Competing for love

      Арсений в восторге. В полном восторге от того, как можно сначала полезть целоваться к мужику, по пути в душ шарить его задницу, а потом на утро вести себя так, будто ничего особенного и не стряслось. Ему не знать, что улыбка на губах Антона вымученная, а руки трясутся под столом, пока он ждет фирменную яичницу от Попова, потому что самого мужчину волнует только один факт: он вчера мог запросто потрахаться с тем, кого считал почти что лучшим другом. Другом, с которым они обменивались вещами, ежедневными шутками и делили одну жилплощадь. Другом, при виде которого вдруг стало тяжело дышать. Антон следит за каждым его движением, как он ловко, своими юркими пальцами солил яичницу, как разливал кофе по чашкам, смешно и по-графски оттопыривая мизинец, держась за ручку посудины. Кажется, вчера не должно было случиться поцелую. Зачем он полез к нему считай что в трусы? Ему кажется, что все пройдет, да и Арсений ведь не сволочь — сделает вид, что ничего не было, — а потому улыбка вскоре становится более естественной, и руки перестают дрожать. Он устраивается на работу в какое-то кафе барменом, пока ищет хорошую работу, только вот Арсений знает, что таковой просто не существует в природе. Шастун не мог работать с утра до вечера, любая контора типа офиса казалась сущим адом. Однако в кафе все было довольно просто, и даже встречать бывших коллег по работе на новом месте не вызывало чувства стыда. Он возвращался позже Попова, иногда с пивом или чем-то покрепче, и они вместе смотрели фильмы, обсуждали какие-то новости, будто бы все идет как надо, пока наконец Арсения не прорывает. — Шаст, а ты когда-нибудь спал с мужиком? Антона прошибает пот, как столько мужчина заканчивает фразу. Неловкие взгляды, такие же касания и улыбки будто бы стали нормой, а вот поговорить по душам как-то не приходилось. Любая тема о личном могла привести вот к такому разговору, но Арсений видимо решил пойти по прямой, из-за чего Шастун едва ли не роняет телефон из рук, возмущенно глядя на спокойно читающего книгу Попова. — Это ты с какой радости спросил? — Просто. Что, спросить уже нельзя? Антон какое-то время молчит, кусая губы, но стоило Арсению уже махнуть рукой на ситуацию, видимо, потеряв надежду услышать ответ, как вдруг выдает: — Может быть. А ты? Взгляд Попова из-под очков какой-то странный, заинтересованный, но, как всегда, нечитаемый. Он криво улыбается, перелистнув страницу, мучительно долго томя с ответом. — Фактически нет. — Это как это так? — Прыскает в ответ Антон, уже основательно отложив телефон. — Нет уж, давай-ка обсудим! Сам начал тему, вот и нехер хитрожопить! Арсений педантично откладывает книгу в сторону, аккуратно снимает очки, положив их на маленькую тумбочку у дивана. Делает все нарочито медленно, будто бы наслаждается тем, как изнывает от любопытства Шастун. А тому и впрямь любопытно; он смотрит игриво, подначивающе, не прекращая облизывать губы, как кот после плошки сметаны, из-за чего Попов не сдерживает улыбки, встает и вальяжной походкой дефилирует в сторону кухни. — Поцелуй и взаимная дрочка считаются? — Конечно да! — Ну, значит спал. Он лезет в холодильник, чувствуя, как руки слегка дрожат, слышит воду из ванной, — значит Антон пошел в душ, — и тяжело выдыхает. С этим надо что-то делать. Тот факт, что Шастун носит по дому его футболку, а он таскает его кеды, пугает меньше, чем кое-что весьма серьезное, с чем после поцелуя в коридоре пришлось мириться: они больше никогда не засыпают в одной кровати. Раньше это проблемой не было, даже казалось смешным, а вот теперь появился какой-то страх, только дать ему названия Арсений не мог. На улице было слишком холодно для мая, а отопление уже отключили. Попов кутается в одеяло по самые