Обаятельный инфантилизм

Весь вечер сёстры тепло и оживлённо беседовали, время от времени припоминая случаи из школы, мимолётных знакомых, поступивших в какие-то престижные места, коллег по работе и прочих маловажных людей. Всё это происходило с участием небольшого количества алкоголя, за которым было принято решение сбегать в ближайший круглосуточный магазинчик, дабы расслабиться после тяжёлой недели. Никки предпочитала виски, однако Рикки её пристрастий не разделяла, заявив, что из спиртных напитков любит только вино, оттого пришлось совершить этот поход в одиннадцать часов вечера, продвигаясь по прохладным, пустынным улицам. От поднятия градуса, как правило, люди набираются уверенности в себе и делятся самыми сокровенными секретами или чувствами. В крайних случаях — устраивают погром и ввязываются в драки, однако сейчас речь не о таких инцидентах. То был спокойный, мирный вечер, и Рикки, позволившая своему телу наконец расслабиться, будто утратила способность держать язык за зубами, когда Никки невзначай спросила об её похождениях в Японии. — Ты так и не рассказала, как вы там жили, — напомнила она, — сколько получал отец? Почему вы ни разу не вернулись в Америку, хотя он обещал, что мы будем часто видеться? — Это… Очень долгая и тяжёлая история. — с горечью вздохнула Рикки. — Не думаю, что тебе хотелось бы её слышать. — Если ты готова её рассказать, я вся во внимании. — осторожно поддерживает Никки, понемногу прощупывая, что отец для сестры — больная тема. — В общем… Всё куда сложнее, чем кажется. — и Рикки начала огромный сказ из своих душевных терзаний, который я преподнесу вам в немного другой форме, удлинённой и от другого лица, дабы вы могли яснее представить в воображении сложившуюся картину.

***

В Японии Рикки и её отцу, Майклу, жилось нелегко. Дело было не в финансах и работе, как могло показаться на первый взгляд, а в семейных конфликтах. Конфликтами, впрочем, это можно было назвать с натяжкой, скорее — скандалами, криками, нескончаемыми оскорблениями и битьём посуды. Но обо всём по порядку. Японию Майкл выбрал не с проста: на его решение повлиял, безусловно, летний отпуск, проведённый там всей семьёй. Чудные загородные пейзажи не сыграли почти никакой роли, ключевыми были воспоминания об этом месте. Майклу до сих пор во снах являлись увиденные тогда образы: Элизабет с большим расписным подносом и лимонадом в стеклянном графине, выискивающая разбежавшихся детей; скучающая Никки, спрашивающая, долго ли им ещё ехать до пляжа; и, безусловно, в самом центре — Рикки, сидящая на заднем сидении машины и молча вышивающая на белом платочке кроликов розовыми нитками. Майкл и по сей день хранил эту вещь, скромно преподнесённую ему в качестве самодельного подарка от дочери. Помнит, как будто это было вчера, он также те странные детские игры, в которые невольно был вовлечён дворовыми мальчишками и девчонками однажды, тот ничего не значащий поцелуй, в шутку оставленный на тыльной стороне ладони Рикки, её сверкающие зелёные глаза, звонкий и беззаботный хохот. Гоняясь за прошлым, Майкл прибыл в Японию, но теперь ничто не могло быть, как прежде. Он вёл себя отвратительно. До сих пор не может себе этого простить. Он был ужасным отцом, ужасным родителем. Тратил значительную часть семейного бюджета на азартные игры, алкоголь, какие-то смутные, развратные гулянки со старыми приятелями, суть которых Майкл уже не может вспомнить. Он был плохим примером для своих детей, недостаточно любящим мужем для Элизабет — продолжать можно до бесконечности. Но даже тогда, в те годы, Майкл осознавал свою вину. Он хотел сбежать в монастырь, но смог сбежать только в разгульную жизнь, отказываясь терять последнюю часть семьи, последнее удовольствие, сладкое наслаждение, которым можно было бы упиваться после развода с женой. Он отказывался терять Рикки. Майкл настойчиво, едва ли не на повышенных тонах требовал забрать дочь с собой, используя различного рода манипуляции, выставлявшие его жертвой. Ну как же так, как же он без семьи своей будет?! Дайте ему хотя бы дочь, чтобы он не сошёл с ума от одиночества! Его плану мог бы позавидовать любой гадкий, порочный отчим, вот только плана и не было никакого. Всё случилось само. И вот почему. Его жена, Элизабет, была для него самой прекрасной женщиной на свете. Майкл лелеял её золотистые, шёлковые локоны, всегда закрученные в кудри; ровную чёлку, стриженную будто под линейку; изумрудные глаза с бледноватыми редкими ресничками, прелестную улыбку, которая освещала её лицо, когда дети просили рассказать сказку на ночь или хвастались отметками в школе. Элизабет была его идеалом, и Майкл не смел даже думать о другой. Он влюбился в неё без памяти едва ли не с первого взгляда, незамедлительно на ней женился (читать так: не прошло и нескольких лет, как он женился), при каждой их встрече, при каждом свидании грезил о свадьбе, нескончаемых сладких поцелуях, совместной светлой жизни, и казалось, не могло быть мгновения счастливее. Глядя на других женщин, Майкл лишь отмахивался рукой, возводя в культ свою богиню, свою нимфу, свою Элизабет. Она любила носить зелёные платья причудливых фасонов. То плотное, напоминающее деловой пиджак, Элизабет надевала на очередную прогулку, то нежное, лёгкое, струящееся и волнистое. Кроме внешности Майкла пленяла в ней ещё и начитанность. Она была неслыханно умна, красноречива, проницательна, спокойна и рассудительна. Не было такой проблемы, что могла поставить её в ступор, не было такого события, от которого Элизабет не могла бы оправиться. Майкл всецело ей восхищался. У них родились дети — две прелестные дочурки, и Майклу вздумалось, что он уже прожил достойную жизнь. Любящая жена, два ребёнка, замечательная работа, уютный дом… Всё это он поимел так быстро и в одночасье, не догадываясь о том, что в будущем будет постепенно всё это терять. Когда детям исполнилось по семь, Майкл на радостях предложил провести отпуск в Японии, и вот тогда-то (именно тогда, ни раньше, ни позже) всё пошло под откос. Не разрушилось сразу, конечно же, но проявились первые признаки великого несчастья, что обрушится на семьянина совсем скоро. Именно в Японии он впервые увидел смутный, едва проявляющийся шлейф матери в одной из своих дочек. То была Рикки. Тогда Майкл ещё не понимал, куда приведут его те весёлые, порой задумчивые, родные искорки в глазах девочки, обусловив свой внутренний трепет тем, что рад сходству дочери с Элизабет; он не знал, что его жизнь начала разрушаться. Он с искренним интересом и детским любопытством наблюдал, как неокрепшие ручки держат иголку с ниткой, как делают стежок за стежком, как Рикки улыбается, радуясь своей работе. Как она зачем-то подбрасывает надувной прозрачный мячик на пляже, как, быстро заскучав и устав от занятия, лезет к маме, прося мороженого. Осознал Майкл своё безвыходное положение ещё не скоро, однако, пока Рикки росла, всё больше и больше маминых черт в ней появлялось. Ей двенадцать лет — он смотрит на очерчивающийся контур носа, ей тринадцать — взгляд переходит на ту до боли знакомую улыбку, вот ей, наконец, четырнадцать — Майкл всё понимает и старательно прячет глаза, пытаясь не смотреть на её фигуру. Они после идут вдвоём на речку, и Майкл желает выколоть себе глаза и умереть, окончательно и безответно влюбившись. В чём же она была похожа? Да много в чём. Те же светлые локоны, те же изумрудные глаза, та же манера ласково улыбаться. Но куда разумнее будет задать другой вопрос: чем же она отличалась? Чем же смогла затмить свою предшественницу, вскружить голову бедному, обречённому на гибель Майклу? Всякие мелкие чарующие детали можно описывать до бесконечности, однако выделим мы среди них только одну. От неё веяло свежестью. Элизабет хоть была женщиной весьма креативной, мыслящей нестандартно и готовой к переменам, она была не такой «живой» (как бы сам Майкл здесь выразился), как