Обаятельный инфантилизм

При себе Никки имела довольно обыденную, но весьма интересную привычку: она всегда, с головой погружаясь в работу, забывала обо всём, кроме одного-единственного локона своих волос, неприятно щекочущего лоб, отчего в её комнате постоянно был бардак. Листы бумаги, ручки, скрепки были беспорядочно раскиданы по столу, в углу которого, кстати, красовалось круглое бледно-коричневое пятно от кофе: Никки, ленясь его протереть, каждый раз ставила новую кружку на то же место (видимо, чтобы глаза не мозолило); и только подклеенный в правом уголке скотчем ноутбук был чист от пыли. Джонсон, впрочем, этот «творческий беспорядок» (как она его называла), совсем не беспокоил. Она без труда могла найти нужную страницу, что, подобно иголке в стоге сена, затаилась в куче бумаг, да и ручки со скрепками порой складывала обратно в стакан. Начало дня было не особо примечательным: Никки разобрала хлам в ещё одной комнате, уделила немного времени своей работе, после чего проверила почту на наличие новых писем от коллег. Кстати о последних: никто, кроме Джеффри Неизвестного (будем называть его так, потому что фамилию Никки благополучно забыла), не знал настоящего пола Джонсон. Та представлялась «Николасом», но не из-за «гендерной дребедени» (как она это любила называть), а во избежание таких дискуссий, как: «Каким образом, интересно, эта женщина оказалась среди нас?», «Женщина не может преуспевать в науке», «Место женщины на кухне» и прочих. Да и некую анонимность Никки сохранить хотела, дабы общаться с коллегами исключительно по делу, оттого на уговоры «вступить уже наконец в их чат» упрямо не поддавалась. Поначалу её план действительно работал: никто из коллег не лез не в своё дело, а на электронную почту приходили письма только делового характера. Но недавно всё пошло под откос: тот самый неугомонный Джеффри, о котором речь шла выше, то и дело звал Никки гулять, говоря, что та должна уже снять свою анонимность и от души повеселиться с коллегами, на что та, конечно, всегда отказывалась, однако парня это не останавливало, и в какой-то день Джонсон, задолбавшись терпеть этого прилипалу, угрюмо сказала: «Ладно, только если ты от меня наконец отстанешь». Разумеется, при условии, что они с Джеффри будут одни. Что интересно, в самом начале их знакомства (приблизительно в старших классах школы) Никки сама проявляла инициативу в общении и искренне желала узнать о Джеффри больше, ведь он значительную часть времени просиживал в библиотеке и увлекался ботаникой; однако, поняв вскоре, что тот оказался самым обыкновенным улыбчивым болтуном, девушка остыла к нему. Джеффри, похоже, это никак не волновало, поэтому они продолжили общаться и в университете, и после него. Джеффри Неизвестный, кстати, совершенно не умел формулировать и грамотно излагать свою мысль (и дело было даже не в словах-паразитах по типу: «ну», «короче», «типа», «это самое»), что раздражало не только Никки, но и всех остальных в группе. Его бы уже давным-давно уволили, пожаловавшись разок начальству, если бы не тот факт, что один-единственный Джеффри на практике был лучше всех (видимо, его недостаток в речи компенсировался достоинством в деле). Поэтому все молча терпели и пытались вычленить из неясных и спутанных фраз парня суть. Ещё пару слов о занятости Никки: та научно-исследовательская работа, о которой