белый дракон

      Солнечные зайчики скачут по черепице, стоит машине плавно въехать в распахнувшиеся ворота. Трава по обе стороны от дороги принялась чахнуть в преддверии зимы. Не так давно шёл привычный сеульской осени дождь. Его следы всё ещё стекают по лобовому стеклу, что отражает пробившееся сквозь тучи редкое солнце.       Машина так же плавно останавливается у белокаменной лестницы, где её ожидают. В здании рядом красноречиво подсвечены окна, в которых отражается покинувший салон мужчина. Чонгук тянется к дверной ручке следом, но не успевает коснуться — она уходит из-под пальцев, и взамен те ложатся в протянутую ему ладонь.       Тэхён помогает ему покинуть машину и удерживает за руку, когда вес поднявшегося на ноги Чонгука на неё больше не полагается. Тот забывает смутиться. Его глаза поднимаются к лицу мужчины, за которым в синеве неба расползлась такая же синева черепичной крыши.       Следующий вдох замирает в горле. Дверь машины за спиной закрывается и блокируется с тихим щелчком, но он не сводит глаз с величественного здания. Чонгук никогда не был к нему так близко. Проезжал мимо, да, видел множество фотографий, с самых разных ракурсов, в конце концов, смотрел телеэфиры. Но никогда — столь близко.       Эта близость забирает дыхание так же, как возвращает его потянувшая к порогу рука.       Чонгук окидывает взглядом стены, стоит в них оказаться. По сторонам нет никого, лишь охрана. Их не проверяют. Глаз от ног не отрывают, опустившись в приветственном поклоне, даже когда из отдаления раздаются приближающиеся шаги.       Чонгук узнаёт лицо, как только то всплывает перед ними. Белизна зубов сквозь яркую улыбку, возрастные морщины и не засаленный взгляд, который присущ людям подобного кроя. Ему представляются, протягивают руку, пожимают. Чонгук вежливо улыбается и опускает голову в ответном поклоне. Словно он не знает в лицо и по имени человека, ставшего новым символом государства и хозяином этой резиденции.       Глаза цепляются за профиль Тэхёна. Чонгук одёргивает себя. Помнит, знает другое. Замечает и в том, как едва суматошно скользят и как дёргаются пальцы президента, норовя вцепиться в нижний край пиджака и поправить и без того безупречно лежащую ткань. Улыбка эту суматошность притупляет, отточенная и доброжелательная, как и проскользнувший из неё голос. — Вы здесь уже бывали?       Президент обращается к Чонгуку, когда проводит их вглубь здания. Взгляд шарит по мраморным полам и картинам, вывешенным вдоль коридора, не чувствуя обращённых к нему глаз. — Нет, в первый раз. — Я помню, когда впервые побывал в этих стенах на совещании, — с улыбой говорит мужчина. — Дух захватывает от мысли, сколько истории они лицезрели. — Теперь совещания и приёмы в них проводишь ты.       Тэхён не сказать, что улыбается, когда произносит эти слова. Движение губ не похоже и на усмешку с оскалом. Его ладонь накрывает поясницу Чонгука сквозь ткань пиджака и рубашки, что защищают от стоящей в Синем доме прохлады. Не от взглядов. На них всё так же не решаются смотреть. — За две недели я бы сказал, что уже освоился, — соглашается президент. — После недавних событий пришлось провести капитальный ремонт. Только света здесь однозначно мало. В министерстве у нас было больше окон.       Тэхён усмехается. Янсок делает то же и разводит ладонями в сдающемся жесте, поспешно уточняя: — Но я не жалуюсь.       Перед ними раскрывают двери, что ведут в уединённую комнату. Первое, что Чонгук замечает — здесь в самом деле нет окон. Нет солнечного света, помимо подвешенной под потолком люстры, что своим свечением окутывает приёмную. На столе посреди неё уже накрыто, и запах в комнате стоит потрясающий, до дёрнувшегося под кожей кадыка. — Прошу.       Тэхён отодвигает для него стул до того, как это может сделать кружащий вокруг них персонал. Чонгук бросает на подорвавшегося было помочь мужчину взгляд через плечо, но не успевает поймать опустившиеся в пол глаза. Он не может выскрести из-под кожи лёгкое волнение от нахождения здесь, но спокойствие Тэхёна впитывает это волнение словно губка.       Его поясницы касаются вновь, мягко направляя за предложенное ему место. Чонгук роняет с губ шёпот благодарности и рассыпает взгляд по выложенными перед ними блюдам, прежде чем может смутиться посторонних глаз. На сцене те никогда его не волновали, однако Чонгук сейчас не в свете софитов. Освещает его хрусталь люстры, под которую их пригласили этим вечером.       Он всё ещё не может поверить, что находится здесь.       Что они в этом месте — почётные гости.       Точнее, гостит здесь он. Для Тэхёна эти стены — то же, что для Чонгука — гримёрка кабаре. Когда-то — гримёрка театра. Это место отныне можно назвать им же. С не меняющейся от сезона к сезону афишей и проплаченными до последнего гроша актёрами.       Ведущую роль исполняет тот, что садится напротив них.       За столом сквозь тихий звон посуды завязывается разговор. Президент просит обращаться к нему по имени, разве что с нужным суффиксом, когда Чонгук уточняет. По бокалам разливают выпивку. Он выбирает белое вино первой предложенной страны сбора и отводит польщённые глаза на тарелку перед собой, когда Тэхён выбирает то же.       Взгляд севшего по ту сторону стола мужчины не пилит. Он не вселяет опаску, не вгоняет в дискомфорт, который свойственно бы испытывать в обществе такого влиятельного человека. Расслабленного, но угодливого говора президента достаточно, чтобы разрядить официальную обстановку, но о её искажённости говорит не его увлечённо петляющий по словам голос и не линия расправленных плеч рядом.       О ней говорит то, как президент подносит стакан к губам и поворачивает голову, чтобы дно указывало в украшенную грамотами и наградами стену.       Не на Тэхёна.       Как и то, что подобный жест игнорирует сам Тэхён, когда делает первый глоток надышавшегося вина.       Глаза Янсока на протяжении ужина всё продолжают возвращаться к нему. Чонгук не встречает его взгляд. Держит свой на тарелке, профиле сидящего рядом Тэхёна и руке, что накрыла его бедро в укрытии скатерти. Если откинуться на спинку, то из-под неё видно блеск золотого ободка. Чонгук пускает на губы заметную лишь вооружённым глазом улыбку.       И её замечают. — Прошу простить мне мой интерес, но мы случайно не знакомы?       Разговор затихает и овладевает вниманием Чонгука впервые с мгновения, когда они сели за стол. Он замирает, долгое мгновение не сводя глаз с руки Тэхёна на своём колене. Она поднимается чуть выше, разглаживает складки брюк и едва сжимает по середине бедра. От касания по коже рассыпаются тёплые мурашки.       Чонгук поднимает глаза и напарывается на устремлённый к нему внимательный взгляд. В нём нет прищура и подозрительности, лишь искренний интерес. Он проскальзывает по лицу изучающе, пока не рвётся к опустившему бокал на стол мужчине рядом с Чонгуком.       