Рикки. Возможно, свою роль сыграл возраст, та усталость, накопившаяся с годами непростой жизни. Элизабет будто медленно увядала, становилась более спокойной и менее впечатлительной, повидав на свете многое. В Рикки же всё кричало об обратном: её пружинистая, немного забавная походка, которая иногда сменялась на подскоки; её привычка неосознанно обо что-то ударяться, будь то дверь или угол письменного стола; её громкий, звонкий и выразительный голос, блеск в глазах, сама юность, в конце концов. Рикки светилась яркими лучами жизни, и Майкл, глядя на неё, невольно вспоминал свои подростковые годы, нелепые хулиганства, дёрганье девочек за косички… Как давно это было! Майкл захотел бы снова стать подростком, чтобы разделить прелести отрочества с ней, если бы та не была его дочерью. Понимая, что разгорелся пожар, который невозможно ничем потушить, Майкл начал предпринимать попытки умерить свой пыл. Приходил пару раз к Элизабет, расчёсывал её волосы, незаметно для неё укладывая их так, как он видел у Рикки, после чего совершенно случайно предлагал ей заняться любовью. Не помогало. Вернее, помогало, но не так, как хотел бы Майкл: Рикки была похожа на Элизабет, но вот Элизабет на Рикки — ни капли. Услыхав у давних знакомых, что азартные игры помогают отвлечься от мирских дел, Майкл решил попробовать их, однако после двух-трёх часов игры в «Дурака» и покер его быстро охватывала скука. Какой бы ни была сумма, взгляд Майкла начинал блуждать по различным предметам, а сознание — вырисовывать заветный силуэт. Отчаявшись, он стал заменять пристрастие к дочери пристрастием к алкоголю — единственное, что ему более-менее помогало и имело не кратковременный эффект. Однако и тут было одно «но», старательно вычёркивающее все усердия Майкла. «Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью», — можно прочесть на любой бутылке любого спиртного напитка и усомниться в правильности своего выбора. Усомнился и Майкл. Он мог, безусловно, подсесть на выпивку, мог даже прибегнуть к наркотикам, но что тогда станет с его семьёй? О чём подумают жена и дети? Как Элизабет будет справляться с обеспечением? Как он сам выйдет из этого болота? Майкл пытался, честное слово, пытался балансировать на грани, подобно канатоходцу, которого бросает из стороны в сторону. Но был один нюанс — профессиональный канатоходец без труда сможет держать равновесие, в то время как новичок, не долго продержавшись, рано или поздно свалится. Так было и с Майклом: он свалился. Окончательно погряз в пьянстве и «азарте», отчего Элизабет со слезами на глазах бросила его и подала на развод. Весь мир рухнул. Майкл, едва понимая ситуацию, пытался отговорить жену, накормить пустыми обещаниями, но та была непреклонна. В знак своей последней проявленной заботы он сказал: — Я никогда не смогу простить себе того, что обрёк тебя на эти страдания, милая! Я никогда не смогу простить себе того, что оставил тебя с двумя детьми! Дай мне взять хоть часть ответственности и расходов на себя, разреши мне забрать с собой Рикки! Обещаю, я постараюсь сделать всё, чтобы она росла в достатке! Обещаю, что когда-нибудь сам стану примерным и порядочным отцом… — Майкл! Как ты можешь до сих пор заставлять меня сочувствовать тебе?! — рыдала Элизабет. — Представь, что ждёт сестёр! Они будут разлучены! Нет, я не могу этого допустить! Пусть я и буду ограничивать себя в роскоши, зато буду знать, что с моими детьми всё в порядке! — Они будут видеться! Даю слово. — понемногу разум прояснялся, и Майкл начал осознавать, в какую историю себя загоняет. — Ах, ну раз так… Нет, я всё ещё не могу… — Я не могу быть в одиночестве, Элизабет, я же умру от горя! Потерять жену — великая утрата, но потерять семью равноценно смерти! Дай мне сохранить связь хотя бы со своей дочерью! — Майкл хотел остановиться, честное слово, хотел, но слова с уст слетали быстрее. — С девочкой, которую я искренне и всем сердцем люблю! — Ладно!.. — не выдержала Элизабет, и в том была самая роковая её ошибка. Майкл не сдержал ни одного обещания. Спустя некоторое время наметился переезд в Японию, и была утеряна всякая надежда на то, что Никки и Рикки когда-нибудь ещё увидятся. Между тем последняя всё росла и хорошела. Контур стройной талии становился более чётким, как и плавные изгибы ног; Майкл гораздо чаще устремлял взор на ту самую выпирающую косточку в лодыжке, что пленяла и дурманила, на розоватые ступни, облепленные пылью и какими-то непонятными разноцветными соринками, которые бог знает каким образом собирались на полу. Рикки пятнадцать — она начинает завивать свои волосы в милые кудряшки, как завивала когда-то её мать, и Майкл с ужасом прячет плойку у себя в пожитках, говоря, что он продал «эту бесполезную вещь» за дёшево; ей шестнадцать — и она становится по-своему сексуальной, из несносного подростка превращаясь в настоящую девушку, и Майкл, повыдирав какую-то часть своих волос на голове, понимает, что больше не в силах это терпеть. В отчаянии он начинает периодически избивать дочь, приказывать ей уродовать свои руки и ноги надрезами с помощью канцелярского ножа. Бедная, бедная Рикки! Она корчилась от боли, рыдала, выкрикивала разного рода ругательства, просила Майкла прийти в себя и остановиться, в конце концов, но её отец считал, что это лучше, чем если бы она оказалась изнасилованной. Он пытался отговорить себя самовнушением, по сто раз про себя повторял, как он ненавидит Рикки, что она должна сдохнуть, сдохнуть в ужасной агонии… Тщетно! Майкл смотрел на неё реже, но лишь по той причине, что порезы и увечья на теле дочери вызывали у него сильнейшую жалость и всепоглощающее чувство вины. Он не мог причинять своей девочке (или было бы разумнее называть её «девушка»?) боль, позволять себе так жестоко издеваться над ней, заставлять её страдать, но не мог так же и дать себе волю, хоть немного ослабить невидимый ошейник, что был нацеплен на его шею. Майкл не знал, как быть, прекратив избиения и мечась меж двух огней, в то время как Рикки исполнилось семнадцать. Она заняла место его нимфы и идеала красоты всецело. Восседала на воображаемом троне из ветвей деревьев и цветов, с недоумением уставившись на влюблённого Майкла. «Ну, что тебе от меня надо? Я родилась обычным человеком, таким же, как и ты. Перестань возводить меня в культ. Очнись». — пыталась вразумить его фантазия, но он не слышал. Или не хотел слышать. Если Рикки — не идеал, то он обречён на уродливую жизнь без единого проблеска красоты. Где ему ещё сыскать такую? С такими же глубокими глазами, стройными ногами, уникальными чертами лица и прелестными розовато-персиковыми губами? С такими же манерами? Майкл думал обо всём этом воскресным утром, сидя за столом и глядя на стремительно остывающий кофе. Сегодня он планировал встретиться с одним своим коллегой, дабы предпринять жалкую попытку забыться и не думать о дочери. Словно назло сверху донёсся звук шаркающих тапочек. Мужчина устало потёр переносицу и взмолился. На лестнице показалась сонная Рикки в премилой своей пижаме. Розовой в белую клеточку. Она, едва поднимая ноги, дошла до кухни, налила стакан воды и мигом осушила его, после чего последовала обратно наверх. Какие же сны тебе приснились, дорогая Рикки? Хорошие? Майкл хотел было спросить, но передумал. Встреча состоялась в два часа дня. Они прогуливались по городу и говорили обо всякой чепухе, как назвал бы это Майкл. Он нехотя поддерживал разговор, разбавляя оживлённый монолог коллеги — весёлого, болтливого толстяка, — кивком головы и едва слышным поддакиванием. Как и предыдущие многочисленные такие вылазки, эта должна была закончиться весьма предсказуемо: пустой смех, два слова на прощание и мах рукой; если бы разговорчивый собеседник вдруг не спросил: — Слушай, Майк, мы ведь не глупые дети уже. Я вижу, что ты чем-то обеспокоен. Рассказывай давай, что у тебя произошло? Тот хотел было возразить, притвориться, что