прощай, мой рай.

Такое было ощущение, словно в голове поселился паразит. Изо дня в день Риндо не мог избавиться от чувства, что ему что-то там, в мозгу, мешало. Оно шевелилось, ворочалось, негодовало, грустило от того, что вынуждено ютиться в столь тесной черепной коробке, оно постоянно давало о себе знать. Это было настолько непередаваемо словами и образами, что хоть рисуй, хоть рассказывай — никто и никогда не поймет. И с этим отравляющим нечто он жил изо дня в день. Оно не формировалось, оно не имело очертаний и силуэтов, оно бродило в потемках его сознания неуловимым призраком, и стоило Риндо погнаться за ним иль осторожно подойти, оно пугалось и убегало. Оно было неуловимым. Риндо сам не знал, что имел ввиду, когда произносил «оно». Его усилия понять это нечто внутри себя все-таки оправдались неким успехом — Хайтани однажды вдруг понял, что этот кто-то в нем — неизвестный человек. Случилось это так: Риндо успешно делал вид даже перед своим собственным старшим братом, которому он безмерно доверял, что все в порядке. Ран позвал его в клуб, и в этот раз они решили не курить траву, а попробовать галлюциногены. На такой шаг Риндо решился по той причине, что подумал о своем нечто внутри своей головы. Ну, знаете, все эти люди, что потеряли себя и, не имея способности хоть сколько-нибудь покопаться в своей голове, обращаются к шаманам или принимают галлюциногены без наблюдения. И им открывается какое-то знание — о себе, о своей прошлой жизни, о своем предназначении. Риндо к этому относился скептически — эффект был крайне непредсказуем, и к чему это могло привести он не знал. Но в какой-то момент с усмешкой понял, что ему нечего терять. Он не понимает себя, не понимает нечто внутри него, он не понимает, блять, ничего. И принятая марка ЛСД стала самым настоящим спасением. Нет, это была вовсе не галлюцинация, потому что перед Риндо вдруг появилось то самое нечто, что все это время ему мешало. И Риндо со всей уверенностью мог сказать, что это было оно, точнее, как оказалось, он. Поначалу Хайтани увидел голубое пламя. Оно было такое яркое в беспросветной темноте, а затем оно стало разрастаться, и Риндо разглядел то, что оно освещает, то самое пламя: его комнату, на которой лежало тело мальчика с голубыми волосами, голубое пламя и было его волосами. Мальчик лежал, он был голый, он был совершенно обнаженный, а его тело было тонким и белым. Мальчик открыл глаза, и они загорелись маленькими голубыми огоньками. Он смотрел. Смотрел прямо на Риндо. И будто вопрошал. Риндо прикоснулся к нему своей горячей рукой, и мальчик вздрогнул, а Риндо вздрогнул тоже — мальчик был такой холодный, как ледник, как осеннее море. А Риндо горел в агонии. И тяжело дышал. Ярко, слишком ярко. Голубое пламя распалялось и становилось неоново-голубым, как вывеска «отожги по полной» на стене клуба. Риндо понял, что это оно — потому что оно на миг перестало мешать и ворочаться в недрах его мозга, потому что оно теперь было так близко и так оформлено, и так красиво, оно было обворожительно, это пламя. Этот парень. Его голубые глаза и его белое маленькое тело. Импульс этот обратился в возбуждение и эрекцию; очнувшись, он понял, что целует своего брата. Ран ловил «отход», и на его сладких губах таяла улыбка, Риндо чувствовал собственными губами, как она таяла и обращалась гримасой тоски. Ран поцеловал его вновь, и было это уже от какого-то неведомого Риндо отчаяния, от желания заполучить долгожданное тепло. Ран облизнул его губы в последний раз. Риндо понимал, что эти губы не те. И Ран понимал это тоже. Никто ни перед кем не извинялся и не оправдывался, все это было бы глупо, учитывая обстановку и принятое вещество. Какое-то время они смотрели в одинаковые глаза друг друга, и Риндо с каждой секундой осознавал, что эти фиолетовые глаза — то единственное, что осталось от него, последнее, чего он не лишился. С того момента Риндо стал гнаться за тем эфемерным, но ярким образом, который увидел в своих наркотических видениях. Риндо хотелось бы отыскать его в своих собственных снах, но мальчик убегал как испуганный дикий зверек. Как неизвестное науке существо с голубой