говорилось выше, была лишь её хобби, тем, чем девушка занималась из интереса; сама же оплачиваемая деятельность была связана с «программированием и информационными технологиями» (как любила упрощать Никки, рассказывая об этом маме). Джонсон была довольно многогранным человеком, имеющим знания по разным наукам, что позволило ей в свои двадцать шесть оказаться на работе, не требующей выхода из дома (то, что нужно для того, кто ненавидит общественные места). Иными словами, собственным положением Никки была полностью довольна. Где-то в полдень к ней зашла миссис Харт, которая приволочила с собой аж две банки домашнего клубничного варенья в качестве гостинцев, и ужаснулась, увидев те стоящие в ряд коробки с вещами на вынос. — Как?! Вы это выбрасывать собрались?! — ахнула она, выпучив глаза и всплеснув руками. — Да. — спокойным, ровным голосом ответила Никки. — Я теперь живу здесь, поэтому могу распоряжаться этим имуществом, как хочу, разве нет? Во всяком случае ненужным барахлом, занимающим лишнее место, уж точно. — Ненужным барахлом?! — переспросила Маргарет, лицо которой сначала побледнело, а потом покраснело от злости. — Да как вы смеете! Эти картины, эти скульптуры, эти маски! Это — не барахло, а часть истории этого дома! — женщина достала из коробки полотно со снегирями и прижала его к груди. — Он же так старался, рисуя это, он же так усердно коллекционировал вещи из Африки! А вы хотите эти даром доставшиеся сокровища выбросить! Неужели ничто из этого у вас никаких чувств не вызывает?! — Дорогая Маргарет, — холодно пробасила Никки, наклонившись над ней, — запомните, пожалуйста, раз и навсегда: у меня ничто здесь никаких чувств не вызывает. Если вы наивно полагаете, что я, слушая ваши рассказы о предыдущем владельце этого дома, захочу оставить весь этот хлам, вы глубоко ошибаетесь. Мне абсолютно наплевать, кем был тот человек. Мне абсолютно наплевать, что значат для вас эти вещи. Они мне мешают, и это факт. Быть может, вы захотите забрать это всё себе, — Джонсон указывает на тяжелые горы безделушек, — но я сомневаюсь, что вы сможете столько унести и пристроить в своём жилище. Так что единственный для вас выход — не путаться у меня под ногами. Миссис Харт хотела было что-то возразить, даже пригрозить, что она выселит девушку за такое отношение, но, в последний момент вспомнив, что никому этот старый дом не нужен, передумала. С выступившими на глазах слезами прикусила нижнюю ярко-алую накрашенную губу и едва заметно, смиренно кивнула. — Вы правы, — прошептала Маргарет, — простите, я не должна была… Вы, безусловно, можете делать с этим всё, что пожелаете. Впервые за долгое время на лице Никки появилась улыбка. Никак нет, не дружелюбная, не приветливая и не сочувствующая: самая что ни на есть злорадная, чуть обнажающая передние зубы. Холодный, недобрый блеск в зелёных глазах воистину напугал Маргарет: та застыла и почувствовала, как её лоб покрывается испариной. — Что ж, — возвращает женщину в реальность Джонсон, отойдя на пару шагов и сомкнув ладони, — может, пройдём в гостиную и выпьем чаю с вареньем? — непривычная девушке гостеприимность наводила ещё больше страха, но миссис Харт не отступила. — Да-да, конечно, пошлите. — торопливо кивнула та и направилась в дом. — Что насчёт коробок, вы знаете, я всё-таки одну заберу… Со снегирями и статуэтками. — Как вам угодно.

