Горсть любви со дна отчаяния

      Иногда Казуторе очень хотелось рыдать. Всё в груди его сжималось, ныло, болело, когда родители в очередной раз спорили, кричали друг на друга на кухне, и он прятался от греха подальше в своей комнате, чтобы ему не прилетело от матери, и не дай бог от отца — рука у того всегда была тяжёлой. Над головой свистели пули, тарелки со звоном бились об стены, каждое движение в такие моменты, казалось слишком уверенным размашистым шагом. Ступишь на лишний миллиметр правее — всё к хуям взорвётся, взлетит, и тебя разорвёт на части, отбросив ударной волной.       Казуторе Ханемии было страшно.       Уже давно на каждый резкий слишком громкий звук он дёргался, испуганно оглядываясь, сжимался, сердце у него замирало, останавливалось. Было трудно дышать, более того — страшно. Просто не трогайте его. Пожалуйста. Казутора затыкал уши, жмурился, всё равно ощущая как в соседней комнате родители вновь собачились друг с другом, орали так, что каждое слово было прекрасно слышно через стенку. И самое болезненное было то, что чаще всего родители ругались именно из-за Казуторы.       «Это всё твоё воспитание на нём сказалось, он теперь бестолочь и балбес, совсем распоясался!»       «Ему нужно было воспитание отца, но куда уж там, когда дорогой папа до двенадцати ночи проводит время на работе, якобы доделывая отчёты!»       «На что это ты намекаешь?!»       Казутора чувствовал себя по-блядски паршиво, ощущая на себе в полной мере роль яблока раздора, ведь именно из-за него были все эти крики.       Очень хотелось кричать, не слышать споров, препирательств из-за него, и чтобы слёзы не наворачивались на глазах.       Он шмыгнул носом, когда на кухне всё затихло, и поджал к себе ближе колени, обнимая ноги и сидя на подоконнике. Отсюда был виден простирающийся зажиточный район Токио. Седьмой этаж. Казутора уже давно подавлял в себе желание полностью распахнуть окно и соскользнуть вниз легко, без смятений и лишних заморочек. Просто оттолкнуться, сделать шаг в никуда.       Казутора в отражении стекла поймал чужой смутный силуэт и нахмурился. Тот, казалось, неуловимой тенью нависал над ним всегда, просто молча наблюдая. Чифую.       Казалось он появился почти одновременно с суицидальными мыслями Казуторы, которые обрели не смутный оттенок, а вполне ощущаемый вес в его разуме. Появился незаметно, мелочами: блеснёт на мгновение утром в зеркале светлой макушкой, ночью померещится тенью на подоконнике. Тора не боялся, да и что могло его напугать больше в этой жизни, кроме родителей, которые казалось порой из-за него могли перегрызть друг другу глотки.       Имя его как-то само пришло на ум, и даже спрашивать ничего не надо было. Просто в какой-то момент Казутора свыкся с чужим полуприсуствием, и в комнате у него с тех пор прописался постоянный невидимый жилец. Отец и мать никогда не замечали Чифую — он был для них не более, чем пылью на комоде («Казутора, почему ты опять не прибрался в комнате? Я же тебя просила!»).       Чифую никогда ничего не говорил: только кутался в свой большой мягкий свитер, пряча в рукава ладони, и смотрел на него звенящей лазурью в своих глазах. В этой лазури, как в небе отражался сам Тора — разбитый, падающий в воздухе с крыши. Глаза Чифую никогда не показывали, что было после, никогда не пугали кровью, смятой грудой костей и плоти, которая останется от Казуторы, если он всё же выскользнет из своего окна на седьмом этаже.       — Зачем ты здесь? — иногда спрашивал от скуки Тора, уныло выводя по стеклу в особо дождливые дни неведомые узоры пальцем. Спрашивал это от какого-то гниющего отчаяния и безысходности: Мацуно никогда не заговаривал с ним. В ответ только молчание, только тишина. Казутора, по правде сказать, и не ожидал другого.       — Я демон, — в один из таких дождливых вечеров выдал совершенно без контекста Чифую на заданный две недели назад вопрос. Тора, совершенно не ожидавший этого, чуть не рухнул с подоконника, приближаясь и смотря во все глаза.       — Разве ты не должен подталкивать меня к суициду? — Казутора склонил голову, и серёжка его звякнула. Чифую снова своими звеняще-лазурными глазищами смотрел на него, почти не моргая, и сидя на столе. Кожа его была бледна, голубые венки полупрозрачным выступали на висках. Казутора не выдержал и осторожно зарылся в чужие волосы пальцами наконец, вздрогнув, ощущая это — маленькие рожки, среди пушистых высветленных прядей. Тора даже не знал, что думать и чувствовать по этому поводу. В Чифую было что-то пугающее, неживое, однако внешность его нисколько не отталкивала, кроме рожек, не напоминая демоническую. — Ты не похож на демона.       — А ты будто их видел, — Чифую фыркнул, не сопротивляясь, когда руки Казуторы скользнули на его шею, нащупывая жилку. Ничего: никакого биения и пульсации. Тора почти перестал дышать — Чифую по всем определениям был мёртв. Сжал тонкую шею под своими пальцами, но тот даже не шелохнулся, не высказывая дискомфорт. Казутора убрал руки, чувствуя себя не в своей тарелки. — Бесполезно, я ничего не чувствую от твоих касаний.       — Но я же тебя ощущаю! — он отступил, мотнув головой и зажмурившись на мгновение, прежде чем плюхнуться на кровать, подтягивая к себе ноги. — И вообще, ты какой-то неправильный. Ничего не делаешь. Зачем тогда ты тут нужен?       — А мне и не надо ничего делать, — Чифую спрыгнул со стола, сцепив руки за спиной и медленно подойдя к Казуторе, сидящему на кровати к нему спиной. Половицы даже не скрипели под его шагами. Чифую склонился, и повеяло холодком, когда как Тора замер, почти не дыша, и пялясь на собственные руки, рассматривая выступающие венки на запястьях, словно загипнотизированный этим зрелищем. — Ты и без меня прекрасно справляешься, — Казутора вздрогнул, когда ощутил, что Чифую склонился над его оголённой шеей, оставляя лёгкий скользящий поцелуй на боковой стороне, словно к коже приложили кусочек льда. По телу пробежали мурашки, а Тора сглотнул, неосознанно опуская голову ещё ниже, и подставляясь под этих холодящие касания. Чифую усмехнулся, выдохнув на чувствительную кожу и выпрямился, протянув, прежде чем затеряться в атомах и просто исчезнуть: — Я буду тебя ждать.       Казутора медленно оглянулся, потирая шею и всё ещё ощущая касание чужих губ на своей коже. Никого. Он был совершенно один.       Казутора шумно выдохнул.