шерсткой и горящими в ночи глазками. Оно не болело. Оно не доставляло боль душевную, сердечную. Но Риндо чувствовал себя абсолютно неполноценным, абсолютно глупым, несведущим о самом же себе. 2042 год, сентябрь. Риндо остановился подле невзрачного серого здания. Подойдя с торца, он увидел лестницу, уводящую вниз, в подвал. Он докурил сигарету. Риндо приложил карту — дверь отворилась, в нос тут же ударил запах благовоний. Он прошел в одну из комнат, на которой заметил нужный номер. Номер ему дали заранее — и что случится, если гость пройдет в другую комнату вместо нужной, он не горел желанием выяснять. Риндо назвал свое прозвище, и дверь отворилась. Потолок был низкий, но сама комната — не такая уж и маленькая, в нее помещалась большая кровать, тумба, за дверью — душевая, однако стены будто все равно давили. Это Риндо даже нравилось, он ощущал себя тревожно, и по-настоящему хотелось сбежать, но он и нуждался… во всех этих негативных ощущениях. Юноша, однако, был красивым. Пожалуй, единственной вещью в этой комнате, на которую было приятно смотреть. Весь интерьер помещения был настолько отталкивающий, а свет резал глаза, что Риндо немного растерялся и ощутил себя как бы вне своего тела. Посмотрев на свои руки, он засомневался, его ли это руки вообще и вправду ли он находится в комнате. Все как пожелает клиент — а Риндо попросил оборудовать комнату именно так. Все ради того, чтобы ощутить… хоть что-то. И все было направлено на то, чтобы наполниться самыми противоречивыми чувствами от экстаза до отвращения. Так и сбылось. Юноша улыбнулся. Отчего-то ему была неприятна эта улыбка, хоть и сам молодой человек был красив и нежен. Он был нагим и едва ли прикрывал свой пах красным шелковым покрывалом, создавая впечатление наивности и стеснительности. Риндо сразу же приступил к делу. Он давно уже не ощущал сексуального возбуждения. Создавалось впечатление, словно у него украли какую-то часть мозга, ответственную за эмоции, и вместо нее втиснули в черепную коробку совершенно чужеродную часть. Она распирала. Она мешала. Пульсировала как совершенно живая, как паразит, съедающий все, что ему дорого. Поэтому юноша совершенно не заботил Риндо. Парень ублажал его и прикасался своими сухими подушечками пальцев к коже клиента, лизал его естество, обжигал теплым дыханием. Риндо сходил с ума от света в этой комнате, и вскоре ему совсем сделалось плохо, и тогда он решился встать у пропасти и проглотил таблетку мескалина. Он явился, когда комната была красная, алая как кровь, и он явился маленьким голубым огоньком. Огонь разрастался, и комнату охватило синее пламя. Риндо застонал — на нем прыгал красивый юноша, чужой юноша, имя которого он не знал. Риндо точно помнил, что пахло благовониями, но теперь перестало — в носу стоял запах улицы после дождя, мороженого «бабл гам». Огонь разрастался и вскоре был большой как человек и, приглядевшись, сощурившись, Риндо увидел парня: тот сжался, подобрав коленки к груди, и лежал на полу с закрытыми глазами — голый и совершенно беззащитный. Это нечто было в его мозгу прямо сейчас: оно так отчаянно пыталось что-то сказать, но Риндо не мог понять, что же. Человек спал. Взгляд Риндо был прикован к этому мальчику. Красный юноша же трогал его сильную грудь, а Риндо держал в свою очередь его за бедра. Наконец-то это нечто сформировалось во что-то более реальное, чем голубой огонь. Оно было мальчиком, который спал где-то в черепной коробке Риндо. И все что оставалось ему — разбудить этого мальчика. Но стоило ли. Почему-то он спал. Мирно посапывал как самый настоящий маленький ребенок, но он не был ребенком, скорее юношей семнадцати, может быть, лет. Он спал мирно, но огонь его волос полыхал, и Риндо хотел прикоснуться и, возможно, тогда он проснется — мальчик или, может быть, Риндо? 