он просто устал от работы, но многолетнее молчание и железная выдержка давали о себе знать. Он должен был излить свою душу хоть кому-то, пусть даже этому добродушному простачку. — Я уже давно влюблён в одну девушку. — Эге-ге! — глуповато захохотал коллега, хлопая в ладоши. — А я знал, что ты сможешь пережить расставание с женой! Молодец! — он неприятно стукнул его по плечу. — Ну, говори, кто она? Как планируешь флиртовать? — Не всё так просто, — холодно отозвался Майкл, убирая с себя чужую руку, — у нас большая разница в возрасте. — Сколько? — Не могу сказать. — замялся он. — Очень большая. — Хотя бы приблизительно можешь? — Больше двадцати. — Эге-ге! Действительно, очень большая… — лицо толстяка озарило детское изумление. — Вот именно. Поэтому я ни в коем случае не могу рассчитывать на взаимность. Ни при каких обстоятельствах. Но и перестать думать о ней я тоже не могу… — Ну, почему же… — коллега задумчиво почесал свой подбородок. — Можешь! — Майкл было обрадовался тому, что тот сможет избавить его от страданий, но дальнейшие слова лишь всё усугубили. — Как четырнадцатилетние детишки порой влюбляются в семнадцатилетних, так и твоя девчушка сможет в тебя влюбиться! Нужно только приложить усилия, и всё получится! Майклу поплохело: он побледнел и грозился упасть прямо на землю. «Болван! Эта девчушка — моя дочь!» — хотел было заорать во всё горло он, однако вовремя остановился. — Знаешь, я, как семьянин, могу рассказать, чем нынче молодёжь увлекается. Так что слушай и, как говорится, мотай на ус! — толстяк ничуть не выглядел взволнованным или озадаченным, так, будто разница в возрасте — сущий пустяк, обыденность; скорее выглядел по-прежнему весёлым и радостным. — Молодёжь у нас в плане развлечений довольно требовательная: ни кроссворды их не радуют, ни какие-либо другие привычные нам способы убить время; они любят в кино ходить, на вечериночки всякие, но нет, не на дискотеки! Как дело касается танцев, так они сразу все по углам, как мышки, разбегаются! Забавно, очень забавно! Они любят, когда им обновки покупают, чересчур даже покупки эти ценят. Ну, сам понимаешь, в магазинах теперь столько всего появилось, а денег нет! Вот, выкручиваться приходится… — Я понял, — сухо прервал его Майкл, найдя в себе силы заговорить. — Это хорошо! Очень даже хорошо, что до тебя быстро доходит! — толстяк хитро подмигнул. — Ну, надеюсь, с девчонкой твоей у тебя всё наладится! Ты же всё-таки опытный у нас, покорять девичьи сердца умеешь! — коллега залился неприятным хохотом, и Майкл поспешил его оттолкнуть. — Мне пора идти. — Что ж, удачи! Передавай привет! Майкл был в полном ужасе. Он надеялся на всё, что угодно: на недоумение коллеги, какое-никакое сочувствие и понимание, да даже хотя бы на осуждение, но всё обернулось самым неожиданным для него образом. И что, спрашивается, ему делать, исходя из слов наивного толстяка? Пытаться очаровать дочь? Вот ещё! Убери эти мысли из своей головы и засунь глубоко (нет, не туда, куда вы могли подумать) в мусорное ведро, а потом сожги его! Ишь чего, «четырнадцатилетние в семнадцатилетних влюбляются»! Это не любовь, это какая-то глупость! Ну не может такого по-настоящему быть, не может! Майкл возвратился домой ближе к четырём часам. Рикки лежала на диване и читала книжку. Отец, неосознанно вглядываясь в строки и ища там малейший намёк на романтику, прошёл мимо, на ходу снимая носки. — Снова бить будешь? — совершенно спокойным голосом, каким не следовало говорить в такой ситуации, поинтересовалась Рикки, нехотя оторвавшись от текста. Её взгляд излучал какую-то дерзость, какой обладает подросток в период «подросткового бунта». Майкла это не разозлило, наоборот, заставило печально улыбнуться, вспоминая своё отрочество. — Нет. — коротко ответил он. — Я больше не буду тебя бить. — Отчего это? — ядовито продолжила Рикки. — Мамы ведь больше рядом нет, некому тебя останавливать! — Мама здесь не при чём, Рикки. — Как это? Ещё как при чём. Только после развода ты себе позволил так издеваться надо мной! — Я был сам не свой в то время. Я… Должен за это перед тобой извиниться. — Приехали! — она недовольно закатила глаза. — Уже поздно извиняться, посмотри, что ты со мной сделал! — Рикки задирает рукава и показывает израненные руки. — Посмотри! — её голос звучит, как натянутая струна: готов вот-вот надорваться, уступив место плачу. — Рикки, я… Мне безумно жаль. — Майкл пал на колени и готов был расшибить себе лоб. — Прости меня! Прости! Это был не я, это был какой-то дьявол, честное слово! Я так обезумел от потери своей жены, что не ведал, что творю с собственной дочерью!.. — умелый манипулятор! И слова-то какие: это не он, это всё дьявол! Только Рикки таким не проведёшь. — Я погряз во всех существующих пороках, я утонул в грехах! Но я обещаю исправиться, обещаю! Я дал ей слово, что позабочусь о тебе и сделаю тебя счастливой, и я должен его исполнить! Клянусь, никакого больше насилия, никакого пьянства, никаких порезов! Тишина. Майкл ждёт ответа какое-то время, но его не следует. В надежде поднимает голову и встречается с холодным, пронзающим взглядом дочери. Та смотрит на него, как на ничтожество, довольно долго, после чего как бы невзначай интересуется: — Маме ты тоже такую хуйню говорил? Майкл не нашёл тогда, что ответить, поражённый скверным словом, слетевшим с уст его ненаглядной нимфы, которой были безразличны его пылкие извинения. Она была совсем не похожа на Элизабет, готовую в любой момент разрыдаться от сочувствия к мужу. — Твои извинения мне и даром не сдались, — словно в подтверждение мыслей отца заявила Рикки, — ублюдок. — и деловито захлопнула книгу, направилась к лестнице и, шумно топая ногами, ушла в свою комнату. О боги! Какая же буйная, капризная девчонка! Майкл закатил глаза, взмолившись, потёр переносицу, не представляя, что ему ещё сделать, чтобы дочь начала рассматривать такой вариант, как принятие извинений. И всё-таки он вынужден признать, что подобная её буйность… Похвальна. Рикки — не глупая девочка, которая бросится в объятия своему обидчику при малейших признаках налаживания отношений. И это правильно, так и должно быть. Но Майкл, признаться, всё же чувствовал досаду и вместе с тем подогретый к делу интерес, какой вспыхивает у юноши к неприступной девушке, никак не откликающейся на подарки и комплименты. Он хотел было отвесить себе пару звонких оплеух за это, как вдруг на лестнице снова показалась Рикки, но уже в другом одеянии. Лёгкая белая кофта (вероятно, чтобы скрыть увечья и синяки на руках), такого же цвета поверх надетая рубашка с недлинными рукавами, короткая розовая юбка в клетку и яркий, будто игрушечный козырёк на голове. — Ты куда собралась? — Играть в бейсбол. — она уже миновала скромную гостиную и обувалась у входной двери. — Даже не смей следить за мной. — угрожающе произнесла Рикки, одним ловким движением захватив ключи, отпёрла дверь и шагнула на улицу. — Не скучай! Последняя фраза была сказана особенно колко, едко и остро, словом — как умела говорить только одна Рикки, с дразнящим высовыванием языка и показыванием среднего пальца, что, разумеется, не могло не произвести впечатление на Майкла. Конечно, он чувствовал себя оскорблённым, злился, получая от своей нимфы лишь насмешки и плевки, однако испытывал и такие странные ощущения, что были сродни сексуальному возбуждению, только в более изощрённой его форме. Ах, а как она раздражённо закатывает глаза, цокает языком и бросается нецензурными словами! Как она искусно его дразнит, задевая за живое! Почему, почему Майкл такой ненормальный? Почему его цепляют в дочери даже те вещи, которые должны отталкивать?.. «Даже не смей следить за мной», — эхом повторяются в мыслях недавно сказанные слова. Быть может, в любой другой ситуации Майкл бы им последовал, но только не сегодня. Прости, Рикки. Твоя юбка и игра в бейсбол чересчур его интересуют.

