боль маленького принца

кухонную комнату обволакивает утренний свет, попадающий сквозь нежного цвета тюль. птички за окном чирикают и чирикают, где-то поблизости сидя на тоненькой веточке деревца, окрашенного уже красно-оранжево-желтым пламенем благодаря всей прелести сентября. — да, мам! я уже поел! — говорит ваня, рукой сжимая свой телефон, где на том проводе находится женщина, которая ещё два часа назад ушла на работу. на часах было около семи часов утра. уже примерно через час начнутся уроки, которых на сегодняшний день будет около семи штук. на столе находилась уже пустая тарелка из-под съеденного завтрака — пышного румяного омлета, что ещё десять минут назад издавал приятный аромат. — ну хорошо, вань, — раздался мамин голос, наполненный особой нежностью. — я тогда пойду уже. буду где-то в семь вечера. — понял, принял. — ваня с небольшим шумом опустил грязную тарелку в кухонную раковину, забирая недавно сделанный, ещё до звонка мамы, дымящийся кофе — то, без чего не проходит ни одно утро. — желаю тебе хорошей работы. на том конце произносились короткие благодарности со взаимностью: «тебе того же самого с учебой, дорогой». теперь уже ваня рассыпался в таких же коротких ежедневных благодарностях, когда они с мамой не видятся с друг другом. это происходит нечасто, но и ежемесячным не назовешь: пару раз в неделю, особенно по будням. и такие короткие пожелания хорошего дня оставляют в сердце невероятно теплые комки, связанные с большой заботой. бессмертных выключил входящий звонок с мамой, с чувством исполненного долга помыл за собой посуду — чисто из-за привычки. потихоньку пьет кофе, глядя на солнечную погоду. вот любит ваня сентябрь лишь из-за того, что в этом месяце очень редко льются ежедневные дожди, так и готовя тебя к осенней хандре и понятную по причинам апатии. людей мало, и из-за этого становится как-то поспокойнее: чувство защищённости летает. это не получится понятно объяснить, но именно слова «спокойствие и защита» находятся у вани на душе, стоит только выйти с подъезда и пройтись по прохладной погоде, в теньке прячась, после обратно на теплое солнышко выходя. ване очень интересно: а у сережи то же самое происходит или же совсем наоборот? возможно, происходит, но в других локациях? вдруг ему привычнее и по душе приходится дождливая погода, когда капли стекают с твоего мокрого лица, опускаясь на такую же промокшую одежду, а надетые белые кроссовки уже и подавно забыли о слове «сухость». с чего бы вдруг такие мысли появились? русому очень уж сильно пригляделся такой приятный парень, еще и оказавшийся студентом второкурсником. ваня тогда неудачно спросил, в каком классе он находится, но даже здесь сережа перечеркнул все ванины опасения, что сейчас насмехаться в привычной, частой для него манере будут. смех чистый, мягкий, совсем не казался насмешкой или намеком на следующие действия для разрыва возможной дружбы. дружбы? ваня, кажется, уже слишком далеко заглянул, раз уже думает о подобном: они даже номера друг другу не оставили, как они встретятся? здесь ещё можно приписать слишком болезненное для зеленоглазого: а если сережа и забыл уже о нем? комок в горле встаёт, а кофе уже не кажется таким приятным и вкусным напитком: непривычная горечь чувствуется на сухих губах, портя все былое наслаждение от вкуса зерн. ваня слишком наивный, чтобы приписать что-то большее из-за всего лишь одной встречи, точнее стечения обстоятельств: они же в библиотеке случайно встретились, а потом уже сплошная серёжина инициатива к прогулке до ваниного дома и рассказ с привкусом боли о тяжкой судьбе. от последнего уже совсем перехотелось пить напиток — ваня опускает белую, не до конца опустевшую кружечку на стол с лёгким стуком и идёт в свою спальню переодеваться. но неприятные мысли все равно его преследуют, даже когда ваня выбирает очередной мягкий свитер среди других таких же. надевает обычный белый без всяких рисунков, брюки перебирает и в самый последний момент он достает в самой глубине темного цвета джинсы, хорошо облегающие его бедра и ягодицы, — ваня уже надевал их летом, когда в полном одиночестве баскетбольный мяч гонял по пустой площадке: время двенадцать ночи было, какие люди будут находиться в такое время во дворе? надевает их, осматривает себя в зеркале на дверце шкафа, а в мыслях так же остаётся:       — я его сразу невзлюбил.       — только и можешь свои книжки читать.       — петушара! петушара. петушара. петушара. осадок остаётся, болью мечет израненное сердце из-за таких ужасных слов в свой адрес. ваня и себя так ненавидеть начал, но все равно продолжает заниматься своим любимым делом, получая удовольствие и удовлетворение. и сейчас так же остаётся в этих джинсах, прекрасно понимая, какие следующие события будут происходить перед его лицом, перед ним самим. джинсы со свитером, конечно, неплохо смотрятся, даже сочетание цветов имеется в каких-то местах. голубое с черным, вдобавок белые кроссовки, вчерашняя грязь из-за бесчисленных луж смыта с помощью хозяйственного мыла. но… хочется что-то изменить. что-то поменять. ваня решается: ищет в глубине шкафа давно забытую толстовку, купленную на накопленные деньги, к которым и мама маленько вдобавок положила. толстовка ни разу не надетая, как купил ее ваня несколько месяцев назад, когда май на дворе был, положил сверху на другие вещи, так и не надевал, забывая. толстовка сама по себе стильная и, как бы сказала его мама, моднячая. насыщенно красная, размером оверсайз, что даже бедер не видно; без рисунков и прочего. только на левой стороне груди, чуть выше ее самой, ближе к плечу, находится короткая фраза черными буквами: «научите жить». мальчик усмехается, осматривая вещь, несколько раз поворачивая её в руках. глядит на себя — на надетый белый свитер — опять на себя — опять на свитер. и одним махом кидает привычный, тысячу раз надетый свитер на застеленную кровать и так же надевает совсем новую, если не учитывать несколько месяцев, проведенных в шкафу, вещь. осматривает себя. «ничего так», — думает ваня, любуясь собой в зеркало. наклоняется вперёд корпусом, складки невидимые убирая ладонями сверху вниз и обратно. поправляет по излюбленной привычке волосы, делая челку набок. улыбается. «что?» — удивляется, за собой замечая: он ещё никогда после перехода не любовался так собой, осматривая со всех сторон. мама сказала бы: на свидание, что ли, собрался? ну да, ване лишь бы по свиданиям туда-сюда ходить, цветы, к примеру розы, покупая, конфеты, встречаясь где-то с какой-то понравившейся девчонкой своего возраста. ну и маму ваня понять может: она ни разу не видела, чтобы он, ваня, собирался с кем-то на свидание, да хоть на самую обычную дружескую встречу в ближайшей кофейне, а не только в библиотеку, когда читать уже нечего и хочется новенького, или в супермаркет по просьбе самой женщины за молоком или хлебом, когда она сама не успевает после работы зайти, оставаясь подольше или задерживаясь по причинам. ну ваня мысленно огорчает свою маму: ходить на свидания он, даже с такой толстовкой, джинсами, поправленной прической, все равно не собирается. да девочки, девушки уже не те: им только и подавай рельефное тело с мышцами, покупай каждый раз дорогущие подарки, вози на вечеринки и трахай где-нибудь на жёстком месте грубо. у вани ни денег, ни тела, трахаться не любит, ведь и сам девственник, предпочитающий нежно и чувственно, с прелюдией, а слово «трах» заменяет на занятие любовью или просто секс. но ни в коем случае трах. вот и все признаки бессмысленности ходить на свидания, сверху перечисленные. выходит из комнаты, рюкзак по пути забирая, накидывая на левое плечо. надевает с помощью специальной ложки кроссовки. толстовка. джинсы. кроссовки. но весь притягательный вид портит одно: надевает очки, вытаскивая их футляра, книгу, недочитанную вчерашним вечером, открывая на странице, где остановился с помощью оставленной закладки. теперь ваня смотрит на себя в висящее зеркало в прихожей. поправляет круглые очки с тонкой оправой, указательным пальцем поднимая на носу. книжка открытая, и все надетые вещи и длинная светлая челка больше не придают особую привлекательность бесстрашного сильного пацана, а только вид той самой молчаливой тихони. шмыгает, скорее невольно, беря ключи с тумбочки. выходит, закрывая входную дверь на замок, с мыслями: «хочется сережу увидеть сегодня». спускается по подъездной лестнице с неожиданно возникшей идеей:       а может, сережа опять будет в библиотеке? «нужно зайти туда сегодня обязательно».