уши, ворочается с бока на бок, как вдруг, в очередной раз оборачиваясь вокруг своей оси, не видит в дверном проеме мужской силуэт. — Арс, спишь? — Нет. — Собственный голос глухой, почти каркающий, а глаза светятся в темноте будто у кошки. — Что такое? — Да, я замерз, как собака. У тебя нет еще одеяла? Одеяла нет, а спросить, почему бы в поисках тепла не надеть что-нибудь из гардероба, как-то не приходит на ум. Или приходит, но Попов гонит эту мысль прочь. — Бери свое и ложись ко мне. Я тебя своим еще сверху укрыть могу. Антон молчит, и Арсений готов поклясться, что кусает губы. Ответа не следует, а потому Попов ложится обратно, нарочно отвернувшись от фигуры в дверном проеме, но тут чувствует, как рядом ложится чужое, продрогшее до костей тело, и сразу становится неудобно. Неудобно пошевелиться, коснуться под одеялом чисто случайно чьей-нибудь руки там или ноги, просто неудобно теперь засыпать. А Шастун все дрожит, кутается, но не согревается, и тогда Арсений просто не выдерживает. — Ближе двигайся. Он обнимает этого худосочного парня так же крепко, как привык обнимать жену, только это не жена, и даже не какая-то девка из клуба. Отдавая ему весь жар своего тела, Попов как-то странным образом расслабляется, чувствуя, как к нему льнут ближе, касаются пальцами его руки, прижимая к себе вплотную. — Тепло? — Тепло. — Тогда спи. Антон и правда засыпает почти сразу же, а вот Арсений лежит, полной грудью вдыхая аромат чужих волос и кожи, понимая, что назад пути нет — он пропал.

***

      Когда Антон жалуется на затекшую спину, его взгляд такой тонко намекающий, что ком встает в горле. Он что, издевается в самом деле? Не идти на поводу у провокации не означает выигрыш, напротив, это слабость, не умение играть по чужим правилам и при этом выиграть, а потому Арсений соглашается побыть персональным массажистом и встает позади парня на кухне, сухо и без эмоций заставив его стащить футболку через голову. Попов сглатывает и наконец дотрагивается до плеч Шастуна, чувствуя при этом, как по его собственному телу пробегает какая-то странная и до чертиков знакомая дрожь. — У тебя пальцы холодные. Антон слегка склоняет голову вбок, чтобы увидеть хотя бы краем глаза Попова за своей спиной, но мужчина будто специально избегает зрительного контакта, крепче сжимает чужие худые плечи и шепчет на ухо тихо, но вместе с тем твердо: — Не крутись. Его слегка трясет от ощущения мягкости кожи Шастуна, такой теплой и нежной, что хочется прикоснуться губами, опять уткнуться носом и вдохнуть ее запах, но Арсению пока что достаточно касаний, и он ведет ладонями по спине парня с таким упоением, что едва ли не стонет от удовольствия. Как-то Сережа сказал, что манерными бывают только геи. Интеллигентный, воспитанный и начитанный Попов на это в серьез обиделся. А теперь он, взрослый мужик, причем женатый, причем с ребенком, даже не массажирует, а гладит спину своего сожителя по квартире, понимая, что находится в шаге от того, чтобы сам себя вполне осознанно провозгласить самым последним голубем на свете. — Пониже чуть… Антона ведет. Он прогибается в спине, когда чужие ладони касаются его талии, кружат по лопаткам и аккуратно надавливают на плечи, из-за чего весь мир плывет перед глазами, а желание придвинуться ближе становится все острее. Горячее дыхание Попова на шее даже не мешает, наоборот, гоняет кровь по венам, а внизу живота начинает сворачиваться тугой комок, посылающий почти что электрический заряд по всему телу. — Арс… Длинные изящные пальцы, прям как, сука, у пианиста, кружат уже по предплечьям, стремятся перейти на грудь, и Антон сдавленно стонет, понимая вещь весьма тривиальную: он начинает возбуждаться. — Арс, слушай… Чужая грудь уже вовсю прижимается к спине, но ощутить