Чтобы быть рядом

      Ненавижу города,       В которых ты никогда.       В которых я никогда.       В которых мы никогда.       

      Готэм дышит с трудом. Забитые смогом легкие не справляются с нагрузкой. Он кашляет и давится нескончаемыми трубками заводов и фабрик. Безразличный ко всему живому и ко всем живущим так же, как и они к нему. Ведь лучшее, что можно испытать в этой жизни — это взаимность. И неважно, как быстро она тебя прикончит.              Так думает Эл, стряхивая пепел с кончика сигареты. Она не затягивается, просто иногда подрагивает рукой, разгоняя сгустившийся дым. Ей нельзя курить, но очень хочется. А если очень хочется — то можно. Прописная ленивая истина.              Брюс пропадает дольше обычного. Возможно, снова приползет истерзанным к утру, едва ворочая языком, весь в крови и пыли с ошметком пластины под ребром. А может и нет. Может, вчерашнее утро было последним временем, когда ей довелось повидать эту бедосю.              Эл тяжко вздыхает и снова стряхивает пепел.              Она почти ненавидит Готэм. Этот город самое живописное из местечек, что она встречала. Заброшенный, трухлявый, с глянцевой сердцевиной Даун-Тауна. Совсем как Уэйн. Кошка жмурится на солнце, перебирая в памяти пейзажные фото с копотью на стенах заброшенной котельной, с изжеванным влагой кирпичом. С лучистым бликом на свежевымытом уборщицей Вэйн-Энтерпрайзис окне. Сочным небом, вытекающим сквозь нестриженную челку парка. Такой контрастный, он и полюбился воровке этим. Она вообще любит боль такого рода: это чувство позволяет вытеснять из памяти многое другое. Слишком многое и слишком другое, чтобы ее тело не отторгало воспоминания, как воспалившийся имплант.              Забралась с ногами на диван — видел бы это Брюс! Брюс, который ест бургер ножом и вилочкой. Который косится на нее каждый раз, как газетчики упомянут «подружку Брюса Вэйна» ввиду ее очередного светского провала. А ведь они даже официально не встречаются. Да что там, они не встречаются вообще. Даже, она бы сказала, не пересекаются. Размеры дома позволяют. Поместье настолько огромное, что она боится заблудиться. Пока хозяин всего этого великолепия не вернулся, у нее есть возможность тут все разведать, прогуляться, посмотреть помещения. О некоторых, типа бального зала, Эл только слышала краем уха от Альфреда. Ну, ладно, не от него самого. Дворецкий никогда не снисходит до прямого обращения к вынужденной гостье хозяина. Но перешептывается с другими, приходящими слугами.              Ее передергивает.              Нет. Потом. А что, если здоровяк вернется, пока ее нет? И она даже не узнает об этом? А что, если он вообще не вернется? И она не узнает об этом тоже?              Была бы ее воля, она бы себе не позволила думать об этом. Хотеть увидеть его. Хотеть увидеть его — живым. Прикоснуться губам к холодной коже, но не от обескровливания, а потому что ее обладатель из семейки сраных аристократов. Она не волнуется, но держится едва-едва. И еще Кошке очень стыдно думать о Марте и Томасе так, как она только что это сделала. Сидеть на месте пытка. Но и оставаться в этом доме тоже невыносимо.              Кошка колеблется, но из двух зол выбирает свой рассудок, который, сука такая бессердечная, подкидывает хозяйке все новые сценарии развития событий. Вот она только поворачивает ручку, толкает дверь, переступает порог — а он только-только появляется в комнате, весь в крови, отгородившийся бездумной и безразличной улыбкой на губах. «Все нормально», скажет он. И ведь даже не соврет. Для Брюса Вэйна такая тактика возвращения домой давно уже стала нормой. Умирать по воскресеньям, искать антидот по пятницам. В перерывах выбивать дух из уличной швали, плодящейся быстрее насекомых в муравейнике.              Оно того не стоит, и все вокруг это знают. Один он пока что ничего не понял. Ну и поделом. Старик занимается этим в качестве самоуспокоения. Он должен знать, что город не спасти. Видимо, мыш также замещает одну боль многими тысячами других болей. Пусть ему, это не девичьи хлопоты.              