***

дорога до школы, где учился ванечка, проходила совсем недалеко от дома пешкова: когда самому ване приходилось шагать пешком около двадцати минут, сергею же хватало каких-то семи-восеми минуточек ходьбы, перейти один пешеходный переход на зеленый свет, как через пару шагов уже не сильно старая школа была напротив него, первоклассниками гудя. ваня описал только внешность его обидчиков, не упоминал школу, в которой он и они учатся, но сереже не составило большого труда найти ее: старый знакомый лучшего друга здесь преподает, уж наверняка знает их, потому что иной раз друг упоминал, что, по рассказам учителя, на его же уроке нашлись маленькие «бандюганы», срывающие окончательно его урок своими издёвками и долбоебизмом. друг и внешность тогда, как кстати, описал точь-в-точь как у вани. даже перепутать невозможно, ведь в сплошные совпадения сережа не верит. сережа не зашёл вовнутрь школы, поднимаясь по ступенькам, лишь обошел зелёные, ничем не примечательные ворота, обходя школу по кругу, заходя на заднюю сторону, где должен быть школьный двор с детской площадкой, воротами и сетками для игр, специальной отдельно обустроенной с ограждением баскетбольной площадкой. по канону здесь должны были гулять освободившиеся дети, которые живут неподалеку от школы, в двух шагаэ от дома. но так получилось, что на площадке среди детей никого не наблюдается. «и хорошо», — подумал сережа. будет тихо, спокойно, и никаких свидетелей маленькой разборки наедине не будет с левыми ненужными взглядами. дует прохладный ветерок, давая лёгкое наслаждение лицу; кое-где в каких-то местах есть, остались невысохшие лужицы, куда ненароком не наступить бы светлым чистым кроссовком, цокая от неприятной мокроты внутри. сзади слышны далёкие, еле отчётливые голоса детей, шаги туда-сюда, и вдалеке, в самых воротах, выходят и заходят взрослые, забирая своих первоклассников. сережа облокотился об кирпичную стену, доставая сигарету с зажигалкой, перед этим осматриваясь на присутствие камер на заднем дворе. какая удача: их не оказалось, что очень хорошо, ведь курить очень хочется. помогает сбросить напряжение, точно не волнение, ведь сережа никогда не волнуется перед кем-то, чем-то, и хочет просто насладиться тем, как табачный дым проникает в его лёгкие. он от сигарет не зависим. чтобы аж целый день был для него таким же, как целая непройденная вечность, что руки трясутся, выдавая свой неразборчивый тремор… нет, просто в некоторых моментах сигареты особо помогают успокоиться, а сейчас максимально серьезно настроиться, без всяких шуточек и сюда не подходящего стеба. как только сигарета падает вниз, а кончик его кроссовка тушит её, сережа отталкивается от стены, выглядывая из «укрытия», осматриваясь. то, что нужно. кого сережа и «ждал». не сильно высокий, среднего роста, парень с черными, угольными волосами идёт по дороге к школьному двору, с натянутым на голову темным капюшоном толстовки, со спрятанными руками в такого же цвета, как и толстовка, джинсах, с опущенной головой. сережа мигом обратно скрывается, ожидая, когда парень окончательно завернет ко школьному двору, где будет он его поджидать. это происходит через минуту. как только парень оказывается в поле зрения, пешков одной рукой берет его за толстовку, грубо и