А-яо, поясни свою маленькость

Первый нефрит с досадой сел на край кровати и внимательным взглядом пробежал по подушке и помятой простыни. Состояние спального места напрямую говорило о том, что его сон был не слишком спокойным, но ленты всё равно нигде не было. На полу её тоже не оказалось, а значит, скорее всего, она развязалась и упала ещё где-то по пути. Только подумав об этом, Лань Сичень шумно вздохнул, вымученно прислоняя ладонь ко лбу. Размышляя о собственной рассеянности, он взглянул на бамбуковый столик, где в шапке ночевал Цзинь Гуанъяо, и ещё раз убедился, что все события вчерашнего дня не были видением. В окно сквозь ветви растущего рядом с гостиницей коричного лавра пробивались солнечные лучи, золотистыми ручьями затапливая комнату. В шапку, лежавшую вверх дном свет не попадал, поэтому Лань Сичень, предполагая, что уменьшенный Мэн Яо ещё спит, решил заглянуть туда лишь мельком, чтобы случайно не разбудить его. Кинув очень быстрый взгляд внутрь, он вдруг замер. Внутри головного убора Лянь Фан Цзуня по-прежнему отдыхал уменьшенный Цзинь Гуанъяо. На миниатюрном личике играла довольная улыбка, словно первые нежные росточки, пробивающиеся сквозь едва тёплую землю. Но той деталью, заставившей Лань Сиченя растеряться, было не сонное выражение до сих пор дремлющего Мэн Яо, а длинная белая лента, которую он крепко сжимал в руке. Обмотавшись ей целиком, он заменил ей одеяло и подушку, нежно прижимаясь к белоснежной ткани щекой. Благо, длина позволяла. Лань Сичень растерялся, не зная что и думать. С одной стороны, это была наглость, но с другой, он совсем не испытывал возмущения. Внезапно, краешки его губ так же дрогнули, изгибаясь в лёгкую улыбку, в утренних лучах казавшуюся ещё более прекрасной. За всё то время, пока он терзался потерей Мэн Яо, Хуань впервые почувствовал себя настолько спокойным, а на душе установилась тихая водная гладь безмятежного озера, на поверхности которого отразился родной образ. Так, с этим по-тихому радостным выражением лица, Лань Сичень уставился на человечка в шапке. Слишком боясь нарушить сон Мэн Яо, он даже затаил дыхание, осторожно отводя глаза. Нет, он не мог разбудить его, но уж очень его терзало щекотливое желание подглядеть за тем, как тот безмятежно посапывает, обнимаясь с его лобной лентой. Внезапно существо в шапке перевернулось и ленно зевнуло. Потягиваясь, Мэн Яо приоткрыл глаза, и тут же встретился взглядом со смущённым Сиченем. Почесав затылок, он выпутался из лобной ленты, и протянул её край Лань Сиченю, возвращая, как ни в чём ни бывало. Тот помедлил, прежде чем забрать вещь обратно и, во избежание неловкости, так и не проронил ни слова, повязав её как должно. Долго перед уходом они не медлили. В громкой тишине под очаровательные улыбки Мэн Яо, Лань Сичень подобрал шапку, повязал на пояс меч и, обувшись, спустился вниз, возвращая ключи от комнаты служащему гостиницы. Прежде чем покинуть город, они остановились на завтрак в одной и забегаловок, где Сиченю пришлось занять отдельный кабинет на верхнем этаже, чтобы укрыть Цзинь Гуанъяо от лишних любопытных глаз. К слову, тому же пришлось есть порцию Лань Сиченя с его же палочек. В Гусу они вернулись только под вечер, уже после отбоя. Тихо пройдя в свою комнату так, чтобы не нарушить общего покоя, Лань Сичень прикрыл за собой дверь. Сев на край кровати, он поставил шапку с Мэн Яо себе на колени и устало вздохнул. Время было уже далеко за девять вечера, но Цзэу-Цзюнь всё равно уже давно не мог заставить себя следовать распорядку ордена Гусу Лань, вечно мучаясь от бессонницы и кошмаров. Пожалуй, прошлая ночёвка была ещё относительно спокойной для него. По крайней мере, обошлось без вскакиваний с кровати посреди ночи от очередного дурного видения. Мэн Яо выглянул из шапки, встретившись с усталыми глазами Лань Сиченя, как-то по-особенному мерцающими в бликах от дрожащих свечей на столе. На Цзинь Гуанъяо падала густая тень от ладони, замершей в воздухе над головным убором, прикрывая его. Уменьшенный Мэн Яо раскрыл рот, чтобы что-то наконец-то произнести, и тишину, установившуюся в покоях Цзэу-Цзюня разрезал тихий писк. Лань Сичень моргнул, и с его глаз тут же спало наплывшее тоскливое марево. Обеспокоившись, он пристально уставился на высунувшегося Мэн Яо, переспрашивая: –Что? И снова неразборчивый тонкий писк. Досадливо понурившись, Цзинь Гуанъяо бессильно уронил голову. Если бы Лань Сичень мог его понимать, то проблем, вероятно, можно было бы избежать ещё с самого начала, но увы. Его тщетные попытки произнести что-то внятное выглядели весьма забавно, но Лань Сиченю, кажется, стало вовсе не до смеха. Взяв шапку в руки и переставив её на стол, он достал бумагу, тонкую иглу и чёрную тушь для письма. Со всей серьёзностью расставив всё это перед Мэн Яо, он вцепился пальцами в край столешницы, сосредоточенно сдвинув брови и ожидая, что тот разложит свои мысли на бумаге. Вылезя из шапки, Цзинь Гуанъяо заторможенными движениями взял иглу и долго смотрел на пустой лист, прежде чем окунуть длинный кончик в сосуд с тушью и начать один за другим выводить иероглифы. Вздыхая, он периодически оглядывался на Лань Сиченя, то и дело сожалеючи отводя глаза, но вновь и вновь сквозь завесу ресниц пытаясь незаметно проследить за его реакцией. Тот же с каждым словом становился всё растеряннее и растеряннее. Закончив, Мэн Яо вновь взглянул на него и опешил от выражения лица несчастного, выражавшего одновременно множество сложных чувств, но непонимание и досаду в самой бо́льшей степени. Не дописав остаток последней фразы, Мэн Яо случайно мазнул по бумаге, выронив иглу. "Лань Хуань, мне тяжело просить у тебя доверия после всего совершённого, но я, признаться, жду этого. Ни у кого и в мыслях не было разыгрывать тебя, и всё происходящее - реально. В том гробу остался запечатан только наш старший брат, а на мне применили это коварное заклинание, из-за которого я стал... Каким стал. Вероятно, сохранив мне жизнь и превратив в беспомощную куклу, Не Хуайсан так пытался предотвратить возможность моего воскрешения. Лишившись сна по ночам на некоторый срок, я нашёл способ выбираться оттуда самостоятельно, и единственной проблемой, пока ты не прибыл, была запертая дверь комнаты. После всего произошедшего, я понимаю, что не заслуживаю твоей милости, но ... "