***

После долгого, нудного и утомительного перелёта, в течение которого Ро неугомонно ёрзала и ворочалась, пытаясь себя чем-нибудь занять (дневником и журналами, например), свежий ветерок казался Божьим даром. Девочка с превеликим наслаждением делала глубокие вдохи, размахивая руками, мать тоже захотела немного передохнуть, оставив чемоданы около пустующей скамейки в парке, прохаживаясь по выложенной плиткой дорожке. Рурука лепетала о чём-то незначительном, обращаясь не то к матери, не то к самой себе, навёрстывала круги вокруг коктейль-бара, как бы невзначай заглядывая в задорное, зазывающее меню, в графу «прохладительные напитки». Ванильный молочный коктейль, должно быть, очень вкусный, или нет, клубничный? А может, шоколадный? Есть ещё манговый, но Ро никогда не пробовала ни манго, ни что-либо, связанное с ним… Девочка хочет предложить маме купить по стаканчику, как вдруг та хватается за чемоданы и говорит, что им уже пора. Разочарованный вздох срывается с уст Руруки, и та послушно следует за матерью, надеясь, что по дороге они заглянут в какое-нибудь кафе. Они садятся в разгорячённое солнцем такси, внутри которого невыносимо душно, и мать торопливо достаёт купюру, называя адрес. Ро не забывает пристегнуться, но через несколько минут уже об этом жалеет: ремень неприятно давил на живот, а вперемешку с духотой это вызывало тошноту. Девочка приоткрывает окно и часто дышит. — Мамочка, меня тошнит. — шёпотом проговорила Рурука, чьё лицо исказилось в гримасе, отражающей истинный дискомфорт. — То живот болит, то тошнит! — недовольно буркнула мать в ответ. — Сиди уже спокойно и терпи! У меня вообще голова болит, но я ничего об этом не говорю! Ро болезненно мычит и вздыхает, прикусывая нижнюю губу. Что ж, дорога предстоит долгая. К счастью, для Руруки всё тошнотой и болью в животе обошлось. Когда они приехали, девочка выбежала из машины самой первой, размахивая ручками и шумно постукивая каблучками туфель по асфальту. Распрощавшись с водителем, мать повела Ро дальше. Перед ними вырос небольшой одинокий домик, над нелепостью которого Рурука бы непременно посмеялась, если бы не осознала, что это — их новое жилище. «Какой ужас!» — мысленно закричала она, разглядывая покоцанные доски светло-палевого цвета и угрюмо-серую крышу. — «Какой ужас!» — повторила полушёпотом Рурука, наотрез отказываясь верить своим глазам. Мать, казалось, тоже была в замешательстве (но гораздо меньше, чем её дочь). Нерешительным, медленным и робким шагом они последовали к входной двери и осторожно коснулись расхлябанной кнопки звонка. Последовал громкий топот, после чего показался какой-то старый беззубый дяденька (как его нарекла в мыслях Ро), от которого несло то ли табаком, то ли потом, то ли старческим запахом. Мать ничуть не удивилась и любезно поприветствовала его на английском. Дальнейшую их болтовню Рурука разобрать не могла, не очень хорошо слушая учителя по английскому языку в школе, а потому лишь догадывалась, о чём они могли говорить. «У вас прелестная шляпа», — почему-то сказал дяденька, хотя шляпы никакой не было, — «у моей семьи была такая же. Пройдёмте, покажу». Он любезно показывал им кухню, спальню и ванную, и до Руруки наконец дошёл примерный смысл его слов. Экскурсия продлилась не очень долго: вскоре и мать, и мужчина зачем-то закивали друг другу, бормоча что-то, после чего обменялись какими-то контактными данными (не номерами телефонов, но чем-то очень похожим, как подумала Ро). Напоследок проводив странноватого улыбчивого дяденьку взглядом, Рурука обессиленно плюхнулась на диван. — С вещами разберёмся ближе к вечеру, — проговорила мать, вытирая пот со лба, — ты, кстати, понимала, о чём мы говорили? Девочка оживлённо дёрнулась, поняв, что к ней обращаются, и отрицательно покачала головой. — Так дело не пойдёт, Ро, — на удивление спокойным тоном продолжала мама, — мы теперь будем здесь жить, и ты обязана выучить английский язык. Пока на дворе лето, займись этим самостоятельно, чтобы не считать ворон в школе. Рурука послушно кивнула, втайне радуясь даже такому короткому диалогу. — Ты