прощай, мой рай.

Он был похож разве что глазами. Все остальное отличалось: улыбка Майки была иного толка — она казалась вымученной, безнадежной. Слыша его смех, Вакаса тут же поминал Сартра и этот отчаянный неудержимый хохот, от которого шли слезы; его походка отличалась от остальных ребят, Майки был чертовым богом смерти, самым могучим и непобедимым, он вальяжно шел по своим владениям, ступая на черепа, и они хрустели под его ногами; рядом с Майки всегда было холодно, и это самое ужасное для Имауши. Рядом с Шиничиро ютились голодные, бездомные собаки-люди, отчаянно просящие укрытия, спасения, и Шин давал им это спасение — спасал их от отчаяния и согревал своим теплом. Шин всегда давал второй шанс. Вакаса млел перед ним, был готов исполнить каждое чертово указание и бежать за палкой как собака, а потом быть пригретым у его бока, уткнувшись в теплую шею. Майки был другим. В Вакасе что-то надломилось в тот момент, когда он понял, что такого, как Шиничиро, не сыскать никогда. И вот незадача: в душе он таил обиду на Майки за то, что он — совершенно другой человек. За что сам себя был готов истерзать. Чем он и занимался — множество лет, целенаправленно и методично. — Мне не нравится вкус алкоголя, ты же знаешь. Абсент обжигает горло, горечь полыни остается на губах. Имауши уже почти не злится, что Майки не пропускает с ним кружку пива по субботам, а потом с энтузиазмом не переходит на что-то покрепче. Поза Майки величественна и раскрепощена, как бы он ни был мал, преследует ощущение, что он смотрит на всех свысока. Царь зверей смотрит вниз со скалы, а там, внизу, задирая бошки, на него глядят с открытыми ртами и благоговением. Он никогда не был душой компании, и в конце концов рано или поздно терял всех своих друзей. Он уходит специально. Вакаса несколько месяцев не видел на лице Майки улыбку. Тем не менее он по ней не скучал. Потому что она не была даже подобием той улыбки. Не сказать, что Вакаса упорно продолжал искать в Майки Его, но привычка осталась. Вакаса помнит, как его ломало. Майки пятнадцать, и его светлые волосы становятся длиннее, колосятся и отдают золотом на солнце. Это бесит. Они пахнут домом Сано, и по пьяни Вакасе срывает тормоза — он позволяет себе уткнуться в шею почти ребенка, подростка с глазами, которые он отобрал у брата. Майки действительно пахнет почти как он, и это почти приносит Вакасе счастье. В нем все вопит о том, что Имауши затем наутро пожалеет и будет жалеть еще долго, но не извинится, потому что Майки сам виноват, сам виноват, что отобрал глаза у Него, и Вакаса открывает рот, высовывая язык, проводя им по смуглой коже, чувствуя солоноватый привкус. Майки это отчего-то не удивляет и не заставляет встрепыхнуться и разозлиться, он лишь от неожиданности вздрогнет как птенец в крепких руках, но более не смеет вошкаться крыльями. — Вака, — говорит Майки, — это неправильно. Вакаса в следующую минуту мог бы наброситься на Манджиро. Манджиро сильнее, оттого обязательно бы вырвался, а Имауши остался ни с чем. Имауши голоден. Он леопард, которого закрыли в клетке люди, и все что ему кинули — неоперившегося птенца, и с голода хочется наброситься, но Вакаса не может себе позволить съесть этого птенца, да и он так мал, что останется после лишь разочарование. Сука. Майки шестнадцать. Его влияние огромно. Вакаса по какой-то причине все еще болен. Он видит призраков Шиничиро в силуэте Майки, в тени, откинувшейся на голую стену, когда они сидят на кровати вдвоем. Майки семнадцать. Его глаза становятся еще темнее. Омут поглощает Вакасу. По какой-то причине он пытается найти в этой темноте Шиничиро, и, может быть, Майки просто его проглотил, может быть, Майки просто монстр. Тело Вакасы становится податливым от прикосновений Майки, и голос — надрывным, хриплым, Вакаса — пластилин в руках Манджиро, и будь что будет. Голос Манджиро