Эл с резким «бам-м-м!» захлопывает тяжеленную дубовую дверь, вымоченную много веков назад в коньяке и огуречном рассоле для пущей сохранности и матовости, и все же переступает через себя, а за компанию и через порог. День встречает ее духотой, изредка пронзаемой острыми порывами ветра, солнечной пылью и приглушенным птичьим пением. У Брюса тут целый сад, если не сказать лес. С многочисленными беседками и гостевыми домиками. Она пока не дошла ни до одной. Не сегодня, одергивает себя Кошка. Еще будет время. Или не будет вовсе. Второй вариант даже предпочтительней.              Она вбивает в приложение координаты и через три с половиной минуты у входа-выхода ее уже поджидает такси с услужливы водителем в костюме. Бизнес-класс, фиг ли.              Одна транзакция, бесконечное количество кварталов и поворотов, и вот они на месте. Шофер подозрительно морщится всего мгновение непозволительной слабости, но не позволяет себе комментариев. Правда, его ли это дело, что лощеной госпоже в рваных джинсах из престижного коттеджа заблагорассудилось посетить саму свалку истории Готэма.              Правда, не рассказывать же ему, что еще полгода назад она обитала здесь, вполне себе припеваючи. Пока не появились громилы со взрывчаткой и не оставили от ее привычной картины мира ни камня на камне. О, это правда! В Готэме впервые за много лет Эл позволила себе непозволительную роскошь, которая не снилась даже миллиардерчику в кевларе: остепениться, осесть. Наконец разрешить себе постоянные привязанности. Да хоть бы эту квартиру. Ведь все остальные попытки обзавестись личностью и обустроиться хоть где-нибудь разбивались об ощущение опасности и неуместности. «Я здесь чужая», твердила Кошка себе каждый раз, где бы ни оказывалась. «Мне здесь места нет и не будет». А вот Готэм… Как только воровка въехала в пригород местечка, она почувствовала, словно шестеренки где-то за спиной завертелись и пазы вселенной встали с резким хлопком на место. Это был ее город. Ни отнять ни прибавить.              Впервые за долгие годы она чувствовала себя правильно и правильной. Словно была решением очередной логической головоломки, задачи, над которой корпели Менделеев с Сахаровым в одной колбе.              Это еще не был дом, но уже был котлован под него. И, черт, эта яма могла как похоронить незадачливую упрямицу, так и позволить выстроить что-то сносное на своем начале. В глубине души Кошка понимала, что эта дыра ни к чему хорошему не приведет. И как только позволила этому осознанию укорениться в мозгу, улыбнулась во все… 28. Да. Зараза к заразе не липнет. Это место принесет ей много боли и страданий. Столько же, сколько и она — ему.              Никто не приезжает в Готэм, чтобы быть счастливым. Это не Нью-Йорк, не Вашингтон и даже не эЛэЙ, что уж говорить? Но она и не ехала покорять своим талантом очередную столицу мира, она ехала крышей и собиралась позволить себе слететь с катушек полностью и бесповоротно.              Для этого лучше места было и не найти.              Она улыбнулась своим воспоминаниям.              Потом, конечно, пришел он. И завертелось.              Как докатилась до жизни в особняке, Эл не смогла бы сказать. Вспоминать все предшествующее не шибко хотелось. Это были отчасти тяжелые для психики, отчасти трудные для воспроизведения в хронологическом порядке события.              Она же приехала сюда расслабиться, если можно так назвать осмотр останков места, в котором провела свои лучшие дни. Засада.              Кошка поморщилась. Волосы скрывали лоб и скулы. Она подобрала их в хвост, лишь бы не измараться в первые минуты экскурсии. Тень падала на лицо, скрывая гримасу сожаления. Девушка присела на корточки, посадив легкое пятно гари на колено. И достала смартфон. Вэйн предлагал купить новый, навороченный, что-то с логотипом Индастриз. Или любой другой, какой ее душеньке будет угодно. Но Эл только отмахнулась. Интересно, здоровяк бы обиделся, если бы она выбрала модель от конкурента? Впрочем, она ведь не обижается, когда он выбирает моделей Виктория Сикрет.              