***

Майкл чувствовал себя каким-то шпионом на секретном задании, боязливо выглядывая из своей поцарапанной бежевой машины. Нет, шпион — не то слово. Скорее подвальная крыса, с опаской рыщущая по углам, боясь попасться на глаза. Он подъехал к двору школы и через спущенное окно автомобиля наблюдал за подростками, играющими в бейсбол на ограждённом сеткой стадионе. Заветный силуэт он заметил сразу. Девчонка, громче всех что-то восклицающая, выступающая в роле подающего — его ненаглядная Рикки, а полноватые, неясного телосложения мальчишки — видимо, её одноклассники. По Рикки и не скажешь, что она когда-либо стала бы увлекаться бейсболом. Но Майкл недавно подслушал (в чём сильно раскаивается перед читателем), что девушка записалась туда по той простой причине, чтобы «вас, беспризорных паршивцев, вне тренировок битой дубасить». Ах, какие грубые, резкие слова! Майкл сосредоточенно следит за розовой клетчатой юбкой (узор с такого расстояния, кстати, было не разглядеть), вздрагивающей, мотающейся от каждого движения, каждой меткой подачи Рикки, и всё ждал, когда же можно будет увидеть то, что его, похабного, мерзкого извращенца, так сильно интересует. Не выдержав, он решился на отчаянный шаг — сократить расстояние, подкрадываясь вплотную к ограждению стадиона, выбрав такое место, откуда было бы удобнее быстро метнуться в кусты в случае, если его заметят. План был идеален. Майкл плавно, осторожно переставлял ступни, одновременно не сводя глаз с увлечённой игрой Рикки. — Ну, тебя что, играть не учили?! — не то отчитывает, не то дразнит какого-то парня она. — Что ты как размазня?! Снова подача. Рикки замахивается так сильно, как только может, и Майкл уже загодя понимает: настал момент, которого он так долго выжидал! Удар будет таким сильным, таким резким и неожиданным, что упрямо скрывающая всё юбка не успеет выполнить своей задачи! И его взору предстанут белоснежные, чудесные, с розовыми кружевными резиночками, открывающие вид на ляжки… Чёрные спортивные шорты! Майкл готов был плеваться от досады, будто ему отвесили сильную пощёчину, будто его жестоко обманули, заведя за угол и не дав попробовать обещанную конфету. Он ударил себя по лбу, звонко прошёлся по обеим щекам и поспешил обратно к машине, стыдливо признавая своё поражение. Мяч шумно ударился об ограду. «Идиот!» — будто кричит вслед Рикки. — «Ты опять промазал!» — Майкл быстро обернулся, убеждаясь, что оскорбление было адресовано не ему, и, бросив последний взгляд на нимфу, прыгнул за руль автомобиля. Гадкий, гадкий извращенец.

***

Майкл сжимал костяшки пальцев до того, что кожа на них белела, а потом резко наливалась красным, острыми клыками сдирал слизистую оболочку с внутренней стороны нижней губы, отчего во рту появлялся неприятный металлический привкус, хватался за тёмные, почти не ухоженные волосы и тянул их в разные стороны. Это было выше его сил. Он, паршивец, ублюдок, грязная крыса и тварь, не мог больше жить рядом с Рикки, прикидываясь если не порядочным, то хотя бы неблагополучным отцом. Он ругал всех существующих богов за то, что ему досталась роль опекуна этой прекрасной девчушки, а не её мужа; он корил себя и занимался самобичеванием, душил себя до потемнения в глазах за то, что он, чёрт возьми, такой неправильный. И даже не подозревал об этом с самого начала! Майкл рос, как и все обычные дети, ходил в школу, заводил новые знакомства, находил приятелей. Кто-то его считал великодушным, кто-то — отзывчивым и готовым прийти на помощь, кому-то он, разумеется, не нравился (ибо угодить всем и вся невозможно), но он и не думал, что когда-нибудь его размеренная, привычная жизнь пойдёт под откос, что когда-нибудь он станет одним из тех, при упоминании которых женщины преклонного возраста с несколькими детьми и неустойчивой психикой впадают в истерику. У Майкла попросту не было причины так думать! А что же мы имеем сейчас? Взрослый, уже увядший мужчина, который ведёт себя, как хулиганистый мальчишка, подкрадываясь к стадиону, дабы поглядеть на трусы дочери! Позорище! Стыд и срам! Нет, тут даже не стыд и срам, тут сразу смертная казнь! За такое нужно на публичное осуждение выставить, желательно, в зал суда, чтобы ему ещё и наказание выдвинули! Такой мусор, как Майкл, просто не должен загрязнять своим существованием землю, по которой он ходит! Майкл хотел однажды повеситься. Однако был вынужден себя остановить, так как Рикки, его бедная Рикки, на которую свалилась участь жить с ним под одной крышей, не сможет себя самостоятельно обеспечить, ведь она даже не получила должного образования. Может, чтобы не мучиться и зажить нормальной жизнью, отправить её к матери, на родину? Одна эта мысль вызвала у Майкла мороз по коже. А вдруг Рикки всё расскажет? Вдруг Элизабет удар хватит, когда она узнает, каков на самом деле её муж? Вдруг на него подадут в суд? Майкл боялся этого расклада событий, бегал от размышлений о них, как ошпаренный, хотя сам же (вот он даёт!) говорил, что ему только казнь, да тюрьма светит. Да ещё и общественное осуждение, и всё то, о чём говорилось выше. Что интересно, Майкл подвергал себя таким мысленным наказаниям только в приступах всепоглощающего стыда, но вот, закончатся они — он снова будет бегать от своего приговора, пытаться обмануть судьбу и дотронуться до нимфы хотя бы кончиками пальцев. Замкнутый порочный круг: сначала он предаётся эротическим фантазиям и извращениям, потом, осознавая, как это всё чертовски неправильно, корит себя и самоповреждается, искренне желая исчезнуть, как вдруг появляется очередной проблеск желанной красоты и эротики, и всё повторяется снова. Такие люди, как правило, не живут долго. К тому же несмотря на все предрассудки Майклу дико не хотелось расставаться с Рикки. Он понимал, что его чувства неправильны, что пора бы этому положить конец, дабы обошлось без психических травм и истерик, но не мог. Его безумно тянуло к ней, и всё тут. Исход такой печальной ситуации, казалось бы, всем ясен: изнасилование дочери и последующий суицид. Но Майкл отказывался от жестокой предначертанной ему и Рикки участи, поэтому решился на отчаянную попытку обмануть и себя, и судьбу. Переписать, так сказать, свой сценарий. Когда-то давным-давно, пару лет назад, у Майкла была бессонница: причиной тому послужил уже знакомый нам развод с Элизабет. Тогда он обратился к доктору, и ему выписали довольно сильное снотворное, после которого недуг как рукой сняло. У него и сейчас оставались одна-две пилюли, но Майкл продолжал их беречь неясно для чего даже тогда, когда подолгу не мог уснуть ночами, тревожно ворочаясь в постели. Теперь же их час настал. То был субботний поздний вечер, Рикки и Майкл молча ужинали в гостиной. Первая, торопливо доедая остатки пищи, нервно елозила левой ступнёй по полу, стремясь поскорее убежать к себе в комнату и скрыться от глаз отца, а тот, в свою очередь, был непривычно для себя спокоен, вслушиваясь в шум кипящего чайника на кухне. В графине практически не осталось тёплой воды, и, чтобы насладиться чаем, нужно было дождаться, когда вскипит чайник, а там уж наставал черёд отца: тот, как обычно, заботливо предложит Рикки чаю и разольёт кипяток по кружкам, в одну из которых незаметно подложит волшебную таблетку, поправив манжеты на рукавах. — Спасибо, — тихо пробубнила себе под нос Рикки и стремглав помчалась относить тарелку на кухню. — Чаю? — притворно ласковым голосом предложил Майкл. — Я не буду. — и убежала к себе наверх. Майкл был полностью растерян. Рикки превзошла себя: доела ужин и ни разу не потянулась к стакану воды! Что это за девчонка у него такая?! Неужто она догадалась о его коварном плане и решила не принимать от него никакого напитка?! Что ж, её хитрость, конечно, похвальна. Но Майкл будет хитрее. Рано или поздно Рикки сдастся и попрётся на кухню за глотком воды, даже если это будет сделано глубокой ночью, — можно не сомневаться. Он растворит в стеклянном графине одну, нет, две таблетки (чтоб уж наверняка), а Рикки ничего