Горсть любви со дна отчаяния

      Кто-то когда-то говорил, что существует город для потерянных людей. Негдия.       Мицуя не верил, Мицуя насмешливо улыбался — он обязательно когда-нибудь расскажет такую сказку перед сном для Луны и Маны. Сейчас же, он думает, что не для потерянных — для пропащих, окончательно захлебнувшихся в этой жизни, разбитых об острые края сколов. Такаши тонет: новая волна шторма захлестнула с головой, окончательно потопила его маленький кораблик спокойствия. Он пытается всплыть, но руки немеют, устают барахтаться в волнах — Мицуя бесполезным грузом идёт на дно. Туда ему и дорога.       Среди потонувших, гниющих кораблей, плывут рыбы с мёртвенно-блеклыми глазами, щекотят ступни водоросли, затягивают ко дну за запястья. Мицуя Такаши лежит на илистом дне собственной беспомощности и несчастья, пуская последние пузырьки отчаяния — Мицуя Такаши в Негдие. Месте, куда течениями отбрасывает останки пропащий людей. И он один из них.       Мицуя поднимается с песка: он сырой влажный, море то и дело облизывает берег, ступни самого Такаши. Он оглядывается. Пляж смутно напоминает залив в Токио, погода сумрачная, тучная, с ветром, но не штормящая. Волны шумят, накатываются одна на другую белыми барашками, мутной серостью простираясь вдаль.       Мицуя делает шаг, два: ветер не сильный, но достаточный, чтобы трепать его коротко стриженные волосы, играться с полами расстегнутой белой ветровки, нашёптывать что-то невнятно-беспокойное на ухо. Ноги вязнут в серовато-влажном песке, над головой тревожно кружат, кричат белые чайки, ракушки прячутся в зыбучем песке. Такаши подбирает несколько особо понравившихся и прячет в карман — Луне и Мане всегда нравилось такое.       Проводит ладонью по волосам. Они словно бы слегка влажные — или ему кажется? Принюхивается, но от него не пахнет морем, тиной, водорослями. Мицуя немного растерян, Мицуя немного совершенно определённо не знает что делать. Чей-то силует у каёмки пляжа, — там где начинаются невысокое ограждание перил, а дальше серый асфальтово-бетонный городок — на этой границе человек.       Такаши подходит и усаживается на перила рядом лицом к морю. То волнуется, тревожится, но не выходит из берегов. Чайки горланят, ветер шумит в волосах, проскальзывая меж пальцев, хмарь затягивает небо — ему тут нравится.       — Я уже заждался тебя, ты долго, — Ран сидит рядом, слишком близко, почти плечом к плечу. Поза его расслаблена, спина чуть сгорблена, в руках сигарета. На губах знакомая полуусмешка, но это уже привычно. Мицуе тоже хочется закурить. — Держи, — Хайтани читает невысказанные мысли по глазам, по губам, заскальзывая в самый разум. Протягивает сигарету, и Такаши принимает её из чужих рук, словно это яд. Хотя, прочем так и есть — подкуривает от предложенной зажигалки.       — Не ожидал тебя здесь увидеть, — честно признаётся Мицуя, выпуская никотин из лёгких, который дерёт ему глотку. Морские капли сохнут солью на щеках, ветер целует шею, скулы. Такаши прикрывает глаза, слегка подставляясь под эту ласку, как бездомный кот под тёплую руку.       — Я всегда появляюсь неожиаднно, — Рану хватает наглости тихо хохотнуть, в очередной раз затягиваясь. Его косички ветер колышет, иногда бросает в лицо, и тот периодически недовольно морщится, отфыркиваясь — Мицуя в глубине души злорадствует, радуясь своей стрижке.       — Да, я это уже успел запомнить, — открывает глаза медленно, лениво и даже почти нехотя, скользя взглядом по лицу старшего Хайтани, а потом осторожно прикасаясь рукой к затылку, чуть ниже линии роста волос: — У меня с того случая шрам остался, видишь?       — Хочешь призвать к моей совести? Знаешь, неплохая попытка, но нет, — Ран хохочет, закидывает ногу на ногу. С его ростом и тощим телосложением это у него получается почти элегантно, в чём-то отдалённо женственно. Костлявые коленки выпирают острым сквозь штаны, одной рукой цепляется за перила, удерживая равновесие, а тёмные, блестящие глаза щурит на Мицуя. Взгляд у Хайтани всегда такой: скользящий, окатывающий с ног до головы холодной водой. Так на свою добычу обычно смотрят змеи — так Ран всегда смотрит на Мицую. Такаши не знает, что чувствовать по этому поводу, что говорить, поэтому он обычно просто задумчиво молчит, а вместо слов с губ срывается сигаретный дым, море плескается, сталкивается волнами.       — Мне здесь нравится, тут так спокойно, — выдыхает Мицуя, чувствуя как Ран тёплым боком прижимается к нему так, что теперь точно плечом к плечу, то ли в попытке согреться, то ли чтобы быть просто ближе. Ветер приятно скользит по коже, Хайтани докуривает, выбрасывая куда-то позади себя окурок. Такаши следует его примеру — иногда роль плохого хулигана доставляла какое-то ломанное, совершенно нейсвойственное ему удовольствие. И Ран об этом прекрасно знал.       — Тут скоро начётся шторм, и волны будут перехлёстывать даже за эти перила, а ветер к земле согнёт деревья, и ты правда называешь такое место спокойным? — Хайтани дразнится, с языка его капает яд, но Мицуе вовсе не больно — выработался иммунитет к малым дозам змеиной желчи.       — Не кривляйся, тебе ведь тоже нравится, — Такаши улыбается уголками губ по-доброму: к этому почти детскому поддразниванию он привык слишком давно. И находится в эпицентре надвигающейся бури, замеревшей на горизонте, он тоже привык настолько, что ему даже нравится, что его даже всё устраивает.       — Кажется меня раскусили, — у Рана глаза масляно блестят в преддверии застывшей в этом мгновении бури, которая вот-вот должна разразиться, разлиться, но затаилась, недовольно гудя ветрами, играясь морем. Мокро темнеют в песке стёсанные морем гладкие камешки. Такие всегда нравились Мицуе: нагретые солнцем, приятные на ощупь, без единого скола. Если хорошо порыскать, в песке можно найти такие же гладкие кусочки стекла — когда-то осколки от пивных бутылок, но теперь просто красивые стекляшки. Море своей неумолимо-тягучей мощью сглаживало все самые острые сколы безмерным спокойствием и мягкостью. Даже характер Рана вблизи океана будто бы становился не таким колким — по крайней мере Такаши хотел на это надеятся.       — Я не знаю что делать дальше, — Мицуя легко спустился с перил, зарывшись ступнями в зыбкий влажный песок и сделал пару шагов: цепочка следов вилась за ним отпечатками ног. Склонился, поднял камешек с песка и запустил в плескающиеся волны. Раз, два — и камень пошёл ко дну. Форма неподходящая.       — Как будто кто-то знает, — Хайтани хмыкнул, запуская руки в карманы и встав рядом. Стоя была заметна приличная разница в их росте, но не то чтобы это волновало Мицую — Ран всегда мог наклониться. — Можно заправлять Роппонги вместе с младшим братом, — он усмехнулся.       — Или обшивать толпу буйных мальчишек из банды, — улыбка в ответ. Такаши не отрывал взгляда от чужих глаз, пускай может с минуты на минуту его и собирались сожрать. Море шумело, чайки кричали, ветер приятно ворошил волосы. Они были в Негдие, но обоих сейчас это мало волновало.       — Предлагаю вместе умирать, — Ран чуть оскалился и всё-таки склонился. Такаши почти задохнулся, хотя это и было вполне ожидаемо: старший Хайтани всегда был таким.       Волны облизали берег, подгоняемые ветром и коснулись босых ног Мицуи своими прохладными языками. Он на это даже почти не обратил внимания, цепляясь за чужие плечи, губы, волосы.       Ветер напевал какую-то неведомую морскую колыбель.       Мицуя обязательно когда-нибудь расскажет Мане и Луне эту сказку: сказку про Негдию, куда относит пропащий, затонувший людей.       Ведь он один из них.