Ну, почти. Только к утру у них пропадают дорогие безделушки, а Вэйн смотрит с укором: они даже не целовались, так подержались за ручку сплетен в прессе ради, и разбежались по разным койкам. Кошке ли не знать. Она лучше любого папарацци, лучше их всех. Она умеет следить за парнями, умеет видеть сквозь занавески и подмечать отсутствие чужого запаха на вэйновском воротнике. В этом Эл профи и даст форы любому.              Возвращаясь в настоящее, она дважды стучит по экрану большим пальцем, запуская камеру, проводит указательным (резким легким росчерком) снизу вверх, переключаясь на фронталку, и «включает» губы уточкой. 345 сэлфи. Красивое число, остальные фото нужно сохранить в другую папку. Глупости, конечно, ведь любое количество можно скопировать или удалить позже. И снова будет 345. Или 123. Или 666.              Не спится. Душно. Жарко. Вэйна нигде нет. Холодный пот пропитал майку подмышками и на спине. Она вернулась со сгарища пять часов назад, гонимая тревогой. Уже другой, менее сдержанный таксист вез ее обратно — в пригород, где стоит Дом. Он трещал без умолку, пытался по-мальчишески неуклюже заигрывать, и в конце маршрута Эл влепила ему со злорадным отчаянием одну звезду за поездку. Но на отзыв ее не хватило — в сознании все вытеснил Вэйн. И теперь воровка спускалась, меряя шаги звуками, а не сантиметрами, вниз по ступеням подпольного санитарного центра. Туда можно было спуститься на лифтах (Вэйн озаботился тем, чтобы в лазарет можно было спуститься из любого крыла), но Кошка выбрала длинный и единственный путь через подвал.              Но… было пусто.              Мыш затаился, и не здесь. Где-то далеко его терзают. Возможно, распинают на косах Пугала. Возможно, отрывают куски мяса зубами Крока. Или Загадочник подвесил вверх тормашками к потолку в стеклянной колбе с кислотой. Вверх тормашками! Как настоящую летучую мышь.              Она быстро возвращается в постель, встает, меряет пол звуками шагов. Натягивает кожаные легинсы и косуху, заплетает отросшие волосы в косу и идет тусить. Там зайти в бар с неоновой вывеской, там краем уха отхватить пару шепотков, так показать сиськи… То есть, сделать вид. И в конечном итоге на руках сорвиголовы примерный план маршрута Мыша. У нее не такая суровая логика, как у него, выискивать зацепки с такой дотошностью она не умеет. Нет, анализировать данные приходится и воровкам, без этого и ремесло не ремесло. Но сложить из разрозненных горячечных обрывков более-менее цельную картину… Это надо постараться. Благо, с мотивацией все в порядке. Если б можно было обратиться к Альфреду… Но дворецкий пропал вместе с хозяином. И что делать в такой ситуации, Эл в душе понятия не имела.              Она осталась одна в поместье, в городе, вообще. И это была отнюдь не долгожданная свобода. Паника выжигала нутро подобно язве. Кошка не хотела болеть ничем подобным. Поэтому продолжила поиски — все равно не спалось.              С рассветом в этом городе преступность не засыпала и не думала таиться. В Чертовой Духовке было всегда неспокойно. Но и деловой квартал не отличался особой безопасностью. В конце концов, аллея Преступлений, где пострадали родителя тогда еще маленького Брюсси, находилась в самом центре. Сейчас та часть города бесповоротно отошла Аркхэму. Но все же. В мозгу шелохнулась призрачная тень осознания.              То, что говорил Сладкий Вилл, то, что она услышала от Джо, то, какими сплетнями обменивались бездомные в вонючей подворотне клуба, то, что, в конце концов, сообщил ей лично на ухо за щедрые чаевые бармен, пока воровка осматривала скучающим взглядом нутро неонового ада… Аркхэм. Вся эта бессмысленная тарабарщина обреталась в конкретной точке на карте. Речь шла не столько о больнице, сколько обо все районе. А он довольно обширный.              