Янсок прокашливается. Тканевая салфетка стирает соус с уголков губ, которые он растягивает в извиняющейся улыбке. — Я откуда-то Вас знаю, но никак не могу вспомнить... — он предпринимает ещё одну попытку вглядеться в знакомые ему черты. На этот раз недоумение в его глазах разводится пока ещё отдалённым осознанием того, что: — Вы когда-нибудь занимались балетом?       Рука на бедре едва сжимается. Чонгук похолодевшими пальцами откладывает палочки на позолоченную подставку и на мгновение закрывает глаза. Тут же их распахивает, когда под веками видит атласные ленты, струящиеся вдоль лодыжек. — Да. — Не может быть, — тут же загорается мужчина и, откинувшись в кресле, накрывает исказившийся удивлённой, но обрадованной улыбкой рот ладонью. — Вы — подопечный Ары. Столько лет прошло, но Ваше лицо всё равно мне запомнилось.       Глаза взлетают к лицу мужчины, окутанному сдержанным ликованием. — Вы знаете Шин Ару? — растерянно, но вежливо уточняет Чонгук.       Вопрос — подтверждение догадки. Янсок расправляет плечи, и взгляд его становится мягче, как и голос: — Она преподавала у моей племянницы. В каких годах Вы занимались? — Больше пяти лет назад. — Значит, вы должны были пересекаться. Случайно не знаете, как Ара поживает сейчас? Я не слышал ничего о ней с тех пор, как она внезапно распустила коллектив, — он тяжело вздыхает и абстрактно взмахивает рукой, перескакивая с уточнений на недоумённое вопрошание. — Моя племянница была так расстроена. Вам ни о чём не говорит имя Нарин?       Чонгуку не нужно жмуриться, чтобы увидеть.       Два маленьких пучка, вечно украшенных маленькими бантиками. Под конец занятий они слегка растрёпывались и завившимися в пучках прядками лезли в глаза, чем вызывали смех и отмахивавшие их руки. Ара за это попрекала. Старшие артисты же делились гелем для волос, чтобы приструнить кудряшки и уберечь от излишних замечаний.       Тюль совсем ещё маленькой пачки, бледно-розовые балетки и горящие глазки, впитывающие движения старших в казавшихся недосягаемыми пуантах.       Нарин. Знакомое послевкусие на языке оставляет это имя. — Да, я её помню, — мягко бормочет Чонгук. — Она была в самой младшей группе. — Точно-точно. Ей сейчас тринадцать. Она посвятила всю себя учёбе, но всё ещё танцует время от времени. Для нас и себя.       Щетина на растянутых в улыбке щеках становится заметнее, когда Янсок потирает подбородок. На миг он проваливается в свои мысли, и даже взгляд его теряет осознанность на то мгновение, пока воспоминания о танцах племянницы кружатся в голове. Воспоминания Чонгука на них похожи, пусть и смотрит он на них по-иному. Не сквозь призму восхищения и гордости, не запятнанной знанием того, что скрывалось за кулисами и дверьми зазеркаленного балетного зала.       Рука Тэхёна всё ещё на его бедре, заземляет, придаёт уверенности. Наполняет покоем. Солёные гребни воспоминаний не забрасывают на берег бутылку с исписанной его душой запиской, которую Чонгук закупорил и швырнул в синеву моря в тот день, когда покинул труппу. — К сожалению, я не знаю, где госпожа Ара сейчас, — отвечает он на вопрос, заданный мужчиной ранее.       Чонгук пробует скрыть дрожь из своего голоса, и Янсок на это ведётся. Ладонь Тэхёна же говорит об обратном. Она выпускает бедро Чонгука, и тот мгновенно жаждет её обратно, но застывает, стоит ей накрыть его сжавшие подлокотник пальцы. Глаза аккурат на расстоянии с руку обжигают побледневшую скулу.       Он убил её. Изуродованное тело. Облил кислотой, с головы до ног.       Веки подрагивают и опускаются, пряча уязвлённый взгляд, пока тот не проясняется и усилием не возвращается к мужчине напротив. Янсок также вырывается из своих мыслей. Это видно по глазам. Они наполняются осознанностью и в то же время смирением, сменившим растлившую их надежду. — Какая жалость. Прирождённый был преподаватель. Я бывал на паре дней открытых дверей, дух захватывало, — он качает головой и добродушно цокает. — Вас вот тоже запомнил.       На губы не лезет улыбка, как не лезет слюна по горлу. Чонгук гонит её глотком вина, в котором прячется от резонно возникшего вопроса: — Вы больше не танцуете? — Нет.       Ответ короток, но не прохладен. Он не может говорить о балете холодно. Слово выходит мягким, как поглаживание костяшек подушечками пальцев, которых вдруг хочется коснуться своими губами.       Янсок переводит взгляд между ними, но подать голос почему-то не решается. Он никогда не видел Тэхёна таким... вовлечённым. С глазами на одном, лишёнными привычной отстранённости и льда, который имел свойственность опасно быстро обращаться в пламя. С другой стороны, он давно не видел Тэхёна вблизи. И сейчас, в его компании и компании этого парня, бывшего подопечного балетмейстера, которым сам восхищался, Янсок чувствует почти что утоление. Его допустили. Одобрили, спустя столько лет службы оценили по достоинству. Положились.       Так же, как положил и не сводит глаза со своего спутника человек, чьим вниманием Янсок в этот вечер удостоился располагать сам. — Что ж, — он прочищает горло и привлекает к себе это внимание двух пар глаз, перед которыми сверкает бокалом. — Выпьем за хорошие воспоминания и учителей, которые нас взрастили.       Стеклянная ножка ложится в ладонь до дрогнувшего вина, когда его отрывают от белоснежной скатерти. Другую ладонь Чонгук переворачивает под весом руки Тэхёна, но не чтобы высвободиться. Чтобы переплести их пальцы. В них больше не сквозит морозом. Они греются о горячую кожу и оглаживают белые татуированные линии, из которых Чонгук, сам того не замечая, вьёт шелковистые верёвки. — Спасибо за приём, Янсок.       Ужин подходит к концу с опустевшими тарелками и бутылкой вина, оставленной среди подтаявшего на дне ведра льда. Он поднимается из-за стола, с которого подхватывает переданную ему папку. На ней нет пометок, нет надписей и штампов, выдававших сущность содержимого. Янсок вручил её к завершению разговора, что затронул назначение нового министра внутренних дел и перестройки, которая велась в стране последние недели. — Рад был повидаться, господин. Будем на связи.       Президент опускается в глубоком поклоне, сложив руки перед собой, когда провожает их до лестницы. У её подножья поджидает машина. Тэхён не передал ключи парковщику, чтобы тот позаботился о её отгоне. В такой час в Синем доме не могло быть иных гостей.       Не пускать кого-либо за руль учил отец, трижды едва не подорвавшись на заложенной под водительским сиденьем взрывчатке.       В конечном счёте это не спасло его от гибели, нет. Но.       Тэхён не намерен повторять отцовские ошибки.       Руль холодной кожей ложится под ладони. Сила моментального разгона вжимает в кресло, и на асфальте остаются следы и чёрное облако выхлопа, вонзившееся в темнеющее небо. Чонгук от неожиданности вцепляется в запястье накрывшего рычаг Тэхёна и беззвучно смеётся, как только они проносятся мимо ворот Синего дома. Его рука соскальзывает с запястья Тэхёна и тянется было к собственным коленям, но её ловят и берут в заложники. Чонгук и не противится.       