резко прижимая главного из компании к кирпичной стене, на которую только недавно сам облокотился. парень смотрит на него ошемлённым взглядом, заменяя его дальше на недовольство. — эй, парень! — начинает тот. — ты чё. ему не даёт договорить сережа, вмиг прерывая рассуждения. — закрой свой поганый рот и слушай меня внимательно. — парень мигом замолкает, но понятно, что высказывания всё хотят вылиться из его рта. сережа приближается к его лицу, хмурясь, брови опуская. — ещё раз я увижу, как ты со своей компанией «третесь» около вани, вам очень не поздоровится. — последнее слово кипит сущим ядом. — очень. не. поздоровится. слово «третесь» звучит слишком навязчиво, кое-где даже в романтическом плане, и сережу от этого передёргивает. ни в коем случае. никогда. парень продолжает смотреть на него, но в его взгляде и зажатости можно увидеть плохо скрытый испуг перед старшим парнем, которого раньше в стенах школы не видел. — ты меня услышал? — сережа покрепче сжимает толстовку, теперь держа главного как нашкодившегося котенка, взятого за шкирку правой рукой. вспоминая из вчерашнего рассказа вани, как тот передавал всю ситуацию от своего первого лица, как говорил, что они трое так же брали его как котенка, сережа невольно ещё сильнее сжимает ни в чем не повинную ткань чужой толстовки. и, казалось, потемнели карие глаза. — только попробуй меня ослушаться, — шипит сережа, словно змея, — тебя и твоих ненужных друзей отъебут так, что стоять и ходить не сможете целый месяц, лёжа на больничной койке, а потом пойдет все по-второму кругу. у меня связи есть, о, ещё какие! буквально выплёвывает на мальчишеское лицо, стреляя злостью из собственных карих глаз, не давая и слово вставить в такой поток угроз. и это хорошо: не будет слух резаться мерзким голосом. парень, как рыба, открывает и закрывает рот, смотря открытыми до невозможности глазами, самостоятельно сильнее вжимаясь в кирпичную стену, подальше от угрожающего серёжи. — понял. больше не будем. парень шепчет, будто знает, как сереже не хочется слышать его голос. он сжимается, словно ждя сережиного удара. тот, как бы ни хотелось вмазать в это личико, не делает это, видя молчаливое, беспрекословное согласие с сережиными ранее звучащими словами. сережа кивает, отпуская парня так же резко, как и брал в самом начале. тот от неожиданности падает прямо на колени, руками трогая грязный пыльный асфальт, на ладонях останутся следы, а пешков в душе ликует, что как-то смог «наказать» этого главного, когда на деле тот полный, абсолютный ноль. — беги отсюда. — шипит, смотря карими глазами недовольно. парень от его грубого голоса буквально срывается, мигом вставая на ноги, сразу убегая обратно, забывая даже, зачем сюда приходил, оставляя за собой ненадолго стоящую в глазах неприятную пыль от асфальта. пятки сверкают, скрываясь в поле видимости. пешков оглядывается на наличие ненужных свидетелей этой сценки, разборки, и никого поблизости не оказывается. вдалеке всё так же неразборчивые голоса детей и взрослых. сережа напоследок осматривает задний двор школы и направляется к выходу, как у поворота встречает неожиданно ваню, читающего на ходу какую-то книгу. очки круглые, спутанные русые волосы, джинсы, толстовка… у сережи, кажется, падает сердце от такой картины.