чем вообще, кстати, в своей школе занималась? — голос стал уже строже. — У вас же преподавали английский, почему ты так плохо его понимаешь? — Ну, я не думала… — Думала ты или нет, учиться должна была хорошо. Это — твоя обязанность. Девочка тихо согласилась и потупила глаза. — Так или иначе, у меня нет времени тебя контролировать и заставлять учиться. Так что возьми на себя ответственность. Ты уже большая, можешь хоть что-то соображать. — последнее Рурука пожелала счесть за комплимент. После этого они разошлись по своим делам и больше за день не разговаривали. Ро решила погулять около дома и исследовать округ, а мать с головой окунулась в будущую работу. На пути девочке попался местный продуктовый магазинчик, в котором, согласно вывескам, можно было найти не только продовольствие, но и такие интригующие вещи, как: игрушки «для мальчиков и девочек всех возрастов», платья и платки (какой-то особо креативный маркетолог решил блеснуть знаниями и задействовал игру слов), игровые автоматы, где можно было выиграть плюшевого зверька (всего лишь!) за тринадцать центов, и многое другое. Наивная Рурука, понятное дело, клюнула на яркие заманчивые плакаты и заглянула в магазин. Внутри всё оказалось плачевнее, чем снаружи. Кажется, ремонт здесь в последний раз делали лет пять назад: плитка на полу потрескалась, а квадратные флуоресцентные лампы, расположенные по всему помещению, кое-где не горели. Ро прошлась вдоль стеллажей с едой и двинулась к отделу сладостей. Разноцветные пастилки, упакованные в яркие фантики конфеты, розоватый зефир, подсохшие печенья в картонных коробочках тотчас очаровали девочку, как вдруг она вспомнила, что у неё совершенно нет денег. Ни йены, ни цента. С величайшей тоской Рурука осмотрела прилавки, с которых на неё взирали с немым вопросом длинноволосые куклы, распахнувшие свои большие глаза; и поплелась прочь, обдумывая состояние своего кошелька. «Мама, помнится, как-то говорила мне», — в мыслях бормотала Ро, — «что с деньгами у нас не очень ладится. Так что просить у неё денег я не смею. Но, может, мне заработать самой?» — Рурука помнит, как её одноклассницы устраивались на различные подработки во время лета, дабы накопить желаемую сумму, необходимую для покупки какой-нибудь красивой сумочки, а потом хвастались этим, разбалтывая всё друг дружке. Ро, конечно, ничего особенного делать не умела, однако мысль о подработке ей пришлась по душе. Мало того, что она самостоятельно заработает карманные деньги, так ещё и мама, наверное, её за это похвалит! Вернувшись домой, девочка сразу же заняла мамин компьютер, пока та стояла на кухне и разговаривала с кем-то по телефону. Разносчики газет, грузчики, рекламщики — всё не то! Руруке хотелось чего-то более спокойного, мирного, приземлённого, желательно, чтобы было меньше взаимодействий с людьми и местностью. Скажем, уборка в доме или хотя бы чистка стёкол автомобиля. Но ничего из перечисленного, что соответствовало желаниям девочки, не находилось. Либо было слишком много требований, либо место подработки находилось у черта на куличках. Однако откладывать такую блестящую, как ей казалось, идею Рурука была не намерена, продолжая поиски день ото дня и понемногу знакомясь с базой английского языка.

***

Никки, как уже было многократно упомянуто ранее, ненавидела общество и терпеть не могла места с большим скоплением людей. С этим всё ясно. Но было также упомянуто то, что один человек всё же сумел завоевать её расположение и заручился у неё поддержкой, восхищением, даже искренней любовью, заботой. Кто же он? Возлюбленный? Будущий муж? Друг со школы? Нет, нет, нет и ещё раз нет! Ответ был куда проще: сестра. Сестра, которая обогнала её лишь на незначительные пару минут, никак не отобразившихся на ней и её характере. Старшая сестра, которая вела себя отнюдь не как старшая: не защищала, а, наоборот, стремилась быть защищённой, не указывала, а, наоборот, чаще всего эти указания и слушала. Для Никки забота о сестре не была непосильной ношей, скорее приносила радость и обнадёживала. Она дорожила своей сестрой, хотя гораздо