На улицах не так много машин, несмотря на поздний вечер четверга. Наверняка виной этому задержки на работе. Он отрывает глаза от города за окном, в котором узнаёт улицы, приближающие их к пункту назначения. Тишину нарушает звонок, который Тэхён принимает, так и не выпустив его руку из своей.       Слов не слышно из динамика, поднесённого к уху. Чонгук прижимается плечом к креслу и оборачивается к мужчине, наблюдая за профилем его лица. Устремлённый за лобовое стекло взгляд спокоен, не отрывается от дороги. Линия челюсти — коснёшься и порежешься. Чонгуку всё равно хочется. Только рука его всё ещё в плену ладони, что держит телефон. — Скоро буду. Отведите его ко мне.       Тэхён кладёт трубку и откладывает мобильный в отсек у коробки передач. Его лицо не выдаёт никаких изменений, но юноша хмурится от произнесённых в разговоре слов.       Он не успевает спросить — рука Тэхёна крепче сжимает руль и выкручивает его на повороте к нужном зданию. Затонированные стёкла омывает свет уличных фонарей под вечерним небом. Чонгук поднимает голову и замечает, что этаж, где отныне живёт и он, проливает свет сквозь не закрытые шторами окна.       Уточнение обрывают и поцелуем, не успевают двери лифта сомкнуться за спиной Тэхёна. Чонгука вжимают в стенку, припечатав руками к перекладине по обе стороны от бёдер и загнав в капкан широких плеч. Он не может не податься навстречу, окольцевав шею мужчины и отозвавшись на напор губ так, словно для него это вторая природа. Ему кажется, что он никогда не сможет привыкнуть к близости Тэхёна и его внезапным, но таким желанным касаниям.       Сбившееся дыхание пойманной птицей срывается с губ, стоит им отстраниться друг от друга. Чонгук подаётся назад настолько, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза мужчины, лицо которого обращает к себе. Его пальцы перебирают позвонки вдоль загривка и пробегаются по линии роста волос, прежде чем мягко вплестись в пряди. — У нас гости?       Тэхён отвечает кивком, вынудив касающиеся его ладони юноши последовать за движением склонившейся головы. Непонимание сменяется лёгкой растерянностью. — Я знаю этого человека? — прощупывая, уточняет Чонгук.       Ему не отвечают прямо. Тэхён касается его талии, губами мажет по виску мягким, но недостаточно долгим касанием, вместо этого обещая: — Я вас познакомлю.       Циферблат являет нужный этаж с оповещающим звуком, что вырывает из кокона их близости. Мужчина срывает ещё один поцелуй с его губ, слишком беглый для Чонгука, и за талию влечёт его через порог. В глубине коридора красноречиво мелькает свет. Взгляд порывается туда сквозь снятие пальто, но отвлекают его заботливо забравшие верхнюю одежду руки, чтобы повесить верхнюю одежду на крючок за Чонгука.       Такая мелочь, но почему-то цепляет всё равно. — Хён!       Голос доносится со стороны кухни, куда направляется и Тэхён. Чонгук берёт мгновение на то, чтобы последовать за ним — обувь никак не встанет на нужное место. Он одёргивает задравшиеся брюки и расстёгивает верхние пуговицы рубашки теперь, когда в ней нет необходимости, прежде чем осторожно последовать за голосами.       Ноги Чонгука замирают на пороге, стоит ему расслабить воротник. Обращение к Тэхёну оказывается принадлежавшим парню не старше шестнадцати. Тот обильно жестикулирует в разговоре с мужчиной, повёрнутый к прихожей спиной, и растерянность Чонгука усугубляется из-за доносящихся до него слов, связанных со школьными каникулами, долгим перелётом и восхищением городом.       Взгляд Тэхёна поднимается к нему поверх макушки парня, и от него тут же становится спокойнее. Он не выглядит потревоженным своим гостем. Значит, волноваться нечего. Чонгук делает пару шагов навстречу и прерывает незнакомого мальчишку в воодушевлённом рассказе, стоит тому заметить, что они с Тэхёном не одни. — Добрый вечер!       Он спохватывается и опускается в торопливом, но глубоком поклоне, как будто делать этого не привык. Это выглядит даже забавно — как резко он переключается из щебетания мужчине и вспоминает о вежливости. Чонгук вглядывается в черты лица, похожие на его собственные, но есть в этом парне что-то другое. Он точно не может понять, что.       Возможно, крой одежды и строгая поза, как по струнке. Губы искусаны от волнения, которое он решает рассеять, когда возвращает поклон явно сдерживающемуся, чтобы не затоптаться на месте, парню. — Чонгук, — представляется он, натянув на уголки губ улыбку, которую, юноша готов поклясться, он видит и в наблюдающем за ним Тэхёне. — Хисын.       Парень выравнивает корпус, поднявшись из поклона, и возвращает свой взгляд к мужчине. Его глаза ещё пару раз косятся на Чонгука перед тем, как он отступает к кухонному острову и цепляется за него пальцами, вжавшись спиной. Он принимается кусать губы, как будто сдерживается в волнении сказать что-то при нём.       Чонгук решает не смущать явно стеснённого незнакомым лицом парня и покидает их с Тэхёном, мимолётно коснувшись руки мужчины своей. В проследивших его глазах мелькает желание привлечь его обратно и растянуть касание, но мужчина ограничивается тем, что передаёт ему привезённую из Синего дома папку. Перехватив бумаги, Чонгук направляется в сторону спальни, уже предвкушая то, как избавится от одежды и окунётся в горячую воду.       Шаги привычно отражаются от стен, но внимание почему-то не покидает места, где он оставил Тэхёна. Потому он и слышит раздавшиеся по его пятам слова. — Я бы хотел... — Хисын прочищает горло и говорит куда тише теперь, когда думает, что его слышит только Тэхён. — Я хочу побывать на могиле моих родителей. Ты покажешь, где она? — Да. Я тебя отвезу.       Тэхён касается ладонью его плеча и подталкивает к парню чашку чая, оставленную им на кухонном острове. Чонгук же мельком застывает в дверном проёме и оборачивается через плечо, на окрасившееся благодарностью лицо. Он одёргивает себя слишком скоро, чтобы заминку могли заметить оставшиеся на кухне.       Запонки выскальзывают из петель и ложатся в футляр мужчины, из которого Чонгук их позаимствовал. Его вещи выложены вдоль усеянных полками стен гардеробной, но почему-то тянет юношу не к своей половине. Он не видит смысла сдерживать себя теперь, когда получил карт-бланш на всё в этом доме.       Их доме.       От этой мысли становится тепло, и даже расстёгнутая рубашка не вытесняет эту теплоту из-под кожи.       Чонгук высвобождает последнюю пуговицу из петли и, замерев, прикипает взглядом к оставленной им на столике папке. Любопытство в нём секундно побеждает над капитулировавшим нежеланием пренебрегать доверием — в конце концов, Тэхён не передал бы ему важные документы, если бы хотел скрыть от Чонгука их содержимое.       