заставляет Имауши дрожать. Он почти становится покорным в темноте комнаты. Вакаса теряет остатки гордости и просит, шепча на ухо, потрогать его. И сам млеет и льнет, жаждет ласки горячих мозолистых рук, запах машинного масла и бензина, запах благовоний в доме Сано, недавно была годовщина, а Вакаса просит, просит трахнуть его поскорее. Майки почти не говорит ему слов любви. В первый их раз Вакаса видит в его глазах этот блеск азарта и предвкушения, и Вака, конечно, знает, что Майки девственник. Майки не интересуют девушки и парни, перед взрослым, знающим парнем он теряется, делается неловким и послушным. Имауши знает, что все это плохо. Что такого быть не должно. Не должно быть этой ночи, его опьянения, огонька в глазах пацана, и, несмотря на возраст Майки, Вакаса чувствует вину вперемешку с тошнотой и возбуждением. Прикосновения Сано, но не того, и все же — почти. — Вот так, потрогай меня, как тебе самому нравилось. Оказывается, Майки нравится доводить себя до пика, а потом резко останавливаться и начинать сначала. Майки смотрит голодным зверем сверху, и Вакаса желает, чтобы леопарда растерзали, чтоб от него остались лишь клочья, сделай уже это, я не могу терпеть, но Майки играется как кот с мышкой, и несколько раз заставляет Имауши прогнуться в скорейшем ожидании разрядки, но этого не случается, пока Вака не начинает умолять. И тогда Майки, сжалившись, проведя языком пару раз по головке, делает наконец Вакасу мимолетно счастливым. Они никогда не разговаривали по душам. Связывало их очень многое: общее прошлое, множество знакомых и друзей и один умерший человек, только Майки скрывает, что ему хоть кто-то нужен, и о брате они не разговаривают. Весь этот огромный промежуток времени, в памяти оставшийся немного блеклым, но все же болезненно счастливым, все еще их связывает, но не всплывает в разговорах. Разговоры вообще, в основном, рабочие, а потом ночь, и свет фонарей пробивается в окно — как напоминание о внешнем мире — а они затыкают рты друг друга смазанным поцелуем. Наполнен ли хоть кто-то из них двоих чувствами? Майки почти взрослый. Вакаса учит его очень плохим вещам, но они хранят это в тайне, оттого в тишине комнаты не раздаются разговоры даже шепотом. Язык заплетается — у Вакасы чувствительная тонкая гусиная шея, и Майки уже это знает. Безмолвие. Даже за тонкими стенами слышны разговоры соседей, и так здорово, что они, хоть и переругиваются, но говорят хотя бы о чем-то. У них есть хоть какие-то чувства. Вакаса смотрит в его глаза — как вообще Майки его воспринимает? В первую ночь пацан не отрывает глаз от Имауши. Взгляд скользит по гибкому телу, и в свете фонаря кожа его делается совсем прозрачной, и запястья как будто настолько тонкие, что легко сломать. Поначалу трогает осторожно и непроизвольно задерживает дыхание, боясь спугнуть что-то неуловимое меж ними. Потом этого не повторится, потом — молчание и лицом в подушку, и остается только горькое осознание, что Вакаса не ищет в Майки любовь, Вакаса ищет в Майки исключительно Шиничиро. — Тебе столько лет, а ты все еще полный дурак, — говорит Майки. — Эй, — Вакасе лень затыкать ему рот, он только цокает недовольно и закатывает глаза. — Как собака ждешь каждый день хозяина с тупым грустным взглядом. Путаешься у меня под ногами. Но тебе все мало ласки, надо чтобы хозяин погладил. Сколько ты собираешься так делать? Люди, в отличие от собак, живут долго. Вакаса молчит. Это был первый раз, когда Майки показал хотя бы какие-то чувства, и первое его чувство… раздражение. «Неплохо, — думает Вакаса. — Но как же до жути обидно». — Мне жаль тебя, Вакаса. И все же это хоть что-то. — Поцелуй меня, пожалуйста, — говорит он почти у самых губ и тянется сам, встречаясь с безразличием. — Никогда не интересовало, почему я терплю тебя? — Майки улыбается. Вакаса не хочет знать — боится услышать ответ.

25.03.2023