* * *

      Он стоял на крыше, обдуваемый ветрами. Курил. Никотин вился в воздухе, сдуваемый тут же резким порывом. Волосы трепало от ветра, они лезли в глаза, в рот — Казутора постоянно отфыркивался.       Когда сигарета дошла до фильтра, он выкинул её, затоптав огонёк. Легко запрыгнул на самый край, присев, и свесил ноги, не совсем находя в себе смелости посмотреть вниз. Двенадцатый этаж всё-таки.       Родители опять ругались: был тёплый летний вечер и из приоткрытого окна даже до сюда долетали их крики и обвинения. Они вновь выясняли из-за кого именно воспитание Казуторы полетело под откос, как это исправить, и кем в итоге будет Тора. Отец мечтал видеть сына-врача, мать — архитектора. Как ни странно, Тору они почему-то всегда забывали спросить, кем именно хочет быть он сам, но всё равно это было бы бесполезно — Казутора и сам не знал.       Он коснулся рукой шеи там, где касались чужие губы: в тот раз на следующее утро в зеркале он увидел цветущую гематому. Пальцы, которыми он сжимал чужое горло, тоже все были в мелких синяках. Каждое прикосновение к Чифую несло боль его телу, медленно уничтожало его, и Казутора от этого тлел изнутри, как выкуренная сигарета. Чифую после того случая не появлялся вот уже как неделю.       Казутора закрыл глаза, набирая полной грудью воздух, прежде чем чуть оттолкнуться руками сзади и легко соскользнуть вниз. Глаза он так и не открыл, а родители всё продолжали спорить о его будущей карьере.       Было больно и страшно.       Чифую не поймал его.