Руки сами тянутся к бумагам, стоит ему поддеть скреплённые друг с другом листы, не вслушиваясь во всё ещё доносящиеся из кухни голоса. Шероховатая папка щекочет пальцы, когда он распахивает обложку, поддев переплёт. Глаза сразу же цепляются за карту, затем — ещё одну, с увеличенным масштабом. На всех них изображён Корейский полуостров, омытый усеянными многочисленными знаками водами.       Чонгук хмурит брови и вглядывается в показатели, выведенные на картах, из-за чего не слышит послышавшиеся из-за двери шаги. Шелест бумаг в озадаченном сознании отдаёт эхом, пока то не сменяется дребезжанием сердца от прижавшихся к плечу губ. Его талию оплетают со спины, пробежавшись ладонями вдоль кожи. Чонгук не напрягается, но и бумаги из рук не выпускает. Его глаза не покидают их, даже когда в поле зрения появляется склонившийся над его плечом мужчина. — Что это?       Он указывает на обведённые красным объекты вдоль рассекающих воду линий, пока одна из них не упирается в берег отображённого на карте Китая. — Разведданные военно-морского флота. Они следят за обстановкой в нашей исключительной экономической зоне.       Тэхён и сам проходится по данным, собранным всего парой часов назад. Его взгляд, однако, следит не за картой, а за облачённом в золото пальцем руки, что касается точек на одном из спутниковых снимков. — А это? — Корабли, которые в последние недели плавают слишком близко.       Россыпь знакомых флагов рябит перед глазами. Вдоль прочерченной вокруг полуострова линии мелькает американский триколор. По левую сторону, ближе к краю карты, заметен рой жёлтых звёзд поверх красного полотна. Справа — алое солнце на белом холсте.       Но обведены алым лишь американские корабли. Плавающие за тысячи километров от своих берегов. — Зачем они здесь? — Слежка. Их посольство называет это патрулем. Они не вылезают с нашего берега океана с сороковых, когда японцы сдались им за шкирку после проигрыша во второй мировой.       Чонгук поднимается взглядом к восточному морю. Там нет китайских кораблей. Лишь белые звёзды в какофонии синего и алого, сплетённые так плотно, что издалека не различишь, что принадлежит кому. — Для чего эти данные тебе?       Губы мажут вдоль плеча и поднимаются к загривку, где спрятались ноты не выветрившегося парфюма. Тэхён закрывает глаза и делает глубокий вдох, уткнувшись носом в мягкие пряди.       Ему подаются навстречу. Ладонь Чонгука опускается на карту, перестав блуждать по запечатлённым на ней линиям, и сам он наклоняет голову, чувствуя, как подрагивают его веки. Сосредоточиться на своём вопросе трудно, когда отвлекают вот так, но Чонгук заставляет себя вслушаться. — Я хочу взять наши воды под полный контроль, и они это знают, — голос Тэхёна негромкий, однако он чувствует каждое слово своей кожей, которая невольно покрывается мурашками. — Если правительство в Токио при предстоящих выборах возглавит прокитайский премьер, их единственный рычаг в Азии канет в никуда.       Ладонь сильнее вдавливается в бугрящиеся линии на карте, когда их накрывает забитая белым драконом рука. — Премьер-министров назначаю я.       Чонгук выдыхает одновременно с поддевшими его расстёгнутую рубашку руками. Веки распахиваются в то же мгновение, как подушечки пальцев задевают его кожу, а из-за прикрытой двери, ведущей в спальню и оттуда — в просторный коридор, слышится звон посуды.       Должно быть, Хисын налил себе ещё одну чашку чая. — Кто его родители?       Вопрос покидает Чонгука так же, как покидает тело рубашка, прежде чем осесть на полу между ними. Шумный выдох обласкивает изгиб шеи, перетекающей в усеянное мелкими родинками плечо. Он борется с желанием податься навстречу мазнувшему по коже теплу и подставиться под ещё один поцелуй.       Не со знакомым ему лишь по имени мальчишкой в том крыле этажа.       Чонгук хочет оборвать касания, полагая, что ими его хотят отвлечь. Однако руки замирают поверх ладоней Тэхёна на его талии, когда тот делает глубокий вдох и выдыхает с искомым юношей ответом. — Он сын моей бывшей.       Пальцы сжимаются, так и не впившись в окольцевавшие его запястья. Мужчина пользуется заминкой Чонгука и за талию оборачивает его к себе, ближе привлекая тело, напрягшееся в его хватке. Это не похоже на цепи. Нет и кома в горле, которое задевает накрывшая шею ладонь. — Это было десять лет назад, — продолжает Тэхён, сея слова в коже обращённого к нему лица. — Интрижка, хотя тогда мне это казалось чем-то большим. Она была замужем, но расставаться не хотела ни с мужем, ни со мной.       Он потирается щекой о его щеку и касается поцелуем там, где оставило жаркий след это касание. Выдох Чонгука ловится им с его обезмолвленных губ. — Я был куда более импульсивен и не справился со своей ревностью.       Юноша не колышется, так и застыв с руками на полпути к Тэхёну. Внутри становится тихо-тихо. Так, что слышится, будто кости стираются друг о друга, когда Чонгук опускает голову. Не слышно биения сердца, шума крови по венам — потому что всё замерло. Всё, кроме дёрнувшегося вдоль шеи кадыка. — Он знает? — тихо спрашивает Чонгук.       Не зная сам, зачем. Не может не спросить. — Ему тогда было пять. Я для него — опекун и друг его погибшей в кораблекрушении матери.       Он встречает глаза Тэхёна, стоит тому отстраниться. Свет приглушён, и откуда-то издалека снова доносится звон посуды. Наверняка чай на дне чайника иссяк. Если судить по оставленным в прихожей вещам, Хисын только прибыл сюда. В этот город и к человеку, в глаза которого Чонгук смотрит сейчас.       Его руки всё же отмирают, и он поддевает прядь волос, которую сам же растрепал в лифте. Если зажмуриться, губы всё ещё помнят влажный напор поцелуя. Глаза падают к смазанному контуру рта сейчас, но Чонгук не может избавиться от прохлады, инеем осевшей на рёбрах.       Вдоль них проходится ладонь и разносит по коже тепло, этот иней моментально растопившее. Он закрывает глаза и выдыхает, казалось бы, впервые за последние пару секунд. Под веками вспыхивает лицо мальчика, увиденное им считанные мгновения назад. Доверчивое, едва уставшее, но утолённое вниманием того, на кого полагается.       Чонгук распахивает веки и хочет сказать что-то, чтобы нарушить затянувшееся молчание. Он не знает, что именно, и слова не лезут на кончик языка, но это оказывается не нужно. Его опережает голос из-за дверей спальни. — Хён, я готов ехать.       Губы обжигает поцелуй, быстрый и оттого застигнувший врасплох. Чонгук выпускает из-под ладоней плечи отстранившегося мужчины и провожает их взглядом, в то время как обнимает свои собственные. Шаги удаляются, и голоса кажутся такими далёкими и в то же время звенят в ушах, что побуждают встряхнуть головой.       Пальцы Чонгука разжимаются и тянутся к холодной пряжке ремня. Он делает резкий вдох и расстёгивает её, пока кожа не сжалась так сильно, что перекроет взбеленившийся кровоток.