тепло тела мешает треклятая футболка Попова, которую хочется сорвать, отбросить в сторону, хотя здравый смысл подсказывал иное. Как потом смотреть ему в глаза будешь, придурок? Но он, черт бы его драл, затеял эту игру, потому что было интересно, потому что хотелка так решила, но за то время, что они жили вместе Арсений стал не просто знакомым мужиком, а другом, и трахаться с другом явно идея не из лучших. Однако Попов не дает запротестовать, — спина Антона его, конечно, интересует в определенных ракурсах, но целоваться из такой позиции не слишком удобно, — и вот он уже стоит между раздвинутых ног Шастуна, обхватив его лицо ладонями. Целуя мягко, но с напором, Арсений не дает в очередной раз сказать свое имя, не дает возражать, просто увлекает за собой и тем порывом, что уже давно зародился в его душе. Шастун длинный, весь какой-то угловатый, и его так легко подхватить на руки и унести в кровать, но Попову пока что хватает и того, как все происходит; он ведет рукой по внутренней стороне бедра парня, накрывает ладонью чужое возбуждение, из-за чего Антон слегка дергается, но не увиливает, даже немного толкается в широкую ладонь, будто просит, и тогда Арсений понимает, что если не сейчас, то больше никогда. — Тох, если ты согласен… Попова целуют уже не так мягко, но с удвоенным напором, развязно, мокро, прикусывая нижнюю губу и буквально вылизывая его рот изнутри. Руки Шастуна, сжимающие чужие ягодицы вначале через ткань штанов, медленно переходят под ткань одежды, а пальцы верно направляются к тому месту, куда добро на вход мужчина еще не давал, на что Арсений протестующе мычит, чувствуя, как лицо предательски горит огнем. — Не так быстро, ладно? — Не желая обидеть или оттолкнуть, Попов тянет парня к кухонному столу, позволив ему прижать себя к твердой мебели, больно упирающейся в спину, и ведет руку Шастуну в трусы. — Давай начнем с малого? Антону хочется пошутить про суровую мужскую взаимовыручку, но когда длинные пальцы проводят по всей длине его члена, слегка сжав у основания, все мысли тотчас испаряются. Так тоже не плохо.

***

      Они лежат на кровати в обнимку, одна нога Шастуна на бедре Попова, а другая упирается коленом в чужой пах, и просто о чем-то разговаривают, делятся страхами, переживаниями и чувствами, лишь изредка прерываясь на поцелуй, почти целомудренный и непорочный, однако все же не дружеский. Сколько они так уже? Год или два? Сережа и Дима уже не удивляются ничему, но и вопросов не задают, хотя ни один ни другой такой расклад не одобряют. Да, Арсению было более чем тяжело после развода с женой, да и дочь свою он видит более чем редко, но искать утешение вот так казалось, как минимум, глупым. Шастун непостоянный, ветренный, еще молодой, а Арсений слишком влюбчивый, увлеченный, обидчивый, — на долго их не хватит. И, кажется, не хватает. В город приезжает Ира — то ли подружка, то ли кто Антона — и тотчас заполняет собой часть свободного времени парня, постоянно ошиваясь в баре, где тот все еще работал, выкладывая грудь на прилавок и рассказывая обо всем, что произошло за столько лет в Воронеже, после того, как Антон оттуда уехал. Вначале Арсений и не ревнует, в конце концов, у него тоже были друзья, с которыми он не стремился знакомить Шастуна просто из-за чувства ненадобности, хотя те и не нагибались в короткой юбке перед ним задом прямо в глаза, но потом, когда Ира уже начинает делать первые шаги в их квартиру, мужчину прорывает. — Серьезно? Помочь с переездом? А какого, прости меня, хуя она поехала в Москву, не зная здесь никого и не имея даже приглашения на работу? — А что, все, кто переезжает в Москву, сначала заводят друзей, а потом уже чемоданы пакуют? Арс, хорош, а? Ира хочет стать певицей. Или актрисой, Попов так и не