... Сокджин выдыхает и напряжённо потирает переносицу. Тяжесть и не думает отступать, и густые брови сильнее сводятся друг к другу, когда в тишине кабинета раздаётся звонок. Последние пару часов он сбрасывал их все, погружённый в свои мысли. Этот почему-то привлекает внимание, и взгляд падает на экран, отразивший неизвестный номер. Японский телефонный код. Сокджин хмурится сильнее. Он не говорил ни с кем, кроме Юнги, в этой стране уже много лет. Рука тянется к телефону и подносит его к лицу с осторожным касанием до экрана. Из динамика слышится дыхание, торопливое и различимое на расстоянии, которое Сокджин оставляет между телефоном и своим ухом. Молчание затягивается на одну секунду, две. Он хочет было повесить трубку и окончательно отключить телефон до далёкого рассвета, как голос наконец прорывается сквозь звонок, посылая гребни ледяных мурашек по коже. — Сынок?