2042 год, октябрь. — Братец. Попытки были тщетными. Сколько бы не пытался пробовать новые вещества, сколько бы он не загонял себя в состояние, граничащее с безумием, Риндо никак не мог до него дотянуться. Казалось бы, рукой подать, но стоило протянуть руку к голубому огоньку, он становился бесконечно далеким. Как в плохом сне, после которого непременно чувствуешь себя грязно и неприятно. Вот и Риндо чувствовал себя так, словно от него что-то утаивали — какую-то разрушительную правду. Стоит ему узнать, и все развалится, как карточный домик. Ран лежал рядом, повернутый лицом к Риндо, и смотрел в его глаза. В комнате было темно, но, привыкнув, Риндо мог видеть мутное лицо брата, как отражение в воде. У брата были распущены волосы, они были влажными после душа и пахли фруктовым бальзамом. Незнамо как Риндо оказался в его кровати, потому что, кажется, больше некуда было пойти. Сейчас в этой полной неизвестности хотелось потянуться к чему-то родному, и Риндо почувствовал себя ребенком. Они держались за руки. Второй рукой брат гладил Риндо по щеке медленно-медленно, и смотрел Ран как-то тоскливо, совсем несвойственно себе. — Что тебя тревожит? — сказал вслух Риндо, хотя он часто задавал это самому себе. Вопрос повис в воздухе на какое-то время, прежде чем Ран медленно выдохнул и сказал: — Это долгая история. — Кажется, мы никуда не торопимся. Ран покрепче ухватился за руку Риндо. Похоже он тоже искал в нем что-то родное, неизменное. Риндо почудилось, что у них ничего больше не осталось, только братские узы, ничем не рушимые. Все остальное было где-то вдали, мутное, покрытое кляксами и едва различимое, и они уже точно не знали, какую жизнь живут. — Это случилось год назад. Ран тогда шлялся по пабам. Сунув руки в карманы брюк и нашарив в одном из них пакетик, он спустился по лестнице в бар, который ничем не отличался от сотен других, которые он посещал постоянно в поисках клиентов. Дверь отворилась. В нос ударил запах курительной смеси, что-то фруктовое, что-то цитрусовое — разобрать уже было невозможно. Ран продирался через клубы пара и хотел было присесть рядом с компашкой, которая — он хорошо умел их различать — уж точно не прочь была чем-нибудь побаловаться, как обнаружил на стене бара прикрепленные на кнопки фотографии. Нечасто сейчас возможно встретить живые фотографии. А здесь вся стена была обклеена ими, и Рану на какой-то момент показалось, что он попал в прошлое, скрывшись за дверью в этом баре. На стене уже не оставалось места, но новые фотографии все лепились поверх старых, и тот, кто это делал, явно старался не перекрывать полностью те, что постарше, и оставлять от них хотя бы кусочек. К нему подошел молодой человек. Он был выше Рана. На его лице застыла улыбка. — Здорово выглядит? — сказал длинный человек. Его волосы тоже были длинные и свисали патлами на глаза и лоб, но Ран смог выцепить янтарные глаза. Ему показалось, что этот человек Рану знаком, но где точно они встречались, он не мог сказать — во всяком случае он не выделялся такой уж примечательной внешностью, в Токио полно людей экстравагантно разодетых и напичканных телесными модификациями. — Ага. И что же, эта стена до сих пор пополняется? — Да, и желающих все больше. Так много людей, которые хотят, знаешь ли, сохранить память несмотря на то, что когда-то любой момент своей истории можно было вычеркнуть из нее. Ран ничего не сказал. Он плохо понимал, о чем говорит этот высокий человек, куривший обычные папиросы. — Вот, смотри. И ты тут есть. Человек указал куда-то пальцем. Ран сначала недоуменно посмотрел на курящего парня, затем проследил за его пальцем и уткнулся в фотографию, прикрытую за другой, но там торчала его макушка. В полном замешательстве Ран отодвинул ничего не значащую для него фотографию с незнакомыми людьми и действительно наткнулся на себя. И еще на одного человека. — Кто это? — спросил он. Он не спрашивал конкретно у курящего парня, этот вопрос он задал как бы себе, как бы этим стенам, этому бару. Рядом с Раном так близко, словно они чертовы любовники, сидел рыжеволосый улыбчивый парень. Его прическа была пышная и кудрявая, а лицо лучилось совершенно неподдельным счастьем, и что Рана удивило больше, его лицо тоже светилось счастьем. — Кто знает, — сказал курящий человек. Он затянулся последний раз и потушил окурок о пепельницу у барной стойки, затем обратил свой взор на Рана. — Наверное, тот, кого ты очень хотел забыть. Ран какое-то время смотрел на фото. Затем в непонятной