понял. В общем, не работать, как он с утра и до вечера, слушая предъявы начальника и отвечая почти головой за дела в отделе, а жить легко, жалуясь на свой сумасшедший график, когда даже сходить сделать ногти нет времени, потому что надо еще выйти в прямой эфир с фанатами. Ира вечно веселая, нежная, жаждущая поддержки и заботы, и она точно нравилась Антону, иначе он не проводил бы с ней столько времени. Арсений бесился, и поводов для этого было дохрена. В первый раз они серьезно поругались до такой степени, что Антон ушел из дома, но стоило Попову начать собираться, чтобы пойти уже искать этого кретина по ночным улицам, вернулся и зажал его у ближайшей стены. Потом они даже подарили друг другу небольшие подарочки: браслет и цепочка с одинаковыми замками, которые носили почти не снимая. Когда они поругались во второй раз, Антона не было всю ночь, а потом они вполне ожидаемо помирились, но то было впервые, когда парень даже не взял трубку от Попова. О том, что Шастуна пригласили работать в какую-то крутую фирму, Арсений узнает не от него, а от Димы, который забежал вечерком посмотреть с ребятами футбол и поздравил Антона с первым этапом слегка запоздалого взросления. — Ты нашел работу? — Да, меня взяли в отел по рекламе. Там, кстати, совсем не так тухло, как… Антон тараторит, потому что хочет заговорить зубы, но Попов не дурак, и едва не устраивает сцену прямо при их госте. Когда тот все же уходит, события принимают неожиданный поворот, и ссора доходит до таких размеров, каких не было раньше, и Шастун решает, что их отношениям нужен перерыв. Так же говорила бывшая Арсения незадолго до того, как подать документы на развод. Мужчине не хочется быть брошенным во второй раз, а потому он сам помогает Антону собрать вещи и даже не провожает его до двери. То, что потом он едва не просирает хорошую работу, потому что днем и ночью думает о Шастуне, Арсений никому не рассказывает, даже лучшему другу, хотя Сережа конченным идиотом не был, сам все понял и благоразумно лишних вопросов не задавал. Так и шло время. Уйдя с головой в работу, Попов игнорировал все и вся, находя свое спасение в том, чтобы просто забыться и, если получится, преуспеть всем на зависть. Обойти амбициозный молодняк, стать незаменимым на этой гребаной фирме казалось безумно важным, на что и Сережа и Дима смотрели с угрюмым неодобрением. Перегорит, выдохнется, прохерит свою жизнь на ненужное никому соревнование, ведь когда Попов был с Антоном подобного стремления к переработке у него не наблюдалось, а теперь он из кожи вон лез, чтобы стать первым во всем, кроме, разве что, личной жизни: после расставания с Шастуном в постели мужчины на второй половине царила жуткая Арктика. — Не хочешь с нами сегодня в бар сходить? — Спрашивает как-то Дима, заранее зная ответ. Он и не надеется получить хотя бы утвердительный кивок со стороны Арсения, не ждет его пускай и неохотного, но согласия, а потому повторно вопрос не задает, когда Попов, погруженный в компьютер, даже не поднимает на него глаз. — Ну, как знаешь. Он уходит, оставив Арсения в кабинете, единственную живую душу в офисе, и лишь один раз, на последок, оборачивается, чтобы сказать то, на что у того же Сережи не хватало духа, дабы не обидеть: — Ты сам виноват, братан. Не надо было все это начинать. Прими все, как есть, собери жопу в кулак и кончай уже страдать херней. Пора возвращаться к жизни, хотя бы на зло ему. Больше он не оглядывается, хотя спиной чувствует пронизывающий взгляд Попова. Он не знает, что тот все так ушел из офиса раньше задуманного, пускай и не в клуб, и в тот же вечер убрал в коробку все вещи, что когда-то напоминали об Антоне. Выкинуть их он пока был не готов, но то был уже первый шаг к новой жизни; к жизни, где не было его.