не заподозрит и выпьет целый стакан на глазах у Майкла, разумеется, подглядывающего за ней из-за угла. Да, ему придётся, как самому настоящему дуралею, караулить девушку всю ночь, но другого выбора у него нет. С рук Рикки вряд ли захочет принять стакан с подозрительным содержанием. Всё произошло так, как он планировал: едва короткая стрелка настенных часов переступила пометку с цифрой одиннадцать, послышалось приглушённое шарканье дешёвых, поношенных тапочек. Рикки дошла до кухни и сделала несколько жадных глотков чудного напитка, способного свалить с ног даже слона. Майкл в предвкушении проследил за удаляющейся наверх девушкой, решив, что подождёт ещё немного, лишним не будет. К его счастью, единственная дверь в доме, закрывающаяся на замок (кроме входной, конечно) — ведущая в ванную, потому Рикки не могла запереться у себя в спальне, как бы того ни хотела. По прошествию двадцати минут (может, больше — Майкл не особо следил за временем) он наконец счёл нужным подняться, осторожно выбираясь из своего укрытия, после чего на цыпочках прокрался по коридору и лестнице, стараясь как можно меньше скрипеть противными ступенями. Едва дыша, прикоснулся к металлической ручке и плавно опустил, приоткрывая дверь комнаты дочери и заглядывая внутрь. Спит. Вроде бы спит. Она вальяжно развалилась на кровати, раскинув конечности в стороны, чтобы занять больше места на мягком ложе; одеяло закрывало её тело только наполовину, обжимая бедра и ноги, будто пытаясь ухватиться за них; розовая пижама в клеточку топорщилась и образовывала маленькие складки в самых разных местах; её светлые шелковистые волосы извивались, подобно маленьким змейкам, по всей подушке, заходя на белые простыни, путаясь и переплетаясь между собой. Рикки тихо сопела, наслаждаясь объятиями Морфея. Майкла свела приятная истома и он двинулся дальше, нерешительно шагнув в спальню. О, нет, он не собирался её изнасиловать, никак нет! Он наведался к ней только для скромного, незначительного, робкого поцелуя — и больше ничего! Майкл даже не думал причинять ей боль и калечить её дивное, прелестное тело: он лишь хотел умерить свой пыл, унять любовную тягу и зуд, который охватывал его ладони и искушал прикоснуться к желанной нимфе. Поэтому Майкл, осторожно переставляя ноги вдоль половиц, дошёл до окна и остановился возле него — часть его хитрого, продуманного плана. Если Рикки всё же надумает проснуться, он сделает вид, что закрывает его, мол, сквозняк ему спать мешает, да и за дочь беспокоится, как бы её не продуло. Рикки не просыпалась. Но Майкл всё ещё не был уверен в глубине её сна, поэтому намеренно поскрипел отходящими досками и даже решился попрыгать на них. Ни одной реакции. Прекрасно. Тогда он, подкрадываясь к постели, как хищник, настигнувший добычу, стремительно сократил расстояние и взглянул на свою нимфу с непозволительной ранее близости, заслоняя её от света, просачивающегося через окно. Сопение и ровное дыхание стало более отчётливым. Майкл подстраивался под её медленный ритм, вдыхая ровно столько же, сколько она, и нерешительно сдвинул мешающее одеяло в сторону. Его щёки рдели, в животе порхали бабочки, отчаянно пытаясь вырваться наружу и задевая своими крылышками внутреннюю плоть, веки стремительно тяжелели. Рикки предстала перед ним во всей красе. Её полуоткрытые розовые губы манили, длинные, плавно изгибающиеся ресницы дурманили, грудная клетка, неспешно вздымающаяся и опускающаяся, прельщала крепко обнять. И Майкл не смог противостоять этим чарам: поддался вперёд, наклонившись, и поцеловал её, сминая мягкие губы под своими. В нём вспыхнул пожар, каков давал о себе знать разве что в далёком отрочестве, и Майкл не отстранялся, продолжал целовать, иногда касаясь нежно, иногда — более страстно и настойчиво, но делая и то, и другое с огромным счастьем и трепетом. Когда же Майкл счёл нужным остановиться и его горячее дыхание обдало бледную кожу, он вновь взглянул на нимфу и покрылся целым табуном мурашек. Она вызывала в нём зверское желание. Майклу не хотелось уходить, не хотелось с ней расставаться и снова грезить о возможном с ней счастье, когда она была прямиком под ним, рядом. И он во второй раз поцеловал её, обвивая ладонями хрупкую шею, а затем и в третий, и в четвёртый. Отголоски разума твердили, что пора прекратить и бежать, сверкая пятками, пока не поздно (вдруг проснётся), однако Майкл уже не мог их слышать, полностью отдавшись чарам. Рикки уже не была для него дочерью. Сейчас она представлялась ему лишь возлюбленной. Его кончик языка очерчивал контур её губ, напряжённые пальцы скользили по клетчатой ткани рубашки, останавливаясь на миниатюрных пластмассовых пуговицах, но не став их расстёгивать. Майкл наконец почувствовал себя диким маньяком, однако благополучно отогнал это ощущение, покрывая лёгкими поцелуями щёки Рикки, как бы извиняясь за непрошенный визит. Он не хотел, нет, ни за что не хотел причинять ей боль, обрекать на страдания. Потому и выбрал подложить ей снотворное, дабы та на утро, как ни в чём не бывало, проснулась и жила своей прежней жизнью, не догадываясь, что произошло этой роковой ночью. Дабы не лила слёзы, не проклинала всех и вся (в том числе и себя, ведь после таких интимных вторжений многие начинали ненавидеть своё тело), не осталась травмированной на всю жизнь и, не дай Бог, не совершила самоубийство. Майкл прежде всего хотел видеть её ласковую улыбку, слышать её энергичный топот по лестнице, когда она собирается на бейсбол, наблюдать за тем, как она задумчиво жуёт свою единственную любимую жвачку, которая, кажется, имела какое-то заковыристое название… — Я люблю тебя, — чувственно прошептал Майкл и потёрся о её щёку, — больше всей своей жизни люблю. И я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Он влюблён. Влюблён безрассудно, отчаянно, не взаимно. Но он ни за что не откажется от своей порочной любви. Окончательно рехнувшись, потеряв голову, сойдя с ума от тепла, исходящего от нимфы — называйте, как хотите, Майкл подхватывает её неподвижное, словно мёртвое тело, в очередной раз наклоняется и затягивает в глубокий, жаркий поцелуй. Всё перестаёт иметь какое-либо значение, когда он пристраивается рядом, прижимает Рикки к себе и осторожно, медленно протискивает ладонь под рубашку, скользя сначала по голому животу, затем по рёбрам, а затем… Внезапное, сбивающее с толку, ёрзанье. Майкл дёргается, как ошпаренный, и к нему снова возвращается рассудок. Рикки выгибает талию назад, будто потягиваясь и ещё больше прикасаясь к Майклу — пиши пропало, уноси ноги! Но тот не шевелился, нервно сглотнув, ожидал своего смертного приговора с рукой под чужой пижамой. Далее никакого движения. Ни испуганного вздоха, ни сдавленного возгласа. Майкл нерешительно заглядывает в глаза Рикки. Слава Богу! Она спала сладким сном! И, казалось бы, любой уважающий себя человек в этой ситуации уже давно убежал бы из комнаты, не желая оказаться пойманным, но Майкл всё равно остался в постели, более того — продолжил манипуляции, настигнув ладонью груди, ещё сильнее прижимаясь к девушке и приобнимая её талию. Он что, бесстрашный?! Как раз-таки наоборот, однако дурманящее вожделение мешало прервать контакт, и Майкл оказался пленником собственных фантазий. Хотелось всего и сразу, и, желательно, как можно больше, хотелось сжимать фарфоровые плечи в своих ладонях, избавившись от пижамы, покрывать поцелуями мягкую грудь, но Майкл воздержался. Нет, ни за что. Он не станет её насиловать. Даже если сойдёт с ума. Вместо желанного Майкл лишь трогал её под одеждой, целуя спину и самоудовлетворяясь, и когда дело было кончено, он поспешил скрыть все следы вторжения: накрыл девушку одеялом, разгладив каждую складочку, закрыл дверь, постирал и просушил свою одежду, сменил воду в графине, после чего лёг спать, но его веки долгое время не могли сомкнуться. Не упустил ли он чего? Промаха не могло быть. Он сделал всё идеально. Так, что о бесстыдной его мастурбации Рикки и догадаться бы не смогла.