ярости сорвал со стены и посмотрел на обратную сторону. Там значилась надпись: «День, когда я понял много о счастье небо в рыжей неге». Пугающая ярость захлестнула Рана, он совершенно перестал понимать, что происходит, а курящий мужчина пропал. С фотографией в руке он пустился за ним — думал обо всем и одновременно ни о чем, и глотал воздух как рыба, выброшенная на берег. Ран оказался в служебном помещении бара, но это был какой-то до глупости длинный неоновый коридор, в котором отдалялся длинный человек. — Стой! Кто ты и что ты знаешь? Человек отдалялся, Ран бежал по коридору. Сохраняй он как всегда свою трезвую холодность, подумал бы прежде чем идти дальше, но сейчас ему было не до раздумий — Рана так сильно злило, что он не знал абсолютно ничего. — Кто я? — Человек обернулся, остановившись. Он улыбался как джокер на карте. — Ты бы лучше позаботился о том, кто ты и кто тот человек на фото. — Что ты знаешь о нем и обо мне? — Ран переходил на крик. В коридоре было душно, и его тошнило от кальянных паров, от этого света, от узкого коридора. — Ничего, вас так много приходит каждый день. Я просто сделал фото однажды ночью, когда ты попросил. Так странно, что я помню хоть что-то, а ты — вообще ничего, правда же? Вопрос этот растворился, когда Ран за секунду преодолел расстояние между ними и как цербер набросился на парня, приложив того головой об стену. — Говори, что ты знаешь, — процедил он, сам от себя никак не ожидая такой злости. — Говорю же, ничего о вас больше. Но одно я знаю точно — память должна жить. Держа в руке фотографию, Ран вышел из паба в какой-то измотанности и тоске. Он не помнил, кто этот человек и какие эмоции он вызывает. А ярко-оранжевый огонь разрастался в его внутренностях и сжигал все на своем пути. Череда сумасбродных экспериментов привела к тому, что Он появлялся, когда Ран принимал галлюциногены. Ран не жалел — на какое-то время тот рыжий огонь, что все это время существовал в нем, перестал сжигать его изнутри и превращался в мягкий маленький огонек, которого можно лелеять и гладить. Среди этих ярких неоновых красок, долбящей музыки, целуя чьи-то губы, Ран вдруг почувствовал себя так хорошо, как никогда раньше, — ему представлялись эти тонкие губы, ему представлялись горячие руки. Это был Он, и Ран наконец сумел прикоснуться к нему, такому неуловимому огоньку. Яркому рыжему солнцу, которое все это время скрывалось за плотной пыльной тучей — последствия ядерного взрыва. Спустя время он понял, что целует Риндо. Это не было то рыжее нечто, несформированное, эфемерное, но такое бесконечно теплое и родное, что постигло разочарование. И с тех пор он искал — гнался за призрачными воспоминаниями, тем человеком, которого не знал или не помнил, но — совершенно точно — так сильно любил, что было от этого очень больно. — Послушай, нам нужно найти того парня, о котором я тебе говорил, — прошептал Ран, взяв Риндо за руки и сжав их с силой, до боли. — Я столько раз приходил в тот ебанный бар, но больше не видел его. Я спрашивал работников, но они сказали, что не понимают, о чем я говорю. Он нашел их сам. — Послушайте, я хочу рассказать вам одну интересную историю, — раздался голос позади. Братья обернулись — и Риндо вмиг понял, что это тот, о ком говорил Ран. Парень был одет в черную толстовку, он накрыл голову капюшоном, и волосы его небрежные спадали так, что Риндо не сразу смог рассмотреть черты лица. Мужчина поправил волосы и затянулся сигаретой. Ран замер, как будто боясь спугнуть этого человека. Ощущения от него были вовсе не как от человека, и Риндо вдруг подумал, а видит ли его кто-то еще, кроме братьев? — Мы слушаем тебя, — проговорил Ран. Они не боялись его, больше всего они боялись упустить ключ к забытым воспоминаниям. — Пойдемте за мной, — он повернулся и направился в сторону пустыря между двумя барами. Там тупик, Риндо был в этом уверен, поэтому он подумал, что парень хочет с ними подраться, загнав в темный угол. Он вмиг напрягся, но пошел вслед за братом. Однако между барами тупика не оказалось — наоборот — длинный-длинный коридор, длинный до отвращения, до испуга. — Не пугайтесь и послушайте.