***

      Стены дома в поздний час встречают полумраком.       Впустивший себя Тэхён преодолевает коридор и находит взглядом очертания тела, сгорбившегося в гостином кресле. Его спинка повёрнута к проходу, а лицо спрятано в ладони. Вторая ладонь держит наполненный наполовину стакан. Сокджин бы на это цокнул и сказал, что стакан наполовину пуст. Сейчас же он говорит: — В следующий раз хотя бы стучись.       По голосу ясно, что что-то не так. Столкновение подошвы с полом отражается от просторных стен, в которых помимо этого не слышно ни звука. Даже подвывание ветра за окном, и то прячется по ту сторону стекла и не тревожит погружённого в свои мысли хозяина.       Телефон Сокджина отброшен на кофейный столик, наверняка на беззвучном. По-другому не объяснить пропущенные звонки, намеревавшиеся назначить с ним встречу.       Тэхён за неимением ответа инициировал её сам.       Он забирает стакан из руки брата и подносит к губам, когда останавливается в шаге от склонившегося у окон силуэта. Его глаза не покидают лица, всё ещё укрытого растрепавшимися вдоль лба и висков волосами. На кончике языка оседает предсказуемая горечь. Ему поперёк не говорят ни слова.       Ещё один звоночек, разнёсшийся в тишине комнаты.       Тэхён опускается на кресло рядом и свешивает руки между коленей, на которые опирается. Отобранный стакан с виски и подтаявшим кубиком льда привлекает взгляд поднявшихся глаз. Сокджин вбирает плещущийся о стеклянные стенки виски, который ему не дали допить, и выдыхает перед тем, как откинуться на спинку кресла.       Голова опускается на неё, а глаза устремляются в потолок. Тэхён не сводит с него взгляда. Это бы нервировало, не будь мужчина знаком с этим взглядом задолго до того, как в карей радужке расплескалась первая пролитая кровь.       До него не допытываются и не давят. Сокджин подаёт голос сам. — Юнхо нашёл мою маму, — его губы распахиваются, в то время как глаза закрываются, прячась от отражения в потолке над ним. — Я не смог за тридцать семь лет своей жизни, он нашёл её как по щелчку пальца.       Он усмехается и качает головой. Усмешка эта режет кожу лица наждачной бумагой, что заменила стенки смыкающегося в неверии горла.       Язык Сокджина проходится по губам, хранящим горечь недопитого виски. Свисавшие прежде вдоль тела руки вдруг наполняются решимостью и упираются в подлокотники кресла. Тэхён прослеживает взглядом то, как брат подхватывает забытый им телефон. Загоревшийся экран омывает налившуюся болезненным красным радужку. Не плакал, ни в коем случае нет. Даже представить это было бы смешно.       Не спал.       Только богам известно, какую ночь подряд.       Телефон с гулким ударом приземляется на край стола, у которого склонился Тэхён. Фотографии на экране сменяются видео, записанными исподтишка. На них мелькают яркие наряды, причёски на выход и слышится смех, запечатлённый в расслабленных улыбках. Одно и то же лицо мелькает на каждом из снимков.       Тэхён знает это лицо. Не в женщине, запечатлённой на фотографиях, а в своём брате, безрадостно усмехающимся перед ним сейчас.       Сокджин снова разваливается в кресле и закидывает ногу на ногу, обменяв телефон на свой стакан с виски. Лёд врезается в кожу и обдаёт желанным холодом оскалившийся рот, когда он делает очередной глоток. Замутнённые глаза наблюдают за тем, как Тэхён листает фотоплёнку и задерживается на последней фотографии. На ней всё та же женщина, но она больше не улыбается. На её лице кровоподтёки, и в глазах застыл такой страх, что его можно распробовать на собственных нервных окончаниях, жужжащих под кожей. — Я всегда был нашим слабым звеном, — бормочет Сокджин, когда Тэхён поднимает к нему свой взгляд. — Пусти мне пулю в лоб, если хочешь. В этой семье всё всё равно всегда было завязано на тебе.       Он отдаёт ему тост и сам же дёргает подбородком в отторжении, прежде чем осушить остатки виски со дна. За этим тостом хлипкой, гниющей тенью прячется бравада. Её видно насквозь. — Я не настолько самонадеянный, чтобы собственноручно избавиться от своего лучшего человека.       Сокджин говорит что-то себе под нос, которым ещё мгновение упирается в каёмку стакана. Капля сбегает мимо рта и растворяется в брюках не заметным во мраке гостиной пятном. Единственный источник света — тусклый экран телефона, всё ещё отражающий последнюю из присланных фотографий.       Тэхён возвращает к ней свой взгляд. Схожесть глаз, вплоть до разреза и изгиба ресниц, такая сильная, что в неё едва ли верится. — Мы вытащим её, хорошо?       На слова — утверждение, не вопрос — не откликаются. Сокджин слегка покачивается в кресле и кружит по дну стакана таящий лёд, обронив взгляд куда-то за окно. За полупрозрачным тюлем в подступающей ночи почти ничего не разглядеть. Только слушать. — Я знаю, что он вернулся в Сеул.       Кружение льда по дну стакана замирает. Сокджин хмыкает себе под нос. Конечно, Тэхён не терял времени даром. Не так, как он.       Осознание, что он позволил себе расклеиться — впервые за все осознанные годы —оставляет за собой горькое послевкусие. От него не спрятаться даже за глотком алкоголя.       У каждого есть свои грани. У него — не только они, но и тот, на кого после пересечения этих граней можно положиться. Без крика о помощи и мольбы вслух.       Горчащее послевкусие приобретает лёгкую, едва уловимую сладость.       Сокджин поворачивается к нему в своём кресле и хмыкает себе под нос, заметив избыточно официальный костюм. К растерявшим свою привычную сдержанность чертам лица возвращается гонор, показавшийся и в кивке на одеяние брата. — Что за повод? — Был у Янсока сегодня.       Тэхён тянется к манжетам рубашки и расстёгивает их, чтобы закатить рукава. Пиджак он отдал Хисыну — на кладбище вечером было холодно. — И как он? — отчуждённо интересуется старший. Переводит тему, в чём ему потакают. — Как только поднявшийся на ноги оленёнок, — ответ вызывает ещё одну усмешку, самым краем губ. — Но держится достойно. И он, как оказалось, знает Чонгука.       Брови над искренне удивившимися глазами невольно поднимаются. Взгляд Сокджина непроизвольно смещается к левой ладони Тэхёна. Золотой ободок различим даже в темноте уже не давящих так удушающе стен. — Я боюсь спросить, откуда. — Балет. — Янсок занимался балетом? — бездыханно смеётся мужчина.       В его лице всё сильнее разгорается та же живость, что не мелькала там последние недели. Тэхён борется с вымотанной улыбкой, подобравшейся и к его лицу. — Нет. Его племянница ходила к тому же преподавателю, что и Чонгук.       