***

У Рикки была одна интересная привычка: когда она чувствовала себя невыносимо утомлённой, когда даже переодеться в одежду для сна становилось испытанием, девушка падала на кровать, как это делали в некоторых фильмах, дабы наглядно продемонстрировать усталость; при чём ложилась она не сбоку, а спереди, вследствие чего её тапочки, сопровождающие по всему дому, оставались с передней стороны. А на утро Рикки вставала точно так же: не сбоку, а спереди. Таким образом, ступни её всегда оказывались на мягких махровых тапочках, и девушка сонно потягивалась, встречая новый день. Представьте, каково же было её недоумение, когда стопы обожгла неприятная прохлада! Рикки проворчала что-то и нехотя протёрла глаза, обнаружив, что тапочки были сдвинуты на полметра от места, на котором должны были находиться. Она не могла передвинуть их сама: всю ночь спала, как убитая, да и ноги не смогли бы во сне дотянуться (она не настолько высокая), значит… Рикки испуганно вздрагивает и бледнеет, её тотчас настигли мысли о паранормальщине, призраках, восставших мертвецах… Благополучно отогнав страшные фантазии, девушка наконец приходит к выводу, что этой ночью к ней заходил отец. Вот только что ему здесь понадобилось? «Чаю?» — всплывает в памяти приторно-сладкий голос отца, заставляющий Рикки поёжиться. Что он мог делать в её комнате? Не забыл же у неё какую-то вещь! Нет, это было бы полной бессмыслицей… Рикки бегло осматривает спальню в поисках ещё какой-нибудь улики, тормошит всю кровать, пока не находит кое-что странное и необъяснимое — чёрный волос длиной примерно в девять с половиной сантиметров. Рикки была натуральной блондинкой и попросту не могла оставить такого следа, значит… — Какого чёрта?! — отчаянно воскликнула девушка, подскочив, будто ужаленная. Она немедленно просунула ноги в тапочки, сорвалась с места и помчалась к двери. Нет, этого не может быть! Должно быть, какая-то глупость или ошибка! Её родной отец не мог лечь к ней в постель, нет! Вот, сейчас она у него всё спросит, он ей ответит, что нет, конечно, нет, он не заходил ночью к ней в комнату, сдвинутые тапочки — должно быть, Рикки во сне ходила, на крайний случай — бесовщина, волос на кровати — сущий пустяк, вот, посмотри на пол, их тут полно таких валяется! Волноваться не о чем: я не мог к тебе прийти, потому что попросту спал! Успокойся, ну же, почему ты плачешь, я же не могу оказаться насильником! Где-то в потаённом углу своей души Рикки уже обо всём догадалась, просто боялась об этом думать, боялась признавать. Она уже давно стала замечать странные перемены в отце, его оценивающие взгляды, чересчур долго задерживающиеся на ней, его попытки загладить вину из-за избиений, неожиданная покупка одежды, которую бы Рикки ни за что раньше не надела... Она начала в истерике прощупывать всё своё тело, но не нашла ничего необычного: рубашка застёгнута на все пуговицы, штаны, как обычно, на месте. Он же не мог так поступить, правда же, не мог?! Рикки спускается вниз по ступенькам. Каждый шаг даётся с трудом, с кухни доносится звук плескающегося масла и неясное бормотание отца. Она нерешительно останавливается в дверном проёме, и они наконец пересекаются взглядами. — Доброе утро, — как-то слишком ласково произнёс Майкл, приветливо улыбаясь, чего прежде никогда не делал. Слова застревают в горле комом, и Рикки кусает нижнюю губу. — Как тебе спалось? — очевидно, пытался обходными путями выведать, не осталось ли ещё улик. — Скажи, — превозмогая себя, произнесла разбитая и ошарашенная Рикки, — а какого чёрта мои тапки лежат не там, где я их оставила? Девушка внимательно вглядывалась в лицо Майкла, дабы распознать его реакцию, в то время как тот побледнел настолько, что стал казаться мёртвым. Нагретая сковорода тотчас перестала интересовать его, и он начал жадно глотать воздух, пытаясь что-то сказать. — Я не понимаю, о чём ты, дорогая. — Какого, я спрашиваю, чёрта, они лежат не там, где должны? — более настойчиво и строго повторила Рикки, которая будто бы не услышала слов отца, почувствовав, как сердце камнем рухнуло в груди. — Думаешь, я знаю? — попытался отвязаться Майкл, поспешивший занять свой взволнованный взгляд чем-нибудь другим. — Я не то, что думаю, я в этом не сомневаюсь, — голос Рикки дрогнул на предпоследнем слове, готовясь в любой момент сорваться, — угадай, чей волос был в моей постели? — Рикки, я совершенно не понимаю, чего ты от меня добиваешься. — Хочешь сказать, ты не знаешь, что делал у меня в кровати? — Рикки, этот волос мог взяться откуда угодно! — отчаянно воскликнул Майкл. — И тапки тоже могли быть передвинуты кем угодно?! Отвечай, что ты делал ночью в моей комнате?! — её ровная речь была прервана паническим криком. Рикки была в истерике. Грудная клетка судорожно сжималась, на глаза навернулись слёзы, к щекам прилила кровь. Майкл молчал. И именно молчание его раскрывало больше, чем слова. Оно случилось. Но Рикки не думала отступать, даже потеряв последнюю надежду. — Хорошо. — прозвучало холодно, строго. Она быстрыми шагами пересекла дверной проём, настигла шкафа с посудой и стала поочерёдно вытаскивать оттуда тарелки. — Поговорим по-другому. Глаза Майкла расширились от ужаса: он сразу понял, что собиралась делать его дочь. Хотел было её остановить, напомнить, что посуда — не их собственность, однако осколки разлетелись по полу быстрее, чем он успел вымолвить слово. — Какого, блять, чёрта, — Рикки взяла вторую тарелку и с силой швырнула её на пол, — у меня на кровати твой волос?! — её голос стал сам на себя не похож, звучал громко, жёстко, железно. — Каким, блять, образом, — продолжала разбрасываться ругательствами девушка, вновь разбивая посуду вдребезги, — мои тапки могли сами сдвинуться с места?! Какого хуя, блять, ты ведёшь себя так, будто ничего случилось?! Что вообще здесь происходит?! — казалось, даже стёкла дребезжали от такого громкого крика. Рикки дышала полной грудью, не позволяя всхлипыванием перебить себя. Она взяла сразу две тарелки, и те разом издали неприятный грохот, разламываясь на три части. Остолбеневший Майкл наконец нашёл в себе силы усмирить дочь. — Рикки, если хозяева узнают, что у нас побиты… — Тебя только это волнует?! — на пол полетели и кружки. — Я, твоя семнадцатилетняя дочь, оказалась изнасилована тобой же, а ты волнуешься только о битой посуде?! — Рикки, я тебя не насиловал! — Не ври! Нахера было забираться в мою постель, если не за этим?! Может быть, в нарды поиграть?! Действительно, а зачем же ещё! — Ты всё не так восприняла! — А как ещё по-другому это воспринимать?! — Майкл сделал шаг к ней навстречу, но та метнула блюдце прямо к его ногам, отчего мужчина сразу схватился за ушибленные пальцы. — Прекрати это немедленно! Нас с тобой услышат соседи на улице! — И пусть слышат! Пусть все знают, что рядом с ними живёт педофил! — этого допустить Майкл ни в коем случае не мог, а потому, превозмогая боль, ринулся к дочери и заткнул её своей ладонью. Та брыкалась, извивалась, пиналась и кусалась, но его хватка была крепкой. — Послушай, я всё сейчас объясню. Ты всё неправильно поняла, я всего лишь зашёл к тебе, чтобы… — Не хочу ничего слышать! — наконец вырвалась сорвавшаяся на