***

Коко быстро пролистал все кандидатуры, особо не глядя на описания, лишь рассматривая фотографии. Мужчине почему-то нравились только парни-блондины, с другими он бы мог, но особо не тянуло. Он увидел трех блондинов в предложенном списке и остановился на одном, сегодня решил не брать двух. У того были реально сочные фотки: фотка тощей задницы с худыми ногами, фотка торса, сплошь покрытого старыми зажившими ожогами, угловатых белых плеч и ключиц и, наконец, фото лица в профиль и анфас — глаза мертвые, безжизненные, потускневшие, но, боже, какой же он был красивый. Коко нажал «оплатить» на планшете, и с его счета через несколько секунд снялись деньги. Хаджиме подумал, что сегодня его ждет отличная ночь с классным парнем-блондином, пусть одним, но, похоже, с ним будет интересно, Коко это нутром чувствовал, а чутье его особенное никогда не подводило. Он поглядел в зеркало прежде, чем пойти в душ, и подумал, что эти вживленные линзы со змеиными зрачками, пожалуй, чертовски ему идут и, довольный собой, отправился мыться. Все-таки Коко решил приехать к парню сам и, отметив нужную точку на карте, пристроился в кресле поудобнее, довольный собой и своей жизнью — сейчас у него будет классный секс, а еще у него сегодня день рождения, и блондинчика можно пригласить выпить текилы, если будет послушным и милым мальчиком, конечно. Машина довезла его до места назначения. Коко огляделся: неплохо, он думал, что блондин (Коко и не стал запоминать его имя, какая разница) живет в каком-нибудь неблагополучном районе, но все выглядело не так плохо — просто обшарпанный пятиэтажный дом, который выкрасили в яркий фиолетовый, должно быть, в попытках избавиться от его убогости и придать какой-то современный вид. Коко не брезговал находиться в таких местах, но сам, естественно, не жил там — у него была отличная квартирка в одном из небоскребов, норовящих поцарапать небо, с невероятным обзором, будто бы весь центр мегаполиса на его ладони и принадлежит именно ему. У каждого из проживающих в этом элитном, но все же муравейнике, было такое чувство. Коко поднялся на пятый этаж по лифту и постучался, дверь отворилась, на пороге никого не было. Он прошел внутрь, сняв ботинки и пальто, и увидел на зеркале, прикрепленном к стене, календарик: «2037 — год Змеи», что было странно, потому что сейчас уже давно ни черта не год Змеи, а год Собаки. Хмыкнув, Коко направился в одну из комнат: выбор был невелик — это либо кухня, либо спальня, очевидно Коко пришел не кофе пить, а значит, парень уже находится в спальне. И правда — на краю кровати, положив ногу на ногу, сидел тот самый парень, да еще в таком привлекательном виде. Естественно, он подготовился: надел кружевное белье, белые чулки на подвязках (конечно же, чтобы Коко их вырвал зубами, а потом рывком стянул белоснежные чулки) и туфли на платформе — такие ярко-зеленые, что вообще не вязалось с его образом, но они, впрочем, очень были на парне великолепны. — Привет, эм… — начал Коко. — Инупи, — коротко произнес он. — Да, Инупи, точно, — проговорил Коконой и стал раздеваться. — Ты очень красивый, Инупи. Они занялись сексом. все было как обычно: Коко особо не церемонился, сразу перейдя к действиям, но все-таки нежничая с ним, как и с другими юношами — по-другому он не умел. Не умел жестко и быстро, старался спрашивать: «как тебе, не больно?», «а так нравится?» От Инупи он слышал либо «угу», либо удостаивался кивка. Коконою было интересно, играет он или же ему правда так приятно. Скорее всего, первое, потому что юноше просто нужно получить деньги, а Коко — просто один из десятков парней за этот месяц. Кружевное белье смотрелось на нем обворожительно, но больше всего Коко все-таки нравилось это белье снимать. «Какой классный», — подумал Коко, глядя на Инупи, упершегося коленками в кровать, Инупи с выгнутой спиной, Инупи с выпирающими лопатками, он был такой худой, и впору было бы думать, что он недоедает и бедствует, однако тут же Коко вспомнил: этот парень из раздела «люкс», и за него он отвалил внушительную сумму. Инупи шептал его имя, пока Коконой делал хорошо и себе, и ему, но прежде всего себе любимому. сегодня