Внимание смещается с кольца на его руке и мимолётно шарит по комнате за его спиной. Никого, кроме них. Сокджин отослал всю охрану и даже Хосока, которого по обыкновению допускал под бок, когда не хотел видеть никого другого.       Их здесь должно быть трое. Вздох тлеет в сжавшейся изнутри груди. — Мир в самом деле тесен.       Тэхён возвращает телефон на кофейный столик и обращает взгляд туда же, куда смотрит брат. За его плечами ничего. Только бутылка виски, оставленная на краю обеденного стола с надрезанной ножом крышкой. — Хисын передавал тебе привет.       Боковым зрением заметно, как Сокджин оборачивается к нему. — Вы говорили? — Он здесь.       Горловой хмык теряется в сжавшихся губах. В последний раз Сокджин видел Хисына, когда тот был совсем ещё ребёнком, взошедшим на отбывавший в дождливую далёкую Англию борт самолёта. — Надолго? — До конца месяца. — Ясно.       В детском лице уже тогда прослеживались её черты. Наверняка с годами они в нём стали только заметнее. Возможно, Хисын теперь, в отрочестве, напоминает и отца. Сокджин редко виделся с ним, пока малейшее напоминание о главе истреблённой ими якудза не было выжжено из самой глубокой земли теми руками, которые накрывают его плечи сейчас.       Имя возникает на языке в то же мгновение, стоит грубым чертам возрастного лица смениться перед глазами человеком, что занял его место сейчас. — Ты давно виделся с Юнги? — вдруг задаётся вопросом Сокджин.       Тэхён, выпустивший его сгорбленные плечи, подхватывает со стола оставленную им бутылку. — Он не на связи с тобой?       Забитая красными линиями ладонь протирает усталое лицо. Сокджин вслушивается в то, как закупоривают вскрытую им в погоне от мыслей крышку и как звенит стеклянная полка, на которую убирают осушённый лишь на четверть виски. — Я наберу ему. Как только, — он абстрактно машет рукой в изнеможденном принятии, — приду в себя.       Не каждый день узнаёшь, что родитель, которого ты не знал ни мгновение своей жизни, жив.       Взгляд долгую минуту буравит затылок, но Сокджин этого не чувствует. Его голова снова опускается на спинку кресла, а веки смыкаются под аккомпанемент удаляющихся шагов, которых должно быть двое больше.       Он зажмуривается и качает головой, пока та не начинает кружиться от выпитого алкоголя. Всяко лучше, нежели проседать в голосе брата, который он никогда больше не услышит, и гадании о том, как звучит голос той, кого Сокджин никогда не знал.       Мы вытащим её.       Тэхён никогда прежде не нарушал своих обещаний и никогда не оставлял безнаказанными тех, кто смел позариться на его семью. Сокджину этому стоило бы поучиться.       Он дожидается щелчка дверного замка и поднимается с кресла, чтобы заново вскрыть закупоренную бутылку.

***

      Гудки в седьмой раз переходят на автоответчик, прежде чем Чонгук блокирует и откладывает прочь не прозвонившийся телефон. Очередная попытка достучаться не увенчалась успехом. Он не знает, сколько ещё может ломиться, прежде чем у него окончательно опустятся руки.       Чонгук был у их квартиры сегодня. Как навестил и место, куда Чимин перебрался незадолго до того, как палуба их только достигших гавани жизней ошмётками подпаленных досок пошла ко дну. В нём ему не открыли. В первом же месте на стук откликнулась женщина, назвавшая некогда принадлежавшую им квартиру своей.       Он попросил прощения за беспокойство и скрылся за углом приоткрытой на небольшую щёлку двери, прежде чем впиться дрогнувшими пальцами в кнопку лифта. Чонгук различает намёки и всегда имел склонность вдумываться там, где оно того не просило. Этот же знак кричит ему в лицо, не боясь содрать в кровавое месиво глотку.       Ему не достучаться. Перед занесённой рукой захлопнули дверь.       чонгук [23:54]       где бы ты ни был, надеюсь, что с тобой всё в порядке. я здесь, если ты будешь в этом нуждаться.       Он не проверяет, достигли ли сообщения адресата. В незнании отвести свою душу легче.       Телефон отправляется на беззвучный, а взамен ему в руки ложится коробка, которую Чонгук перевёз в свой новый дом с особой осторожностью. Дышать здесь в самом деле легче, нежели в подаренном Тэхёном жилье. Чонгук был там сегодня, чтобы забрать последние из своих вещей. Он провёл в тех стенах не больше пары месяцев, но возвращаться в них потеряло смысл теперь, когда он делит с мужчиной постель.       Чонгук опускается на её край и кладёт коробку к себе на колени. В мысли вонзаются воспоминания о том, как он приобрёл спрятанное в ней на свои первые вырученные в кабаре деньги. С тех пор утекло так много воды, как непроглядно мутной, так и кристальной чистоты, которая показывалась на ресницах, стоило лишь подумать о дорогому сердцу — танцах.       Балетмейстер предстаёт перед глазами. В её руке сжата рука девочки, со всё теми же двумя пучками, украшенными маленькими бантами. Как будто прошла лишь пара секунд с тех пор, как Чонгук переступил порог студии раз и навсегда.       Второй рукой Ара держит ладонь Чеён.       Он промаргивается и выпускает выдох из сжавшегося горла. Чонгук миновал «Дракон» этим вечером. Судя по скоплению машин и блеску огней, кабаре вновь открыло свои двери. Там наверняка всё ещё остались сшитые под него костюмы, от одной мысли о которых внутри расползается щемящая тягость. Он не захотел подойти ближе и постучаться в чёрный выход, у которого всегда в перерывах кружились артисты.       Пускай забирают его костюмы себе.       Взамен им в руки ложатся пуанты, всё такие же безупречные и не подверженные изменениям, на которые многие танцоры обрекают свою обувь. Атлас скользит под подушечками пальцев, когда те сжимаются сильнее, до побеления пальцев. Чонгук зажмуривает глаза в надежде вновь увидеть балетмейстера.       Вместо неё он видит мальчика, которого застал в их с Тэхёном кухне сегодня.       Чонгук вздрагивает, вызволяя себя из этого воспоминания, когда из-за порога спальни слышатся шаги. Пуанты возвращаются в упаковочную бумагу, расписанную балеринами и граммофонами, но он не запахивает коробку и не прячет её так, чтобы укрыть чёрный атлас, прежде предназначавшийся только для его глаз.       Кровать не прогибается, когда шаги теряются в ворсе ковра совсем рядом. Чонгук делает глубокий вдох, но вместо касаний со спины поднимает глаза к остановившемуся напротив мужчине. Рукава рубашки небрежно закатаны и смяты, являя прокрадывающемуся в спальню лунному свету белую чешую. Ткань сминается сильнее, когда из-под пояса Тэхён вызволяет оружие. Мягкий свет настольной лампы отливается от металлического корпуса, выложенного на прикроватный столик. От него сложно оторвать взгляд.       