плач Рикки. — Ты гадкий, гадкий! Мерзавец! Старый извращенец! — Майклу было всего сорок два! — Я тебя ненавижу! Ненавижу! — и она стремительно убежала в свою комнату, оставив Майкла наедине с подгоревшим завтраком. Он чувствовал себя ужасно. Он хотел сделать всё скрытно, тайно и незаметно, а по итогу всё равно ранил свою ненаглядную возлюбленную, причинил ей боль, довёл до белого каления, нервного срыва, сквернословия и битья посуды. По всему паркету теперь были следы побоища. Словно замертво упавшие солдаты, на нём лежали отколовшиеся кусочки стеклянных кружек, керамических тарелок, фарфоровых блюдец; на большом пальце правой ноги расползся огромный красный отпечаток, который позже станет лилово-синим. Не нужно было к ней приходить. Мечтать о поцелуе, объятиях, прикосновениях — Майкл должен был сразу отбросить эту затею, но почему-то, наоборот, подхватил её, оправдав своё безумство в виде подсыпанного снотворного тем, что иначе Рикки бы впрямь оказалась изнасилованной. А если бы нет? Кто яро толкает Майкла на этот поступок? Только его извращённая фантазия и он сам, однако тот в силах сдерживать эти порывы. Столько лет терпел и ещё потерпит. Но нет, чего уж там! Надо было в одночасье всё испортить, заставить её почувствовать себя омерзительно, ничтожно, гадко! Майклу хотелось зарезать себя тем же ножом, которым он разрезал на дольки помидоры, желая порадовать дочь вкусным завтраком. Но теперь яичница подгорела, тарелки были побиты, а овощи отдали весь сок разделочной доске. Майкл был готов на всё, лишь бы облегчить мучения Рикки: тотчас бы купил билеты на самолёт в Америку, штат Массачусетс, дал бы ей повидаться с мамой и сестрой, оплатил бы тысячу и одну покупку, в числе которой могли бы быть самые разные вещи, такие как новые платья, брюки, рубашки, конфетки в виде наручных часов с клубничным вкусом, жевательная резинка, книжки и многое-многое другое, чего бы могла пожелать она в глубине своей души. Но это бы не смогло покрыть всех его ошибок, как и его исповедь, которую Майкл с раскаянием бормотал себе под нос. Когда жалкое подобие завтрака было готово, Майкл переложил более-менее уцелевший кусок яичницы в одну-единственную не разбитую миску, сверху накрыл порезанными овощами и, молясь всем существующим богам, направился к дочери в комнату. Предварительно постучался, осторожно приоткрыл дверь и заглянул. Рикки плакала, сидя на не заправленной кровати. От этого зрелища у Майкла сжалось сердце. Она до красноты тёрла щёки и нижние веки, настойчиво размазывая слёзы, не давая им скатываться вниз; часто всхлипывала, шмыгала носом и кусала до крови нижнюю губу, пытаясь заглушить неровные вдохи. — Я принёс тебе завтрак, — кое-как выдал Майкл, оставив миску с вилкой, небрежно положенной в неё, на прикроватной тумбе, на что Рикки лишь повернулась к нему затылком, после чего незамедлительно вышел, преследуемый всепоглощающим чувством вины, и решил во что бы то ни стало хоть немного от него избавиться. Направился к себе в комнату, пересчитал деньги, сунул пачку купюр к себе в карман и принялся ждать. Наконец раздался звук повернувшейся дверной ручки. Тихо. Майкл выглянул в коридор и пересёкся с Рикки. Она больше не плакала. «Успокоилась наконец», — с облегчением подумал он, делая несколько нерешительных, неловких и неуклюжих шагов вперёд, от которых штанины его брюк слегка подрагивали, будто вздрагивая вместе с владельцем. — Что ты со мной сделал? — негромким, почти спокойным голосом задала вопрос дочь, чьё лицо неестественно побледнело. Кожа под глазами опухла, была раздражена, а нежные некогда губы были истерзаны в мясо. У Майкла снова заболело сердце. — Рикки, я повторяю тебе ещё раз: я с тобой ничего не делал. Ровным счётом ничего. — Хватит врать! Мы оба знаем правду, к чему её умалчивать?! «Нет, Рикки, не оба», — с горечью подумал Майкл, плечи которого заныли от обрушившегося на них груза. — Ты действительно хочешь знать? — Я должна знать! — Хорошо, — Майкл присел на одиноко стоящий в углу коридора табурет и озадаченно подпёр рукой подбородок, — я приходил, не чтобы тебя насиловать. Я пришёл, чтобы поцеловать. — про мастурбацию избирательно умолчал, дабы не травмировать девушку ещё больше. — Вот и всё. — завершающая фраза, простая и открытая донельзя, выставляющая его поцелуй в совершенно другом свете, так, будто он был отцовским, по-родительски любящим и заботливым, а не влюблённым и страстным, подразумевающим не менее страстное продолжение. Рикки молчала долго, недоумённо, показывая, что запуталась, отчего Майкл посмел наивно понадеяться, что всё кончено. — Как это понимать? — наконец заговорила девушка. — Как хочешь, так и понимай. — он не решался дать какой-либо однозначный ответ. — То есть? — вопросительно изогнула бровь, на мгновение даже засомневавшись в своих поспешных выводах, обвиняющих отца. Но позже спохватилась, отрицательно дёрнула головой, припоминая его реакцию, бледность, уклончивые ответы, и решила стоять на своём. — Как мне это трактовать? — Рикки, я уже устал от этих игр в шарады, — снова отходит от темы Майкл, тяжко вздыхая и потирая переносицу, — давай закончим. — Когда мы закончим, решаю тут я, папаша, — грубым, настойчивым тоном произнесла Рикки, делая особый акцент на последнее слово, — а закончим мы тогда, — она звонко топнула ногой, шагнув по направлению к отцу, — когда я услышу чёткий и ясный ответ, который бы объяснил, какого чёрта сегодняшней ночью произошло. Майкл не скрывал, что боялся её, как огня, умело обходя её конкретные, хорошо поставленные вопросы, поворачивая то влево, то вправо, до боли в костяшках сдавливая руль невидимой машины и всё ещё пытаясь держать ситуацию под контролем, но тщетно: та уже полностью была во власти Рикки, упрямо выпытывающей ответы. И тем не менее его нимфа была так же прекрасна: пленяли её мечущие молнии глаза, очаровывали нахмуренные брови и тонкая, плотно сжатая линия губ. Майкл готов был сдаться и расплакаться, упасть на колени перед девушкой и расцеловать её проклятые тапочки, которые испортили весь его продуманный план. Сил хватило лишь на то, чтобы ей поклониться. — Рикки, — с дрожью в устах прошептал отчаянный Майкл, отчётливо произнося каждый слог заветного имени, — Рикки, я… — повторил он сквозь ком в горле, ощущая, как во рту обильно скапливается слюна, а в глазах — горячие слёзы. — Моя дорогая, милая Рикки, я… — язык никак не поворачивался сказать то, что хотел Майкл. — Влюблён в тебя. — тихое, полное ужаса оханье его не остановило. — Уже очень давно. Это началось гораздо раньше, чем ты могла бы подумать. Ещё до развода с Элизабет. — Майкл вслушивался в чужое рваное, частое дыхание, не осмеливаясь поднять глаз. — Я всё время, постоянно, непрерывно… Думаю только о тебе. Лишь о тебе одной и ни о ком больше. Я ужасный отец. Я не смею просить твоего прощения, потому что такое простить невозможно… Но я хочу постараться сделать всё, чтобы тебе стало лучше. И это обещание я, уж поверь, точно выполню. Он поднялся, взглянул в заплаканное, выражающее неподдельный испуг личико и продолжил. — Я сделаю всё, что ты захочешь, — положа руку на сердце, заявил Майкл, — абсолютно всё. — Вон с глаз моих.