он не чурался лишних прикосновений и даже разрешал этому парню прикасаться к себе, и, наверное, были бы они в отношениях, то непременно менялись бы позициями, и Коко оказывался бы периодически снизу. Хаджиме мельком подумал, что это было бы неплохо, и продолжил его трахать. Он не оставил от Инупи ничего из его обворожительного одеяния, кроме белого кожаного чокера, а позже и не оставил от самого Инупи живого места, и тот в бессилии повалился на кровать, как бы даря Коко напоследок продолжительный стон. Глаза, тем не менее, у Инупи не стали хоть сколько-нибудь живее. Не то чтобы Коконой вообще об этом думал… — Ты очень милый, Инупи, — улыбнулся Коко, глядя на парня с разгоряченными щеками и помутневшим взглядом, он стал медленно приподниматься на локтях и просто смотрел, как Коконой одевается. — Будет здорово, если мы как-нибудь сходим выпить вместе, согласен? Однако Инупи молчал. Коконой пожал плечами и направился к двери, а парень в это время быстро напялил длинную растянутую футболку, едва прикрывающую его пах, и выбежал в коридор. — С днем рождения, Коко, — сказал юноша ему в спину. Коко в недоумении обернулся. — Откуда ты знаешь? В вашей базе есть такая информация? — Нет, я просто знаю. Коко это вдруг напрягло. Он подорвался и подошел к юноше поближе: — Ну, говори правду, не еби мне мозги. — Ты меня забыл, но я тебя — никогда, — проговорил Инупи пересохшими обескровленными губами. Он также смотрел на него этими своими рыбьими глазами, и хотя раньше Коко было наплевать на это, сейчас это стало раздражать. — Хуйню порешь какую-то, я тебя так оттрахал, что мозги потекли? — усмехнулся он. Махнув рукой и не намереваясь дожидаться от такого-то растраханного поехавшего придурка ответа, снова направился к порогу. — Я бы никогда не стал пытаться тебя забыть. А ты, похоже, не справился, да, Коко? — Пошел ты нахуй, на тебе и твоей работе это еще скажется, — Коко надел ботинки со скорейшим желанием покинуть эту квартиру. — Что бы ты ни делал, ты всегда будешь любить меня, — напоследок сказал ему парень. Весь праздник подпортил. Но Коко предпочел на нем не зацикливаться и отправился в бар. Однако не зацикливаться не получилось. Задумчиво уставившись в одну точку, Коко выпил виски из стакана и стал вспоминать убранство квартиры этого придурка: ничего необычного, внутренности ее были такими же средненькими, как тот дом — большая кровать, но скромный стол и стул, прикроватная тумба, в которой наверняка лежат какие-нибудь игрушки для ублажения клиентов, только вот на тумбочке стоял ночник, точь-в-точь как у Коко в квартире. Коконой и раньше думал, какой этот ночник несуразный, неуместный, совершенно детский и глупый — это был мальчик, который тянется к звезде. Хаджиме понятия не имел, как этот ночник оказался у него дома, и в общем-то всё никак не мог вспомнить хоть какую-то предысторию, хоть какую-то деталь, связанную с ним. И давно намеревался его выкинуть, но что-то никак рука не поднималась. Коко изрядно напился, но отправляться домой не захотел. У него почему-то не было желания ехать туда, где стоял этот ночник, такой же, как у этого блондина дома. Коко отправился гулять, его пошатывало, и вскоре он набрел на какой-то пустырь и не захотел поворачивать назад, просто на всякий случай надел на пальцы кастет. В темном переулке слабо горела неоновым розовым цветом надпись —

«вечное сияние чистого разума»

и набор символов. Надпись эта, очевидно, была настолько древней, что уже поблекла. Коко стал припоминать: громкое это было дело, он мало что о нем знал, однако вспоминал, что теперь вещество, именуемое этим названием, находится в списке запрещенных на территории их мегаполиса. Оно оказалось токсично и помимо обещаний избавить человека именно от того воспоминания, которое он желает стереть, неплохо так плющило мозг и избавляло еще от других важных воспоминаний, так что затем человек забывал свое окружение, своих родителей, свое детство — в общем, всё то, что он желал оставить. Коко взял смартфон и набрал в поиске этот набор символов. на экране высветилось:

«кажется, ты напуган и хочешь избавиться от неприятных воспоминаний?»