***

      Ира ходила по квартире в красивом кружевном белье, что-то щебетала, просила сделать очередное совместное селфи, и всячески соблазняла сидящего на диване с телефоном Антона на второй раунд в постели, на что тот, вопреки всем здравым ожиданиям, реагировал как мужчина в годах с первыми признаками импотенции. Стоило, конечно же, принять очевидное: даже в самый разгар их отношений он не искал любой повод, чтобы, как озабоченный, забраться к ней в трусы, хотя и не без наслаждения наблюдал за каждым ее движением даже на кухне, тем более, что Ира соблазнять умела, особых моральных ограничений не имела и вообще была хоть куда. А сейчас Антон уже благодарил замужних женщин за то, что они придумали вечные головные боли. Не то чтобы все было настолько плохо, но, как известно, все приедается, каждый день борщ жрать не будешь, даже если он всякий раз приготовлен по-разному, а вот кроме секса, по большому-то счету, общего у них с Ирой и не было. Любой мужик, согласный, как глава семьи, содержать женщину, а не выписывать ей чек за каждый съеденный бутерброд в кафе, уже утащил бы ее за собой, плюнув прямиком в кислую рожу Шастуна, ведь она была и милой, и женственной, и уютной, не выносила мозги, мирилась с чужими недостатками, и вообще казалась прелестью во плоти, но сидящий теперь в туалете Антон, — просто тупо потому, что там не мелькала ирина задница в стрингах, — все равно был чем-то недоволен. Может, все дело в том, что он зажрался? — В чем твоя проблема, Шаст? — Непонимающе спрашивает Стас, когда они однажды встречаются в баре пропустить пару кружек. — Ты мне скажи, а то я реально не понимаю. — Хуй знает. Как-то все слишком… ровно. — А ты хочешь драму? Как в кино — сначала бурная ссора, а потом потрахаться для примирения? Словив нечто похожее на флешбэк, Шастун дергается, и спешно отрезает: — Нет. Такого точно нет. Но потом он начинает копаться, неосознанно, в который раз возвращаясь к тому, о чем хотел забыть. Или, если на чистоту, не хотел вовсе. Он помнит долгие разговоры на кухне, совсем доверительные, без утайки, на любые темы, ведь Попов весь такой начитанный, и по-английски и по-французски может; теплые касания в компании, скрытные, чтобы друзья не увидели; выбор приюта для животных, куда хотели поехать, чтобы взять домой собаку, да так и не поехали, потому что оказалось с их графиком ее и выводить-то будет некому; и Антон понимает, что он просрал, наверное, самое хорошее, что было у него в жизни. — Слушай, все у вас будет нормально. Всякое бывает. Просто сними какую-нибудь девочку на ночь, освежись и… — А ведь это ты мне на мозги капал, что с Арсом расстаться надо. — Антон говорит тихо, почти безэмоционально, а в глазах какая-то холодная, расчетливая злость, на что Стас возмущенно округляет глаза. — Ты мне сказал, что он с женом сойтись пытается, а ведь не пытается. И не пытался. — Стоп, чего? — Ты мне работу помог найти. Зачем? Мы же с тобой не вот прям кореша, чтоб так напрягаться? — Ты обвиняешь меня в том, что я, блять, тебе с работой помог? Ты охуевший? — Я просто хочу знать зачем. — Зачем? — Уже злобно отвечает Стас, грохнув бутылкой пива о стол. — Да потому что, блять, твоя Ира попросила помочь! Она приехала в Москву, ее тут парень бросил, а в ваш ебучий Воронеж ехать стремно — он ведь ее сам оттуда забирал! Потом она тебя встретила, ну и типа решила, что есть шанс. А ты был не так уж и против, не будь лицемерным говном, у нее задержка была, после того как вы переспали! У Антона глаза почти лезут на лоб от таких откровений, и он даже не знает, чем крыть на такие заявления. — А про задержку-то ты откуда знаешь? — От твоей же Ирочки! Поэтому я и нашел тебе работу, и про Попова наврал. В чем, собственно, сука, проблема, ты чего с ним жить как с бабой что ли собирался? — Тебя ебать не должно, что я собирался делать с Поповым. Антон облизывает пересохшие губы, глядя на сидящего напротив друга со смесью злости и ненависти в равных пропорциях. Ему безумно хотелось дать в морду этому говнюку, да так, чтобы звезды из глаз посыпались. Какой же он был мудак. — И с чего ты ей столько услуг оказываешь? Ты же ее почти, блять, не знаешь! — Это тебе так кажется. Она не только тебе дала на втором свидании. Стас поднимается с места резко, почти молниеносно, уйдя прежде, чем Шастун успевает переварить услышанное. В груди бешено стучит сердце, а перед глазами все плывет и отнюдь не из-за двух бутылок пива. Его не просто обманули, его наебали, как последнего дурака. А ведь он повелся, на Иру повелся, на нормальные отношения, где, к слову было проще, ведь она не устраивает истерик, нет. Она просто ищет того, у кого мозгов еще меньше, чем у нее, и Шастун идеально подходил под такое описание. Он тоже встает из-за стола, выходит из бара и идет под проливным дождем до дома с ощущением жуткой гадливости на душе. Он должен все исправить, если есть шанс, а если нет, то хотя бы извиниться перед тем, кому плюнул в самое сердце.