чаще называла её просто «сестрёнкой». Никки не могла назвать какой-либо конкретной причины, почему она так тепло и родственно её любит, она просто любила. Без всего, без задней мысли, без корысти. К сожалению, в детстве им пришлось расстаться. Родители развелись, и две девочки оказались на далёких друг от друга частях планеты: мать с Никки осталась в Америке, штате Массачусетс, а отец с другой дочерью счёл нужным передвинуться в Японию. Выгода этого решения так и осталась для Никки загадкой: зачем было улетать в другую страну, на другую часть света, если можно было ограничиться переездом в другой штат, если не город (раз он так хотел позабыть свою жену)? Быть может, внезапная тяга к Японии была обусловлена проведённым там отпуском во время очередного знойного лета — полагала Никки, припоминая, как в свои семь лет ей посчастливилось повидать страну восходящего солнца (или как там её напыщенно называли?) со всей своей семьёй. Быть может, её отцу так понравились живописные виды, что тогда, одиннадцать лет назад, после развода, он решил двинуться именно туда? Кто знает. Во всяком случае его ярые убеждения о том, что он нашёл там хорошую работу, совсем не вызывали доверия. Так или иначе недавно от сестры пришла хорошая весточка (следовало бы, кстати, уже назвать её трепетное имя — Рикки): та возвращалась обратно в Америку насовсем. Конечно, Никки неслыханно обрадовалась, пообещав, что они с матерью встретят её весьма радушно, и пусть о деньгах не волнуется. Переезд её несколько затянулся, но вот недавно, эдак неделю-две назад, Рикки пообещала приехать к сестре и навестить её, сказав, что она уже обосновалась на новом месте и даже нашла работу. Никки, разумеется, её тогда поддержала, но почему-то сестра всё никак не приезжала. «Обстоятельства на работе, может быть?» — думала Никки за чаепитием с миссис Харт, решив всё-таки напомнить родственнице о визите, когда надоедливая женщина уйдёт. «Извиняюсь, превелико извиняюсь за то, что до сих пор не приехала!» — написала Рикки в ответ на короткое сообщение. — «У меня возникли некоторые трудности с распределением времени и финансов, но сейчас, разобравшись с ними, я всё-таки готова тебя навестить! Напомни свой адрес ещё раз, пожалуйста». Никки ласково улыбнулась, дивясь вежливости и извинениям сестрёнки. «Всё в порядке, милочка, я совершенно на тебя не сержусь. Расходы на транспорт я оплачу сама». — коротко написала девушка и прикрепила адрес. «Это вовсе не обязательно! Правда, Никки, тебе совсем не нужно об этом беспокоиться! Я могу оплатить всё сама!» — в этих немногословных строках отчётливо читалась озабоченность и паника. «Как твоя сестра, я обязана это сделать. Не противься». «Как твоя старшая сестра, я обязана взять на себя все расходы. До встречи!». Да уж, упорности Рикки не занимать. Никки, однако, решила не спорить, подумав, что просто всучит той деньги при встрече или на крайний случай подложит в карман или сумку, когда сестра потеряет бдительность и на что-нибудь отвлечётся. Таким образом, весь последующий день девушка провела в размышлениях о визите. С Рикки они общались совсем не много с тех пор, как родители развелись: ограничивались короткими письмами на электронных почтах. Да, сестра знала о «странном бзике» Никки, но не смела её как-либо менять, подмечая иногда только, что «ты ведёшь себя прямо как старый дед». Почему именно «дед», Никки так и не могла понять. Наконец долгожданный день наступил. Рикки сообщила, что она садится на поезд, и Никки начала готовиться к её приезду. Дорога не должна быть долгой. Зная это, новая хозяйка торопливо приводила в порядок свой дом, что довольно удивляло, если бы не одно «но», на корню подрывающее все удивления. Что для нас полный порядок, то для Никки что-то неведомое, недостижимое, какое-то даже безумное; что для нас же уборка на «и так сойдёт», то для Никки чистота и порядок. Теперь читатель, наверное, понял, что я хочу донести: девушка лишь протёрла кое-где пыль, задвинула стулья на кухне и навела марафет, надев, между прочим, самую свою лучшую (почти не изношенную!) рубашку