День пятый//Аристократия — Казутора/Майки
4 июня 2022 г., 09:26
Солнце целует кожу Майки, ласкает, облизывает своим горячим языком, когда он утопает в мягких простынях, медленно и нехотя вырываясь из дрёмы. Он совершенно не привык вставать рано.
Казутора хохочет приятно и звонко, когда распахивает шторы, и полоска пробивающегося через окна солнца увеличивается, расползается большим одеялом по оголённой коже. Манджиро недовольно бубнит, зарываясь лицом в подушку. Возможно, он даже немного смягчает свой гнев на милость, когда Ханемия начинает ластиться, нашёптывая глупые извинения, и мягко-нежно целует позвонки, плечи, скулы, покрывая оголённые участки кожи своим теплом. Майки уже давно улыбается, нежится, подставляется под ласку, но всё равно всё своё удовольствие пытается скрыть, накрывая подушкой голову.
Казутора в конце концов всегда умел его ввести в приятную негу, расслабить после тяжёлой недели и заставить радоваться из-за таких мелочей и глупостей, даже когда Сано уже долгое время ходит весь на нервах из-за социальных и политических треволнений в стране. Бунты, стачки, забастовки — новости об очередных непорядках вспыхивают то тут, то там, медленно окружая их, смыкаясь удушаюшим кольцом и грозясь вот-вот ворваться в поместье и нарушить идиллию. Очень хотелось верить, что всё это ещё не скоро придёт к их очагу.
Беспокойные мысли вновь заполнили голову Манджиро, он нахмурился: тревожная складочка пролегла меж бровей. Такими темпами он поседеет к тридцати и будет иметь глубокие морщины. Казутора, заметив в нём нежелательные перемены, фыркнул, забираясь на постель, и нависая над Майки, уткнувшимся лицом в подушку. Тычется носом в щёку почти как дворовый кот:
— Ваша милость всё ещё злиться? — голос его был поддразнивающий, упрашивающий, с явной учтивостью, так сразу что стало ясно, что он опять что-то задумал. Сано слегка поворочался, невнятно пробубнив ругательства, но продолжая лежать на животе и игнорировать Ханемию. — Ну не злись, Манджиро, я ведь могу извиниться, — Казутора слегка сменил тактику, видя что предыдущий метод не работает, и теперь отбросив ненужные формальности, пытаясь хотя бы немного разжалобить Майки. Поцеловал чужую пшеничную макушку, в которой прятались лучи солнца, согревая и щекоча.
— Извинишься? — Сано недоверчиво оторвал лицо от подушки, бросив короткий взгляд на Ханемию. — Ну и как ты собираешься извиняться?
— Даже не знаю, — протянул Ханемия, резко сменив свой жалобный тон: дразнился чертёнок. Майки недовольно заворочался под ним. — Может так, — скользнул пальцами от спины по хребту, пересчитывая позвонки, спуская до ямочек на пояснице, а потом и до ложбинки меж ягодицами, заставляя Манджиро на пару мгновений замереть, задерживая дыхание, но всё же не спускаясь ниже и вовсе убирая руку со спины. — Или вот так, — Казутора перебрался ладонью на чужие рёбра, скользя ниже, и Сано понимающе чуть приподнял бёдра, позволяя огладить живот и спуститься ниже на полувставший член.
— Тора... — он задохнулся, хныкая то ли от всё ещё покоящейся в сознании сонной дымки, то ли не совсем пока готовый к такому резкому ощущению удовольствия, которым обожгло, стоило чужой ладони сжаться вокруг него, мазнув пальцем по чувствительной головке. Он инстинктивно толкнулся бёдрами в руку, цепляясь за подушку, и ногами спинывая с себя край одеяла, позволив солнцу пролиться лаской на полностью обнажённое тело. Было тепло, спокойно и лениво. Тора приятно дышал ему в затылок, продолжая движения рукой.
— Похоже я буду прощён, — негромко проборматал Казутора, склоняясь над оголённой шеей, и чуть прихватывая зубами кожу лёгкими укусами-поцелуями, оставляя полукрасные отметинки на теле.
Майки в ответ ничего не смог толком ответить, лишь глухо простонав.