У Чонгука не остаётся выбора, когда в шелесте одежды и покрывала он обнаруживает себя на коленях опустившегося на постель рядом мужчины.       Коробка остаётся между ними, упираясь в низ живота. Чонгук не выпускает её, даже когда к пуантам падает взгляд Тэхёна. — Красивые.       Рука нависает над ними и на мгновение застывает в воздухе, будто даёт шанс себя остановить. Чонгук не останавливает. Он встречает касание ладони до тыльной стороны своей, прежде чем та задевает чёрные ленты, спрятавшиеся в упаковочной бумаге. — Я не знаю, зачем храню их. Артисты балета носят чешки и балетки, пуанты не рассчитаны на наш вес и стопу… — он беззвучно вздыхает и бормочет совсем негромко: — Не то чтобы я когда-нибудь снова выйду на сцену. — Ты не можешь этого знать.       Рука выпускает ленты и возвращается к ладони Чонгука, накрыв дрогнувшие пальцы обволакивающим теплом. — Это часть тебя. Всегда ею будет. И ты всегда можешь к ней вернуться.       Уязвимые глаза поднимаются к лицу Тэхёна, уже смотрящего на него. Он больше не касается аккуратно сложенных в коробке пуант. Его вторая ладонь накрывает лицо Чонгука и задевает подушечкой большого пальца губы, исказившиеся тоской.       Возвращение в прошлое равносильно для него кошмару наяву. Он не смог бы испытать всё то, через что прошёл, заново, ради сумрачного шанса вновь прожить свою мечту. Никакая слава не оправдает цену, которую ему пришлось заплатить, чтобы обрести покой, как внешний, так и запрятанный глубоко внутри. Под кожей, которой так мягко касаются, оглаживая крапинку родинки под раскрывшимися навстречу губами.       Но пуанты из рук Чонгук выпустить не может.       Возможно, когда-нибудь. Но не сейчас.       От прошлого тяжело избавиться. Ещё сложнее его принять. Кого-то оно не отпускает до последнего вдоха в груди. И если для Чонгука это балет, вплетённый в каждый атом тела, для Тэхёна прошлое явилось в человеке, которого встретил этим вечером символ его настоящего. — Сколько у тебя было отношений?       Чёрные глаза этого настоящего вглядываются в лицо, омытое свечением лампы. Они так близко, что пряди волос колышутся от выдоха, ласковым касанием проскользнувшего к обронившему вопрос кончику языка. — Что ты считаешь отношениями? — зеркалит Тэхён вопрос.       Чонгук не отрывается от обращённых к нему глаз, перебегая между тёмной радужкой, в которой видит отражение себя. Дыхание подбитым вороном застывает на губах. — Чувства. Не сексуальная связь, не влечение, а что-то более глубокое.       Такое, из-за чего можно убивать. — Дважды, — мужчина не тянет с ответом. — Тогда. Сейчас.       Бумага в коробке едва шуршит, когда рука Чонгука сжимается. Её наполняет теплом накрывшая его ладонь Тэхёна. Единственный холодок приносит кольцо, вжавшееся в россыпь вен под его кожей. — Как её звали? — шепчет он. — Мизуки.       Японка?.. Поэтому он как рыба в воде чувствует себя в Токио?       Поэтому в гардеробной всё ещё покоится та папка?       Коробка не покидает его рук, когда Чонгук соскальзывает с колен Тэхёна и приподнимается на ноги, обнажённые после принятого душа. Кожа бёдер помнит привлёкшие его к мужчине касания, но Чонгук лишает себя их и ступает навстречу прохладе спальни, когда закрывает крышку коробки и опускает её на шкаф.       Над тем висит зеркало, в которое он не вглядывается. Внимание Тэхёна ощущается и так. — Знаешь, что такое лебединая верность?       Чонгук едва заметно кивает на раздавшийся ему в спину вопрос. Последовавшие за ним шаги мягко касаются пола. Так, что их почти не слышно поверх тихого ответа. — Когда пара лебедя умирает, он навсегда остаётся одинок.       Слова обмирают на губах. Следом их обласкивает тихий выдох, стоит Чонгуку закрыть исказившиеся пониманием глаза. — Ты не остался один после её смерти, — заключает он.       Сердце стачивается о рёбра, подстраиваясь под то, чьё биение он ощущает, когда его обволакивают со спины. Пальцы Чонгука сильнее сжимают коробку, прежде чем окончательно выпустить её и упереться в тёмное дерево. Низ его живота накрывают, и голос прячется в его шее, там, где тут же сыплются мурашки. — Нет, не остался.       Чонгук вслушивается в своё дыхание, загнанное в клетку тела, но глубокое и размеренное. Спокойное.       Ты бы выбрал одиночество после моей гибели?       Он знает ответ, который бы дал, задай ему этот вопрос мужчина.       Ему слишком страшно произнести его вслух. — Ты любишь меня?       Потому он произносит то, что кружилось на языке с мгновения, когда тот вспомнил сладость напористых поцелуев, коими обжигают его позвонки сейчас.       Чонгук закрывает глаза и внимает тому, как лбом вжимаются в его изгиб шеи. — Люблю. Всецело тебе принадлежу, так, как никому прежде. Уйди ты сейчас — и от меня ничего бы не осталось.       Тэхён не медлит. Зарывается в волосы, вдыхает полной грудью и мажет губами к родинке, что мелькает на шее. Чонгук подставляется. Его голова опускается на плечо мужчины, подпускает к нежной коже за ушком и выступающим ключицам. Он и не заметил, как их очертания под кожей стали чётче.       Руки сильнее оборачиваются вокруг его талии, поперёк живота, но они не давят. Чонгук накрывает их своими ладонями и задевает пальцами россыпь мелких шрамов, спрятавшихся среди обнажённого закатанными рукавами дракона. Белые чернила. Когда-то были и чёрные. Всё ещё есть. Только этот чёрный больше не различим во мгле, в которой его навечно заперли. — Я помню его смерть.       Чонгук жмурится и закусывает губу, до боли, которая ни капли не отрезвляет. Перед глазами одно. Тусклый свет подземной парковки, встретившие его глаза, наполненные решительностью и яростью. Не к нему, к его похитителям. Тем же, кто похитил жизнь из этих глаз.       Тэхён замирает за его спиной, и руки на талии Чонгука застывают подобно каменным. Он вцепляется в них сильнее, когда мотает головой и всхлипывает, задыхаясь своим же голосом. — Я помню звук, с которым на землю упало его тело. Я слышу его так отчётливо, словно это было мгновение назад, Тэхён. Я слышал, как Намджун умирал, и не мог сделать ничего…       Потеря, утрата, испепеляющее горе, и так по кругу. Ступни стёрлись к чертям, но он заходит на новый круг в надежде, что тот станет последним. Слишком темно, слишком мёрзло и смертно.       Эти слова сыплются из него, и он не может их в себе удержать. Ладони на его теле успокаивают, обнимают крепче так привычно, что трещащие по только прижившимся швам кусочки сердца остаются едины. Чонгук тянется назад и путает пальцы в волосах Тэхёна, отчаянно прижимая его ближе.       