в клетку и причесав волосы. И всё, уже солидно! Но нельзя было её в том винить, зная, как она вечно занята, что не замечает ни пыли, ни бардака. Меж тем раздался звонок в дверь. Никки тотчас открыла. Перед ней стояла робко переминающаяся с ноги на ногу девушка, что была примерно на голову (может, чуть меньше) ниже её, блондинка, чьи волосы кое-где неряшливо выбивались из причёски — низкого пышного хвоста; которая, смущённо улыбаясь, глядела на свою сестру. Безусловно, это была Рикки, но как она изменилась! Её кожа стала мертвенно бледной, под глазами, несомненно, виднелись тёмные круги, ещё хуже, чем у самой Никки (подобное у неё было не столь частым явлением), на нижней из полуоткрытых губ, если присмотреться, можно было увидеть три отчётливые кровавые ранки. Рикки потом пожимала плечами, говоря, что не знает, как они появляются: как-то сами собой, но Никки подобный ответ не устраивал. Впрочем, были и чарующие, действительно прекрасные черты в этой девушке. У неё были такие же глубокие, проницательные зелёные глаза, длинные мягкие ресницы, иногда розоватые щёчки, причудливый прямой носик и чудесные, если не брать в расчёт увечья, персиковые губы. Брови же и вовсе задерживали внимание Никки на себе: у большинства женщин они были чёткими (за счёт карандаша, конечно), ровными, донельзя тонкими (наверняка выщипанными), в то время как у Рикки — редкими, заходящими за невидимый контур, как будто взъерошенные кем-то, как и её странноватая, но в чём-то милая причёска. Стоит ли говорить, что прежде всего сёстры обнялись? Никки крепко прижала ту к своему сердцу, лелея и лаская её, гладя по спине, на что Рикки яро ответила взаимностью. «Я так по тебе соскучилась» — тихо прошептала она, сильнее прижимаясь к высокой, вымахавшей сестрице и вдыхая аромат её волос. Никки лишь коснулась своими губами светлой чёлки, оставляя тёплый, лёгкий поцелуй, после чего наконец выпустила девушку из объятий. — Я тоже безумно скучала, Рикки. — её лицо озарила искренняя и широкая улыбка, не появлявшаяся так давно. Сёстры прошли в гостиную, и Никки предложила заварить чай. — Ты, должно быть, устала после дороги. — Если только немного, — неловко улыбнулась Рикки, — но я буду не против чая. Никки направилась к кухне и быстро отыскала надорванную коробку с бумажными пакетиками. Голос Рикки был тёплым, нежным, негромким, с едва слышимой (но всё же слышимой) хрипотцой: кажется, девушка имела пагубную привычку курить. В одном из своих писем она как раз говорила об этом, жалуясь, что несколько месяцев предпринимает попытки бросить, но не может отказаться от сигарет. Никки относилась к тому нейтрально: все не без греха, однако склонялась к тому, что девушке следует переступить через себя и перестать искушаться сигаретным дымом. — Ну, рассказывай, как мама? Как работа? Как новый дом? — начала расспрашивать Рикки, опередив сестру. — Да всё, в общем-то, так же, как я и описывала тебе в последних письмах. Мама нашла себе нового мужа, и они уже провели свой скромный медовый месяц, я работаю отлично и мне солидно платят, а дом… — Никки в который раз провела оценивающим взглядом по нуждающейся в ремонте комнате, собираясь с мыслями. — Сойдёт. Лучше ты про себя расскажи. Ты так мало о себе писала, что я неплохо заинтересовалась вашим положением в Японии. — Вашим?.. — растерянно переспросила Рикки. — Вашим с папой. Вы же вместе туда переехали. — А-а-а… Рикки резко замолчала, похоже, не находя, что сказать. — Кстати, как папа? — продолжает Никки без задней мысли, не подозревая, что её сестра не хочет отвечать на этот вопрос. Между тем чайник вскипает, и девушка разливает его содержимое по сервизным чашкам. Рикки тяжело вздыхает, будто на неё обрушилась непосильная ноша. Некоторое время она колебалась: не знала, говорить ли прямо и честно, но потом всё-таки пришла к выводу, что с сестрой следует быть откровенной. — Спился и умер. Девушка попыталась беспечно улыбнуться, но вперемешку с тоской и печалью в глазах это выглядело уныло и безнадёжно. Никки замерла и едва заметно побледнела. — Ох, Рикки… Оставив чашки, она