* * *
Манджиро лежал полностью обнажённым на кровати, перевернувшись на бок и пытаясь привести себя в норму, всё ещё не совсем готовый подняться с шёлковых простыней этим утром, особенно когда Казутора лежал рядом, уже одетый в рубашку и брюки, и покрывал его щёки, шею, ключицы и плечи невесомыми поцелуями и касаниями. — Чёрт возьми, я так обожаю тебя, — Майки выдохнул, лениво приоткрывая глаза, и позволяя скользнуть чужому языку себе в рот в очередном поцелуе. Ханемия лишь невнятно промычал, не отрываясь от своего занятия — он это и без того прекрасно знал. — Очень люблю тебя, ты понимаешь, Тора. Если с тобой что-то случится, я не переживу этого. — Да, что со мной может случиться? — Казутора последний раз согрел его солнечным поцелуем в кончик носа, и поднялся, соскользнув с кровати. Постель опустошённо расправилась без его веса, и Майки окончательно открыл глаза, чувствуя отчего-то себя одиноко и холодно. — Одевайся, скоро уже должны принести завтрак. — Ты такой грубый. Когда-нибудь я точно прикажу отрубить тебе голову, — Манджиро улыбнулся: такие шутки были у них в порядке вещей. Ханемия, подошедший к большому окну, наслаждаясь лучами утреннего солнца, только насмешливо фыркнул. — Всё что угодно вашей милости, но не вы ли минуту назад просили меня никуда не исчезать? — Казутора с мягкой улыбкой обернулся, и Майки почти забыл как дышать. Тора был прекрасен в тепле солнечных лучей: они пролились на его бледную кожу, лаская, облизывая, оглаживая мягкие волосы, стянутые в небольшой хвост лентой. Улыбка резала глаза своей нежностью. Манджиро встал с постели, позволив одеялу окончательно соскользнуть с его обнажённых бёдер, и подошёл к Казуторе, мягко зарываясь пальцами в чужие волосы на затылке и притягивая к себе, чтобы поцеловать. Тора всегда плавился от нежности и на его губах всё ещё сладостью ощущалась улыбка. Майки, блять, так любил его.* * *
Было шумно. Они стояли на балконе, наблюдая за происходящим внизу. Сано отчаянно вцепился пальцами в каменное ограждение, а лицо его было бледное, как сама смерть. Ханемия напротив, выглядел скучающим, выводя пальцами на резных перилах какие-то узоры. Отсюда было видно, как происходила драка у ворот, и охранники пытались сдержать толпу, но явно были в меньшинстве. Солнце спряталось за тучи, мир потемнел, а утро стало шумным, взбудораженным, беспокойным. Эта тревога плескалась, готовясь перелиться через край стакана в любой момент. Несчастье постучалось и в их дверь — революция размашистыми шагами пробиралась по стране. — Меня успокаивает лишь то, что тебя они не тронут, — тихо сказал Майки, а потом снова сомкнул губы в тонкую бледную полоску. С лица его стекли все краски, зрачки расширились от скрываемого испуга. Казутора отвлёкся от своего занятия, нежно поймав ладонь Сано и огладив костяшки. Его руки била дрожь. — Я же шлюха графа, вряд ли они оставят меня в покое, — Ханемия скривился в горькой усмешке, оставив короткий поцелуй на чужой скуле, и пытаясь успокоить Манджиро хоть как-то. — Но ты не шлюха, я никогда не относился к тебе так! Я люблю тебя и всё это!.. — эмоции беспокойством забурлили в Майки, как вскипающая вода. Казутора снова солнечно улыбнулся, приложив палец к чужим губам, и Манджиро умолк. — Я всё это знаю, успокойся, — прошептал в самые губы, тёпло поблескивая глазами. — Нам обоим не пережить эту революцию, — Ханемия скосил взгляд, и Майки посмотрел туда же. В этот момент стражу у ворот окончательно одолели, и оборону прорвали. Толпа тут же хлынула во двор ко входу в поместье. — Может быть слуги ещё немного задержат их, но не сильно. У нас в запасе около пяти минут. — И что ты предлагаешь? — Майки задыхался от пожиравшей его тревоги, сердце забилось бешено, яро. Дыхание участилось. — Если уж умирать, то вместе, — Манджиро вздрогнул от этих слов, когда почувствовал, как Казутора вложил что-то холодное в его ладонь. Металл осел тяжестью в руке. Револьвер. Тора напоследок глубоко и страстно поцеловал его, прежде чем отстраниться и отойти к краю балкона на несколько шагов. Он выглядел спокойно и почти расслабленно. — Не хочу висеть в петле или лежать под гильотиной. Стреляй. Сначала в меня, а потом в себя. Не хочу переживать все эти пытки, если уж всё равно суждено умереть, — видя страх и нерешительность в чужом взгляде, Казутора нежно улыбнулся. — Стреляй в голову, чтобы не мучиться. — Майки молчал, сглотнув. Медленно взвел курок, и вес револьвера отчего-то показался ему невыносимо тяжёлым. — Я люблю тебя, — выдохнул он, целясь Казуторе прямо в голову. Его рука с револьвером сильно дрожала. Главное было попасть в голову, чтобы Тора не мучился. — Я тоже, — и в этих словах было столько любви, заботы и нежности, что Манджиро почти опустил револьвер. Ветер слегка трепал его волосы, Казутора шумно выдохнул. Он выглядел почти счастливым и полностью умиротворенным сейчас. Прозвучало два выстрела с разницей всего в минуту. Утро революции окрасилось в алое, стекающей по полу кровью. Когда толпа ворвалась в комнату графа, то схватить там было уже некого. Оба были мертвы.