Резко захотелось бросить все в Чертову Духовку и рвануть куда-то в Ливерпуль. Или Конго. Или Монако. Но во всех этих городах Вэйна точно не будет. Ее сладенький мальчик-красавчик с прилизанной прической и фактурно выбритыми щеками никогда не очутится там прямо из той горячей точки, в которую, вероятно, успел угодить.              Он отдан Готэму навеки.              И живым, и мертвым.              Вклеен в хронику, как листок дуба в гербарий. Здесь все пропитано Вэйном. На каждой улочке по логотипу, в марках авто, в панелях управления телефонными линиями, на кранах в туалетах кафе. На витринах и под ногами. Даже крышки люка и зажигалки… Рука магната дотянулась до всего.              Мог ли он в одночасье бросить всех тех, кто кормит и убивает его семейство вот уже на протяжении… дохрена веков? О, да, род Брюсси насчитывает не один десяток поколений и тянется корнями к… Ох, кажется, Кошка видела картину в холле, где был изображен рыцарь в доспехах, при сабле и со стягом. Гордый и надменный. Он следил, задрав нос и опустив глаза, за каждым тихим шагом, что Эл роняла в утробу ковра. Возможно, этот гордый юнец играл в лошадки на этом самом паласе. Внезапно стало очень неуютно, а пол превратился в болото, затягивая ноги и заставляя цепляться за все на свете, лишь бы не упасть. Она тогда, помнится, прямо озябла и обхватила себя руками, а к утру портрет исчез. Вэйн не знал, что стоило бы сменить ковер. Но Эл не стала его просить. Она вообще сделала вид, что не заметила исчезновения славного предка Брюса из коридора.              Странно, что не удалось заметить ни одной картины с волосатым троглодитом в шкуре леопарда, с дубинкой и фиговым листочком. Вот это было бы поистине богатство истории!              Эл прыснула в кулак, съезжая с покатой крыши. Что? Черт. Кошка и не заметила, как оказалась во дворе заброшенной церквушки, где когда-то «потерялся» Найтвинг. Где ее малыш-названный-братец сейчас? От него вестей тоже не было довольно давно. Все и началось с этого промозглого местечка. Сначала старина Эдди похитил бэтменовского сообщника, потом ему пришлось спасаться бегством от гнева взбесившегося папы-мыша, а уже совсем потом эта двоица решила совершить рейд на бывшее логово мистера Загадки, и бесследно исчезла.              Они даже Альфреду не всегда докладывали, в какую передрягу угодили. Ей бы отчитываться о провале операции точно никто не стал. «Кошечка, выручай» — это не про летучий отряд.              Грейсон еще иногда упоминал про их заварухи. Но Брюс предпочитал отмалчиваться. Он думал, что таким образом спасает ее… Во всяком случае, так твердил дворецкий. Но Эл решила, и молча придерживалась этого мнения, что Вэйн просто опасается ее и доверять ей свои тайны. Кто она такая, чтобы держать перед ней отчет? Воровка из неблагополучного района? Расходный материал в случае чего?              Говорят, он оберегает Эл? Кто станет оберегать человека, предназначенного послужить приманкой в случае отхода? А не посвящает Бэтс ее в свои планы опасаясь утечки. Это и так ясно.              Соленая капля скатилась по подбородку и разлетелась осколками церковного витража на плече.              Кошка прикусила губу от натуги ли, от переживаний ли, но вот только протиснуться сквозь этот лаз было тяжело даже ей. Зазор примерно шириной с ладонь. Что ж, форму от сытой жизни еще не потеряла на всем готовеньком, и то хорошо. Она утерла тыльной стороной ладони кровь. Создавалось впечатление, что маленький хищник только что пообедал каким-нибудь зазевавшимся ночным тапиром. Эл выдавила усталую улыбку своему отражению в надтреснутом стекле. Какой урод поставил сюда его? Хорошо, что стекло было витражным, и она успела заметить тусклые коралловые ромбы прежде, чем врезаться в него. Неспроста оно тут, подумалось девушке. Эл тихо выругалась себе под нос, огибая препятствие. И едва не сокрушила следующий стос стеклышек поменьше рукой.              — Да что ж такое? — не удержалась она, но тут же прикусила язык побольнее. Это все нервы. В другой ситуации воровка вела бы себя благоразумнее, сдержаннее. А здесь вот сорвалась… По телу пробежал нервный озноб, лишнее подтверждение этих нехитрых, в общем-то, умозаключений.              