подошла к траурно склонившей голову сестре и положила руку ей на плечо. — Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить. — Не стоит жалостей. — внезапно дёрнулась та, в чьих глазах вдруг загорелись огни. — Правда, не стоит. — голос её был как никогда решителен, без тени отчаяния или горя. — Я уже всё переварила и приняла. — на мгновение Никки даже показалась, что Рикки совершенно не выглядела той, что в первых рядах бы плакала на похоронах, той, что в течение нескольких месяцев была бы убита горем, не находясь в состоянии встать с постели; однако все эти мысли девушка поспешила отсеять в сторону. Рикки, должно быть, просто была сильным и стойким человеком, способным перенести такую вещь, как смерть собственного отца. — Твоя решительность и смирение достойны похвалы, — наконец произнесла Никки, — надеюсь, сейчас твой отец в лучшем месте. Рикки шумно вдохнула и от досады прикусила губу, но ничего не сказала, а предпочла лишь кивнуть. — Что ж, чай готов. Миссис Харт, женщина, что сдавала этот дом, принесла мне клубничное варенье. Будешь? — разряжает обстановку Никки, возвращаясь обратно на кухню. — Не откажусь. Они сели за круглый стол возле окна и стали неторопливо отпивать чай. — А что насчёт увлечений? — вновь задала вопрос Никки. — Ты, кажется, говорила мне, что пишешь стихи. До сих пор этим занимаешься? — Да, — оживилась задумчивая Рикки, положившая оба локтя на поверхность стола, — я пишу поэмы и стихи. Я даже взяла с собой парочку, думала, может, ты захочешь прочесть… — Показывай. Рикки потянулась к рюкзаку, оставленному как раз рядом, и извлекла оттуда полупрозрачную синюю папку с внушительным количеством листов. — Тут одна поэма и несколько последних стихотворений, — смущённо улыбнулась девушка, перебирая страницы, — я старалась отобрать только самое лучшее и легко читающееся. Надеюсь, тебе понравится… Никки наугад вытянула один листок и принялась за чтение. Срифмованные строки, нежно и мелодично чередующиеся друг с другом, образующие ровные столбцы четверостиший, произвели на неё сильное впечатление. Писала Рикки довольно сносно. Нет, не так, она писала великолепно! Стихотворение называлось «Краски последнего заката», и казалось, что одно только название цепляло и западало в душу, выдёргивая из неё все человеческие чувства. «Краски последнего своего заката Я запомню навсегда. В городе шумит всё, как надо, Блестит в трещинах дороги вода. Небеса, как абрикосовая мякоть, Некогда посмотреть людям, толкаются. Больно ударяют мой израненный локоть, Говорят, что такие только мешаются. Накануне прогулка по рельсам, Попытки в прыжке не споткнуться. А пока лишь закат, огненные полосы, Прямо как раны мои. Жгутся. Отпечаток в виде розовых облаков Я оставлю в памяти, кошку погладив. Прежде чем лечь под вечно тёмный покров, Лечь, со злым обществом не поладив». Никки, понятное дело, нашла в этом стихотворении что-то своё, оттого оно пришлось ей по вкусу (особенно это словосочетание в конце — «злое общество»!). Какое-то время девушка перечитывала творение и размышляла, после чего наконец улыбнулась и сказала: — Это шедеврально. Никакое другое слово я подобрать не могу. Рикки покраснела и смущённо потупила взгляд. — Ой, да не преувеличивай, я не так уж корпела над этим стихотворением… — с неловкой улыбкой отказывается от похвал она, разглядев, какую из бумаг вытащила её сестра. — Корпела или нет, получилось прелестно, — строго подметила Никки, — и тебе, как его автору, следует восхищаться им. Я не разбираюсь в поэзии, однако это — лучшее стихотворение, которое я когда-либо читала. Рикки покраснела ещё больше, хотя казалось, что сделать это было невозможно. — Почему?.. — Стихи, с которыми я познакомилась ранее, не вызывали у меня никаких эмоций. — поясняет Никки, намазывая на чуть подсохший кусочек хлеба клубничное варенье. — Твой мне полностью понравился. — она взглянула на взволнованную сестру и решила добавить. — Каждая строчка. Каждого четверостишия. Если ты вдруг усомнилась в слове «полностью». Рикки просияла и нежно улыбнулась. — Спасибо… Я рада, что тебе понравилось.