Земля

Целый остаток дня, и весь долгий вечер, видно, не живёт Ришка в добром спокойствии - мается. В обычных делах держится за привычку, только отвечает иногда невпопад. А вот писанина нейдёт: бывший рональдов рояль из Ближней подаёт железный голос совсем неохотно, с долгой передышкой, а потом вовсе - стук-стук и глухо. Догадалась девчура влёт, небось не хуже самой Брук. И теперь наверное молчком сама с собой рассудить старается, как ей такой догадливой жить-то теперь при орчаре, одним домом. Брук-то всё давно уж себе раскумекала, ну так Брук изрядно постарше. И всех побитых знает ещё от младенческих сопель. Прощалась - прежде чем расчихать мотор своей газолинки, сказала: ой славно, что все охламоны молодые вернулись живёхоньки и даже без чересчур серьёзных увечий. Джули вот у мамки одна, на Боба у всей родни надежды - больно уродился умный, хотя по виду не скажешь, и Эсгрины такие хорошие люди, а даже плохим не пожелаешь, чтобы дети от собственной придури без следа сгинули; век теперь родителям-то бога молить, что не случилось никакой непоправимой беды. Ййр кивает, соглашаясь. Это и впрямь большая удача. И много, много самого чёрного труда. Пока Ййр провожал, девчура так и не оповестила Кнабера о своей правдивой догадке: то ли не знает, как подступиться, то ли считает, что бугайчику об этом знать незачем. Но сама тишком тяготится. Ни о чём не спрашивает. Не отзывает Ййра в сторонку, чтобы поговорить. Маятно за Ришкино страданье. Пораненая рука заживёт не по многим дням. До чьих-то там молитв богу орку тоже нет никакого интереса. А Ришка мается. Ййр решает немного выждать, не переть напрямик. Девчура умная, сама на правду вышла, глядишь, в удачный час выйдет и на разговор. Саврю нынче пораньше обычного сморил сон; ничего удивительного, среди ночи-то скакала, встречала Ййра после отлучки. Ришка сегодня и сама умотавшаяся с утра пораньше, а всё сидит над своей кружкой с вечерней бурдой из трёх порошков - тихая, зевает как-то носом. Складывает так и сяк затейливо лист бумаги. Это дело у неё всё не выходит толком - раз за разом расправляет лист и подгибает наново. Бугайчик уж и бурду свою допил, и вдоль по сеням туда-сюда прошлялся, и умыться сходил перед спаньём, а Ибрагимов отродышек всё сидит, бумажку свою на столе крутит. - Риш... - окликает Ййр тихонько. Вскидывает серые глазища - взглядом горьким как ошпарила. Сейчас скажет - тварь ты вражеская, зачем безвинных людей бил. И будет совсем больно. Больней, чем когда-то Ици с налёту полоснула когтищами до самой черепной кости. Может, даже больней, чем за все двадцать три года на Диком. - Я не представляю, как ты мог их всех вытащить, живыми, - произносит девчура почти шёпотом. - Почему страфили не изувечили и не убили ни одного из... этих ребят. Меня и Сэма за щелчок фотоаппарата чуть на клочки не изорвали. И Савря сначала на Сэма так бросилась... Не дрожит человечий голосок, всё выговаривает ясно, да сами слова настолько нежданные, что Ййру не сразу удаётся сложить их одно к одному. - Скажи правду, - продолжает Ришка с самым Ибрагимовым упрямством, - мне нужно знать. Они... ты на самом деле сильно поранился, да? - Не. Устал больше. - Ййр переводит дух от неслучившейся боли. - Костяшки разодрал мал-мало об ихние зубы... костяшки у меня отвычные. Руку поранило, когда у самого борзенького железяку отбирать пришлось. Ну и один изловчился в голень пнуть. Вот и вся обида. Задирает левую солпину - показывает налившийся густым цветом синяк. *** Ришка желает послушать правду, а правду орку