Если Готэм бушевал открытым морем крови и смога, то Аркхэ, технически будучи его частью, можно сказать даже, что самой знаменитой, являлся Сциллой. Или Харибдой. Или тем, что находилось между тем и этим.              На брусчатку до сих пор падали неоновые блики былой роскоши. Они раскрашивали детскими штришками серость камня и медь труб. Головокружительное сочетание, пьянящее душу несостоявшегося фотографа. Кошка отфыркнула налипшие на лицо волосы. Надо же, снова вспотела. Яркая оранжевая майка с наполовину кружевными бретелями тем не менее напоминала робу аркхэмского заключенного все сильнее, пусть и была спрятана под чернотой куртки. Девушка закуталась поплотнее в отогнутый воротник.              Улицу накрыла церковным колоколом голодная тишина. Кошке казалось, что она провалилась в утробу морского чудища и даже не заметила этого. Она явно пролезла сквозь случайный зазор в мир враждебный и опасный, мир, где ее не ждали. Мир считай загробный. Ведь здесь, в квартире под сеткой из нержавейки, лежало похороненное ее прошлое, лазейки в которое не будет. У нее все еще были ключи от той квартиры, да вряд ли есть смысл туда соваться. Скорее всего, жилище уже оккупировали анархисты.              Но Кошка не смогла побороть соблазна прогуляться по крышам, как ни тянул немой протест из нее нутро. Тем более, она все равно не знала, куда идти. Там остались милые сердцу вещички, и Эл в конце концов рискнула. Благо, квартирка находилась на втором и последнем этаже примыкающего к суду здания, и в потолке имелись окна-пирамиды со срезанными вершинами. Сквозь них, пусть и очень искаженно, можно было ознакомиться с нутром некогда родных стен. Ели их ничем не закрыли и если дом еще стоит — Кошка сомневалась в обоих вариантах с одинаковой долей иронии и скептицизма.              — …сучка… эта сучка… — воспаленное бормотание донеслось до чутких кошачьих ушек задолго до того, как она решилась спуститься. Оно доносилось вполне громко, только совсем неразборчиво, и Эл никак не могла взять в толк — откуда же? Она явственно слышала, но не видела источник звука. Жаль, вундерваффля с очками кошачьего зрения больше не работала, приходилось всецело полагаться на собственные инстинкты и рефлексы.              — да где же?.. — вновь неразборчиво, с придыханием.              Дрочит он там, что ли?              Внезапная мысль отрезвила хихикнувшую Эл. А ведь правда, это место кишит психами, пусть никого из них и не видно. Это до поры до времени. Где-то же они все обитают, да? Этот чувак, ну, тот, которого она не видит, а вот он ее — не факт, вполне может предается здесь любовным утехам. И хорошо, если сам с собой. А если там кто-то… не вполне живой? Или не вполне… Она не стала додумывать эту мысль, ограничившись тем, что и насилие над людьми вполне жестокая штука.              Готэм с безразличной справедливостью смотрел на нее через струпья окон. Мутные и потрескавшиеся от жара, многие, они напоминали преступнице о худшей ее части. Хотелось убраться как можно скорее в тепленький и чистый пентхаус. Квартиру. Поместье. Да куда угодно. Ведь, вполне возможно, воровка ошиблась, и никакой Бэтмен здесь не валяется бездыханной кучей мусора. Тоже мне, синдром спасателя.              Кошка выругалась сквозь зубы. Нет, он здесь. Он определенно здесь. И в этом стоило убедиться. И, черт, его определенно нужно спасать. Кто бы еще спас ее?              Что-то хрустнуло под ногами. Прямо из стены отвалилась засохшей жвачкой тень. Она была все еще тягучей и вяло отлипала от бетона, но уже обрела вполне самостоятельные четкие, даже угловатые, контуры, резко переходящие в контраст фонарного освещения.              Здесь есть свет?              