И почему-то ответы «да» и «нет», хотя глупо было бы отвечать «нет», для чего еще заходить на этот сайт? Но Коко для интереса нажал «нет», и на черном экране появилась белая табличка с надписью:

«введите имя и дату рождения».

Коко ввел данные, и спустя несколько секунд ему выдалась информация, после которой он в бессилии сел на мокрый асфальт и стал в ступоре смотреть на неопределенную точку вдали.

«коконой хаджиме»

«дата приема: 01.04.2037 год»

«побочные эффекты: не выявлены».

Больше никакой информации, никаких кнопок «далее» и «узнать больше», только эти голые факты — он принимал это вещество, чтобы забыть что-то или кого-то. Спустя полчаса Коко поднялся с земли и зачем-то вновь направился в квартиру этого парня. Инупи на этот раз ждал его на пороге в обычной одежде. Инупи едва улыбнулся обреченно, безжизненные глаза его стали вдруг грустными. — Кто ты? — в ступоре спросил Коко. — Тот, кого ты попытался забыть, — грустно улыбнулся мальчик. — Почему? — Потому что мы причиняли друг другу боль. Коко опустился на корточки и закрыл лицо руками. Он прошептал: — А почему ты не стал принимать «сияние»? — Потому что я не могу расстаться с этой любовью, даже если она меня душила. — Если бы сегодня ты не сказал мне, я бы никогда не стал тебя вспоминать. — Я уверен, ты до сих пор не смирился и не принял как должное тот странный пробел в твоих воспоминаниях длиною в пять лет. — Какая разница… какая теперь разница, если я уже не смогу вспомнить… — Но ты все равно пришел, Коко. Инупи тоже опустился на пол, сев рядом с Коко. Он потянулся к его лицу и поцеловал в макушку: — Ты никогда не забудешь меня, Коко. С днем рождения.

***

Братья дрожащими пальцами набрали символы на своих телефонах. Нажав «нет», они увидели все то, о чем говорил человек в капюшоне — они пользовались «сиянием» несколько лет назад. — Как теперь нам отыскать этих людей, — Ран не знал, кому задавал этот вопрос — Риндо ли, человеку в капюшоне или себе самому. — Их вы, может быть, и не отыщете больше никогда, но стертые воспоминания будут всплывать и плавить ваш мозг. Они будут несуразными, искаженными, вы не сможете отличить, где правда, а где — ложь, но среди них есть настоящие. — Я хочу найти его, — произнес Риндо. Внутри у него клокотало и вскипало. Он не знал ни имени мальчика, ни города, в котором он живет. Он не знал вообще ничего. У Рана хотя бы была фотография… а у Риндо — бесконечность ложных и истинных воспоминаний, границы между которыми стерлись. — Я хочу найти его. Я хочу найти его. Риндо побежал прочь, пытаясь выбраться из отвратительно длинного бесконечного коридора. Он крикнул: «Ран! Быстрее!», но Ран лишь с грустью смотрел на него. Риндо остановился. — Почему ты не хочешь отыскать их? Прямо сейчас. Узнать, кто они и что с ними произошло. Что произошло с нами. — Мне все никак не понять, — сказал Ран, сидя на полу и опираясь о стенки черного коридора, — почему, видя себя таким счастливым на этой фотографии, я захотел уничтожить воспоминания об этом человеке. Если все было так здорово, и я был счастлив. — Я не знаю. Но я так больше не могу. Меня гложет неизвестность. Меня гложет все то, что я забыл и о ком я забыл. — Что нам делать? — Ран поднял глаза на человека в капюшоне. Он стоял, наблюдая за агонией братьев. — Ты можешь нам помочь? — Хм, — он улыбнулся в точности как тогда, словно джокер с карты. — Тогда нам нужно пойти еще дальше. И они пошли по черному коридору дальше. Выход перестал отсвечивать белым огоньком позади, и братья точно не знали, сколько провели здесь времени, и сколько им еще предстоит пройти. Человек обернулся.