Он никогда не забудет это всепоглощающее чувство страха и бессилия, которое накрыло его в то мгновение. Когда он не смог сделать ничего, чтобы помочь, остановить, предотвратить. Глаза сквозь мутную пелену собравшейся на ресниц влаги упираются в отражение, но не цепляются за очертания их с Тэхёном тел. Взгляд привлекает оставленный у постели пистолет.       Юноша сжимает пальцы в прядях щекочущих шею волос и встречает взор Тэхёна во всё том же отражении. — Научи меня, — он кивает на оружие, отливающее в свете ночника. — Я хочу уметь защищать себя. — Лебедь…       Чонгук оборачивается в его руках и накрывает плечи Тэхёна. Их тут же покидает часть из подкравшегося к ним в сопротивлении напряжения, но мужчина всё равно выглядит колеблющимся. — Ты не сможешь быть рядом каждое мгновение моего дня, — настаивает Чонгук, заглядывая в сощуренные глаза, и мельком качает головой. — Я не хочу снова чувствовать себя беспомощным.       Тэхён смотрит на него, хмуря брови, но он не укрывается от взгляда и так же непреклонно смотрит в ответ. Лёгкие, едва уловимые движения рук прокрадываются вдоль груди и плеч и замирают у воротника перед тем, как пробраться под ткань. Веки Тэхёна опускаются, а недоверчивый прищур в уголках глаз становится незаметнее, когда Чонгук подаётся ближе и касается родинки у ресниц, что вздрагивают от нежного касания. — Пожалуйста, Тэхён. Я не хочу потерять тебя, потому что не знаю, как защищаться.       Должно быть, слова имеют на него нужный эффект. Тэхён едва слышно выдыхает и, на мгновение сжав его в объятиях, выпускает из своих рук.       Не чтобы окончательно оттолкнуть и загубить этот порыв.       Чтобы подцепить отложенное им оружие.       Взволнованный вдох порошит кончик языка, когда рукоять ложится в ладони Чонгука и те опускаются от неожиданно тяжёлого веса оружия. Тэхён направляет его руки так, чтобы дуло смотрело вперёд, по линии взгляда, устремлённого на противоположную стену. Оно не целится ни во что определённое, и спусковой крючок всё ещё на предохранителе. Но холод пистолета так реален, как и наставления голосом, в который Чонгук вслушивается, не сводя глаз с сжатого в его пальцах металла.       Предохранитель щёлкает один раз, когда Тэхён снимает его и убеждает в реальности удерживаемого Чонгуком оружия. Кожу рук невольно орошают зябкие мурашки от осознания, что одно движение пальца — и из дула вырвется выстрел. Чонгук поднимает взгляд к мужчине, но тот перехватывает его подбородок и мягко опускает назад, так, что его лицо замирает на одном уровне с пистолетом. — Он должен смотреть туда же, куда и ты.       Тэхён дожидается кивка и выпускает его руки из своих, позволяя крепче перехватить рукоять. Чонгук пробегается взглядом по отражающему слабое свечение корпусу и устремляет глаза туда, куда упирается само оружие, когда Тэхён отступает в сторону и позволяет ему прицелиться самому.       Воздух замирает в лёгких, раздавшихся во вдохе так, словно его с головой окунули в ледяную воду. Чонгук сильнее сжимает пальцы, все, кроме того, что замер в миллиметрах от курка. Его руки не дрожат. Не дрожат и зрачки, когда он отрывается от стены напротив и оборачивается к замершему в шаге от него Тэхёну.       Дуло указывает на грудь мужчины, там, где, коснись Чонгук ладонью, он почувствовал бы биение сердца. Он поднимает свои глаза с прицела, устремлённого на белую ткань рубашки, и встречает взгляд Тэхёна. Чонгук не знает, какую эмоцию тот видит в его лице. Всё, что он знает — его лёгкие задыхаются без глаз, в которых, несмотря на наведённое на него оружие, не заметно ни капли страха.       Второй щелчок рикошетит в ушах, когда он ставит оружие обратно на предохранитель. Оно выскальзывает из рук и опускается рядом с пуантами, подыгрывая им пугающим сходством. Те тоже способны убивать. Чонгука вот едва не убили.       Руки обвивают татуированную шею, когда он оборачивается к Тэхёну и подаётся ближе, без разделяющего их оружия. Его встречают на полпути, и Чонгук задыхается в поцелуе, утопленником уходя ко дну за повязанным вокруг талии камнем забитых белым рук. По телу бежит дрожь, когда ладони пробираются под кофту и огибают оголённые бёдра и ягодицы там, где задралось бельё. Его вжимают в верхнюю полку шкафа, из-за чего тот врезается в стену до скрипа деревянных ножек, но этот звук проскальзывает мимо, не услышанный ни одним из них.       Чонгук упирается ладонью в древесину и отталкивает пистолет, который мгновение назад держал. Самое смертельное у него в распоряжении оружие испивает податливость его губ и влечёт ближе, прежде чем вжаться лбом в его. — Когда Юнхо будет мёртв, мы уедем, — шепчет Тэхён, обегая его взглядом, приверженности в котором Чонгук давно перестал бояться. — Где бы ты хотел побывать?       Когда, а не если. От вцепившихся в кожу пальцев проскальзывает удовлетворённая дрожь, которую Чонгук топит в ещё одном беглом поцелуе. — В Опере Гарнье. — Париж?       В голосе мужчины слышна улыбка. Чонгук не попрекает его за это и отзывается кивком, растягивая уголки губ в ответном жесте. — Он стал заменой сгоревшей Оперы Ле Пелетье, где состоялась премьера «Жизель». Чеён всегда хотела там побывать.       Вместе с улыбкой лицо омывает тусклая горечь, на мгновение показавшаяся в глазах. Чонгук не сводит их с мужчины. Не хочет видеть кого-либо ещё под хранящими облики прошлого веками.       Его пожелание принимают. Тэхён поддевает его руку и снимает со своего плеча. Чонгук хочет было отстраниться, принимая действие мужчины за желание расторгнуть близость, однако его не отпускают. Тэхён подносит его запястье к губам и прячет поцелуй в переплетении голубых линий под кожей, прежде чем коснуться сидящего на безымянном пальце кольца. — Там мы могли бы узаконить это.       Одна мысль об этом омывает и без того теплеющие от поцелуев скулы краской. — Но у меня нет гражданства, — озвучивает Чонгук очевидное.       Тэхён переплетает их пальцы, к которым вновь прижимается губами. — Это решаемо.       Чонгук мягко фыркает и срывается на задушенный смех, когда поцелуи соскальзывают к запястью и ниже, по внутренней стороне предплечья и чувствительной коже у локтя. Его свободная ладонь упирается в грудь Тэхёна, но на самом деле не пытается оттолкнуть.       Мужчина всё-таки выпускает его руку и возвращается к лицу, с которого убирает волосы. На его губах играет ухмылка. Чонгук улыбается ему в ответ, спокойно и нежно, и губы Тэхёна растягиваются в ответной улыбке, которая заметна и в смягчившихся глазах. Кончик его носа задевает чонгуков, и тот не может избавиться от мысли о том, что не знает места желаннее, чем это.       В руках Тэхёна, рядом с ним, целуя его и касаясь так ласково, что сердце истошно замирает в груди.       Он не хотел бы быть где-либо ещё.