Минуточку, разве не должны были обесточить это неоновое пятно позора, ставящее под серьезную угрозу мрачную и жестокую репутацию Готэма еще тогда, как только все закончилось? Еду для заключенных сюда все еще поставляют (скидывают с вертолета жестянки раз в месяц, насколько Кошка поняла из обрывочных возмущений своего богатенького мальчика). Но официально проект закрыт благодаря успешной кампании при поддержке Индастриз. В политику Брюс так и не пошел, прислушавшись к голосу разума, то есть ее увещеваниям. Но занялся этим сам — вплотную. И вот к чему это привело.              Тем временем Тень, набитая какими-то жесткими тяжелыми штуковинами, двинулась под стеночкой, то и дело опираясь ладонью о бетон.              Риддлер. Эл видела его всего пару раз — не шибко хотела сталкиваться с этим прохиндеем, даже будучи однозначно определенной преступной ориентации. Слишком скользким очкарик этот был. А еще очень хилым, пусть и пытался компенсировать недостаток физической силы при помощи всяких умных штук. Но на поддержание робототехники нужны финансы, а после того, как Эл обчистила Загадочника, словно липку… у-у-у-у, особо не повоюешь. И, вот ведь, нашел способ добыть явно необходимые для него материалы.              Хищник на крыше двинулся следом за странно ползущим по тротуару насекомым. Словно черная саранча перебирал Нигма лапками, волоча непосильную ношу. Так тебе и надо, снов, подумалось кошке. Только когда он пугливо, преодолевая себя во всех возможных смыслах, перебежал через короткий переулочек, на блеклом свету фонаря мелькнул привычным зеленым цветом костюм. Риддлер тут же тяжко завалился на бок, и ей пришлось «два часа» ждать, ругая недотепу на чем свет стоит, пока тот подобрал свой баул, запихнув в него выпавший скарб, и тяжко двинулся по одному ему ведомому маршруту.              Вонь, как и недавнее бормотание, Кошка услышала загодя. Здесь не было нужды ждать, пока противник покажется на свет.              — Крок, — холодея прошептала она, тут же зажав рот перчаткой. — Господи милостивый… Боже правый. Этого не хватало. Если уж я учуяла этого недокрокодила, то он и подавно понял, что давно здесь не один.              Ее едва не стошнило: от животного ужаса, переполнившего желудок внезапным спазмом; от запаха разлагающейся плоти — а в рационе злодей явно себя не ограничивал. Ясно, куда пропали все заключенные.              Ну, положим, не все. Риддлер пока еще жив. Но очень скоро либо уберется отсюда, либо отправится в бездонный желудок ящера. Третьего не дано, у них тут явно какое-то соглашение. Пакт о взаимном ненападении, пока один полезен другому. Только вот — чем?              Кошка мысленно застонала, прячась в глубину сточного коллектора. Сырой бетонный мешок, похожий на прямую кишку, где она и оказалась благодаря незадачливому миллиардеру. Брюс, сволочь ты такая, если тебя уже сожрали, я точно не выберусь, мысленно отчеканила она. Балетка (времени переобуваться горе-воровка не нашла) хлюпнула в луже чего-то вязкого и темного. Кошка не смогла бы в темноте определить, что это было. Но и при свете ярчайшего дня не стала бы опускать взгляд, чтобы проверить, в чьих останках она стоит. Ну, или просто в грязи.              Нигма возился с каким-то механизмом в углу заброшенного резервуара. Его движения были медленными и вялыми, руки дергались, будто ботва под током. Было видно, как человек устал. И как он спешит. Ему явно претило соседство с неотесанным людоедом. И, скорее всего, зеленого человечка напрягало сильнее первое, чем второе. Кошка снова поморщилась, борясь с панической дурнотой, накатывающей все сильнее. В любую минуту мог объявиться истинный владелец жилплощади. А Бэтса все не видно…              Она оглядела комнату скорее для проформы. Здесь, конечно, было светлее, чем на улице. И, хвала богам, в ее временном убежище. Все же рассмотреть все детали планировки, так сказать, было невозможно.              Кошка уже собиралась выбираться тем же путем, которым пришла. Но тут ее новый враг — звук — донесся откуда-то из-за спины. Хитросплетение тоннелей не позволяло определить, откуда конкретно тот доносился, но лязгающий топот заставил девушку замереть, вжавшись в холодный бетон. Кому могли принадлежать эти размеренные тяжелые шаги, вариантов не оставалось. Крок.              