???

???

Четыре утра. Солнце пробивается в окна такими яркими лучами, что Рана слепит, и он не может различить даже очертания Нахои. Уже после он станет сомневаться — быть может, это не солнце ослепило его, а ярость? Нахоя скалится. Ран не может выдержать этого — потому что Нахоя всегда улыбается, и с тех пор его улыбка начинает ассоциироваться с чем-то плохим и откровенно опасным. Как будто вот-вот начнется шторм, а тучи уже сгущаются, и на улице стремительно темнеет и делается неприятно-ветрено. А потом дождь и град, и сносит тебя вместе с твоим чертовым хлипким зонтом, который выворачивает наизнанку, и ничего тебе уже не поможет, ничего. И Нахоя скалится. И Нахоя кричит в четыре утра, и скоро соседи вызовут полицию. Это, на самом деле, нестрашно — страшно только то, что будет после: а после Нахоя уйдет и вновь заберет свои вещи, зубную щетку, две пары кроссовок, и тогда станет пусто. Как будто шторм навел хаос на город, и город опустел — кто-то спрятался, а кто-то умер под завалами. И Нахоя цедит сквозь зубы: «я-ненавижу-тебя-сука-ебливая» и уходит, а Ран уже ничего не делает. Такое случалось ни раз, и дрались они до хлынувшей из носа крови; и Ран пытался схватить его в свои объятия и держать крепко, пока не успокоится. Но Смайли не успокоится — иначе всего этого не случилось бы никогда. Ран ничего не делает и стоит на пустующей кухне: в нем исчезло все человеческое, и сам он стал похож на фарфоровую дорогую бесполезную куклу. Ран разваливается. Его шарниры ломаются и падают наземь, и он не может себя собрать, не может. Ему для этого нужен другой человек, чтобы помог собраться воедино. Ран разваливается. Ран собирает себя по кусочкам. Ран разваливается снова. Ран не может позволить себе быть сломанной константой, потому что знает, что все видят в нем мужчину идеального — всегда собранного, острого на язык, галантного, обворожительного, воспитанного, того, который может быть и отпетым ублюдком, и святым ангелом одновременно. Ран — это тот, про которого говорят «повезло той девушке, которая с ним встречается». Но Рану не нужны девушки, а нужен только Смайли, а Смайли — это то единственное, чего у него действительно нет и не будет никогда.

***

— Так я тебе нравлюсь, а? — говорит Нахоя, толкая Рана на кровать. Он восседает сверху, он возвышается над Раном, и у Рана сводит внизу живота. Ран ничего не говорит: смотрит, прожигает взглядом, хватает его за задницу. Но молчит. — Ну почему тебе так сложно это сказать? — Нахоя руки свои сжимает на шее Рана. — Если ты не скажешь это, я задушу тебя, дорогой, — Нахоя улыбается. — Я без ума от тебя, — признается Ран. Рану так хорошо рядом с ним, что он перестает быть собой, и коленки подкашиваются, и живот болит от разрывающих его миллионов вылупившихся бабочек.

***

Его волосы были мягкие, как облако, он помещался в руках Риндо точно маленький дворовый котенок. — Почему ты так хотел меня забыть? Почему? — Теперь меня никто не помнит, — он поник и опустил глаза в пол. Его ресницы дрожали, словно он скоро заплачет. — Меня даже брат не помнит, потому что его больше нет, но почему и ты решил забыть меня? Почему? Риндо не знал, что ответить. Он сильнее прижал мальчика как можно ближе к себе. Мальчик отчаянно искал тепло, а Риндо не мог дать ему это тепло.

***

Впереди только счастье — с шероховатостями, конечно, и плохими днями, но Риндо знал: это счастье, оно бесконечно, если рядом Соя.

***

Впереди — только погибель.

***

Братья очнулись почти одновременно. Длинный сон был таким же отвратительным, как этот коридор и это существо, только с виду похожее на человека. Но на пустыре между двумя барами не оказалось никакого коридора и никакого человека в капюшоне. Ран поднялся и подал руку Риндо. Теперь они вспомнили всё.