рассказывать не в пример проще, чем обиняками вихлять. Мёртвая берёза на Барсучьем носу собралась-таки повалиться, и угодила наискосок по самому забору. Ййр с месяц уже не наведывался на тот край и о берёзе не знал, а крылатым, видно, было ни к чёму - упала и упала, вот уж чудо великое, было бы об чём говорить. Забор устоял -всё ещё крепкий, толково построенный - только малость перекосился, но стало можно пролезть, хотя и с трудом. Если любопытная людская молодь и раньше брала лодку-другую и меряла залив, то могли загодя усмотреть с воды такую возможность - забраться, куда не просят. Возле Барсучьего второй годок проживает один из тех шестерых крылатых, которых Ййру довелось выходить. То есть проживает он там не один, а с ещё одной летуньей-умницей. Полетели, позвали ближних друзей и подруг, послали весть до самого орчары; присматривали за чужаками скрытно; сдерживали и тех своих сородичей, у которых до чужаков только одна справедливость: полез незваным, крадёшься, тревожишь страфилей своими непонятными намерениями - умрёшь. По Ййрову разумению, если кому и должны побитые человечьи ребята жизнью кланяться, так в первую очередь этой паре. А что они же заманили незваных поглубже в лес и потом неплохо пугали, поджидая Ййра и не показываясь на глаза толком - тоже по-своему умно сделали. Отчаянно не хватает усвоенной людской речи, чтобы передать умной Ришке кое-что по-настоящему важное и удивительное. Гораздо важнее, чем какие-то там глупые чужаки. - Страфилям теперь хорошо живётся. Здесь, на Диком. Когда давно никто не лезет... Из крылатых иные вот стали труд-лишень на себя брать, о котором прежде и не думали. Не то чтоб ладно у них получается... а стали труд брать. Шут знает почему. Хорошая жизнь им сложно даётся, с непривычки. Девчура старается помочь: - Труд? Это например какой? И тут же сама выводит: - Вряд ли им было бы трудно просто перебить этих несчастных школьников... а тут - кружили их по лесу, вызвали тебя... - Да. Или взять Ёса и Тиу. Чего было бы не уморить одно пискло голодом. По-всехному, по-бывалому? А нет, обоих малых к сердцу взяли. И старшую слётку ведь могли бы пока при себе оставить впроголодь, на лягушках. Да рассудили, что с девичьей ватажкой ей всяко сытнее будет, и добычу брать скоро научится, при многих-то охотницах. И когда Ю летать уже устарел - его отродия его же и кормили. Ю за это их дураками звал. О том, насколько легче было бы перебить одуревшую, перепуганную и отчасти со страха злобную "школоту" и не морочиться, Ййр не хочет подробно говорить. Ришка и так натерпелась уже тревоги. - Бугайчику-то нашему решила не докладываться? - уточняет орк на всякий случай. Рина вздыхает. Сэм... ведь он может всё понять совсем по-другому. Как ни крути, в результате пострадали "настоящие люди". Рина не будет спрашивать, нельзя ли было обойтись с нарушителями как-то помягче, это глупый и обидный вопрос на фоне того простого чуда, что все они до сих пор живы. - Думаю, не стоит... его огорчать, - отвечает она. Тонкий бумажный лист наконец-то ложится под пальцами, как надо. Рина допивает последний глоток остывшего какао, Ййр забирает кружку, чтобы помыть. Эх, орчара-орчара, глупая ты горхатова тварь. Повезло дожить до седых щетин, а ведь прикипаешь к этим людятам, накрепко прикипаещь. От возможной Ришкиной обиды аж заныло нутро, давно уже каменное... На кухонном столе, с самого краешку, остаётся лежать лёгкий бумажный цветок о восьми выгнутых лепестках, с сердцевинкой вроде сросшегося бутона-фонарика - Ришкино рукодельное чудо.