Хозяин возвращался в логово. И, пожалуйста, ну блин, ну пожалуйста, пусть это будет не та дорога, что выбрала она. Кошка этого не переживет. Сто процентов. В прямом смысле.              «Пронесло. На этот раз», — было единственным, что позволило пережить то мгновение, когда человек-крокодил вынырнул из соседнего коллектора, волоча за собой громоздкое сооружение на подобие маленькой электрической вышки.              — У? — в этом звуке рычания было больше, чем в реве бэт-пода.              Отреагировав на это короткое приветствие, Нигма махнул рукой в противоположную от себя сторону.              — Скоро все будет, — словно оправдываясь, подытожил он свои махинации над чем-то, что Кошка никак не могла рассмотреть за его спиной. Какая-то микроплата… Что-то такое. Но Кошку поразило не это, а то, каким тоном Загадочник отвечал… эм, коллеге? Тиммейту. Спрятав обычное раздражение, возникающее в беседе с «недалекими обезьянами в форме», Нигма едва ли не пресмыкался. Иронично, учитывая, кто из них ближе к рептилиям.              Раздраженный рык был ему ответом. Нигма содрогнулся и отвернулся к своей разработке. Так-так-так. Вот это уже интересно. Риддлер — раб?              Кошка хихикнула бы, если б не боялась, что и одного запаха будет достаточно, чтобы засранец ее засек.              Ей пришлось простоять в неудобной позе на скользком от давайте-не-думать-чего полу не шевелясь около двух часов, если не больше. Все мышцы затекли, спина ныла, как девчонка на новогоднем ярмарке. Было хреново. Она уже несколько раз порывалась хотя бы сесть (привет, цистит, а может что похуже). Но именно в этот момент Крок как назло проходил мимо, и холода ужаса хватало, чтобы застыть как раз на следующие пятнадцать минут косплея манекен очень испуганной воровки. Что ж, она и правда походила сейчас больше на манекен, чем на живого человека. Вероятно, ее губы уже посинели от холода, а восковая кожа побелела. Не говоря уже о том, что суставы перестали сгибаться еще добрых полчаса назад.              Эл была уже согласна на что угодно. Сожрут — так сожрут. Подавятся. Находиться в этом кошмаре было все меньше и меньше сил. Она тупо пялилась, как в телевизор, на происходящее. Не уверенная, что успеет сбежать в случае чего, просто лишь бы отвлечься. Что убежать не выйдет, она поняла скоро: Крок болезненно реагировал на малейший шум. Он едва не отхватил часть Нигмы, когда тот слишком сильно лязгнул молоточков по металлической вышке. Что скорости ей не хватит, Эл тоже понимала с покорным обречением. Но хуже всего было то, что тоннель представлял из себя сраный лабиринт, а спустя столько времени и потрясений, Кошка не была уверена, что вспомнит правильную дорогу.              Нигма, судя по всему, был близок к такому же состоянию. Она заметила, что преступник ничего не пил и не ел все это время. Интересно, на какой диете его держит Крок? Пожалуй, знать воровка не хочет. Обычно такие вопросы оборачиваются тем, что ты становишься частью ответа. Давайте тогда так: как спастись из этой передряги?              Отвлекшись на невеселую эту думу, Эл не сразу заметила, что дислокация в комнате временно поменялась. Крок снова вышел, а потом принес какую-то приблуду. Отвлек ее только недовольный возглас Нигмы:              — Я просил принести «зубочистки», а не эту дрянь. — Он морщился как в старые добрые, и теперь уже Крок виновато опустил морду. Да что за черт происходит между этими молодчиками?              Пожалуй от ответа на этот вопрос, Эл бы не отказалась. Ее глаза шокировано округлились, когда она увидела, с чем крокодил вернулся к «мастерскую».              Зубочистками (и она правда поняла, почему Нигма их так назвал) оказались шоковые палки Грейсона.              — Мамочки, — мысленно взвыла Кошка. На огромной зеленой подушке лапы черные, тускло отсвечивающие синим зарядом палки, казались просто щепками. — А где же тогда братишка? И Бэтс.