***

«Вон с глаз моих» — эта фраза повторялась в голове Майкла многократно, словно заевшая пластинка, — всю последующую неделю и оставшуюся жизнь. Он запомнил навсегда тот пронзительный, полный отвращения и ненависти взгляд его дочери, её грозные, жёсткие слова, после которых всё между ними кардинально переменилось. Рикки больше не видела нужды отчитываться перед отцом, куда и насколько идёт гулять, перестала выполнять обязанности по дому — приготовление ужина, стирка и небольшая уборка, плюнув на это дело, целыми днями отсиживаясь в своей комнате, читая какие-то книжки и черкая что-то на белых листках бумаги, которые позже оказывались смятыми и брошенными в корзину; или изредка убегая играть в бейсбол, не беспокоясь о домашнем задании из школы совершенно. Майкл же не упрекал её в этом. Он сам, как настоящая тряпка и размазня, подбирал разбросанные ею будто специально по полу вещи, скидывал в корзину для белья, готовил и завтрак, и обед, и ужин, да ещё и на работе трудился. Рикки относилась к нему как к неотёсанному, необразованному, мерзкому и ничего не значащему смерду, предпочитая даже не смотреть в его сторону, когда тот спрашивал её о чём-то. А если и смотрела, то свысока, насмехаясь, и в её взгляде можно было со стопроцентной точностью прочесть ненависть. Майкл уже не надеялся на то, что ему когда-нибудь удастся снова прикоснуться к желанной, хрупкой нимфе: та, словно роза, растопырила колючки и не давала приблизиться к себе ближе, чем на метр. Он раскаивался, подолгу корил себя в мыслях за то, что причинил Рикки ни с чем не сравнимую боль, заставил испытать истинный ужас, пробирающий холодом до костей. Думал об этом и дома, и на работе, и везде, где только можно, в абсолютно любое время, даже ночью, отчего его вновь одолевала бессонница. И казалось, так и будут они прятаться друг от друга за стенами комнат, изредка выбегая на кухню (при чём поочерёдно), дабы чем-нибудь перекусить, всю жизнь, но вот одним чудесным, знойным днём случилось непредвиденное. — Значит так, папаша, — это колкое, несуразное обращение Рикки почему-то облюбовала. До того рокового момента она называла Майкла просто отцом, (именно отцом, а не папой, хотя в далёком детстве она звала его так), показывая этим их холодность и отдалённость друг от друга, однако новое, звучащее обычно громче других слов в разговоре «папаша», пыталось казаться чем-то родственным, близким и нежным, если бы не интонация, которой Рикки это прозвище наградила. Только вчитайтесь: «Значит так, папаша» — Рикки открыто высмеивает ужасные родительские качества Майкла, нарекая его никудышным отцом. — Я хочу, чтобы ты отвёз меня в кино. Майкл даже подскочил от неожиданности: до того Рикки так не подходила к нему и не начинала первой разговор, а тут сразу в кино попросилась! Воображение уже нарисовало их в качестве сидящей на первых рядах парочки, незаметно обнимающейся, касающейся друг с другом пальцами в картонном ведёрке из-под попкорна, пытающейся найти в опустевшей упаковке последний карамельно-кукурузный кусочек. Но тщетно, и они только небрежно задевают ладони друг друга, сплетают руки в каком-то непонятном диком танце, и Майкл наклоняется над её ухом, шепчет ей что-то смешное или ласковое, опаляя нежную кожу горячим дыханием, и Рикки безудержно, громко смеётся, прижимая ухо к плечу — щекотно. — Ближайший кинотеатр далеко, — фантазии разбиваются вдребезги от надменного тона, — а таскаться по автобусным остановкам или метро у меня нет желания. — О чём фильм? — Чего? — нахмурилась девушка. — Я просила тебя только отвезти меня. — Я из интереса спросил. Должен же я знать, куда веду собственную дочь. — непонятно, было ли это обращение сказано по привычке или колкости ради. — Мне, вообще-то, скоро восемнадцать лет. — «Скоро» ещё не наступило, поэтому я должен за тобой присматривать. — Хочешь сказать, что, если содержание фильма покажется тебе непристойным, ты не пустишь меня? — Разумеется. Рикки всплеснула руками и фыркнула. — Значит, то, что ты забираешься ко мне в кровать посреди ночи и целуешь, мне знать дозволено, а какую-то жалкую кинокартину с рейтингом «восемнадцать плюс» посмотреть — нет? — Рикки, просто скажи, о чём он, и этот разговор будет окончен. — устало вздохнул Майкл, порядком вымотавшись от ежедневных перепалок с дочерью. — Ужасы, — коротко ответила девушка, раздражённо закатив глаза, — полтергейсты, паранормальщина, сумасшедший дом. — А если после него ты не сможешь уснуть? — Если я не смогу уснуть, мне же лучше. — она деловито показала язык, в очередной раз отсылая к той роковой ночи. — Ладно, решено, — не без труда уступил Майкл, — я отвезу тебя в кино. В кинотеатре, как и положено, стоял приторно-сладкий, карамельный запах попкорна и сахарной ваты, гремели приставучей мелодией игровые автоматы с разноцветными мигающими огоньками, выводя на экран настойчивую просьбу спустить в них деньги, толкались не понимающие, куда идут, дети. Вдоль ярко-покрашенной стены были вывешены глянцевые плакаты последних фильмов, среди которых можно было заметить особенно мрачный, с туманным лесом, разваливающимся шатром цирка и каким-то выразительным, стремящимся нагнать ужас, названием (Майкл не обратил на него должного внимания, сразу догадавшись, что к чему). Рикки выгребла из кошелька нужную сумму (в последнее время отец давал ей много карманных денег), после чего протиснулась к кассе и вежливо попросила один билет в четвертый ряд третьего кинозала, просовывая купюру. — Вам сколько лет? — недоверчиво спросил кассир, уставившись на девушку. Та была в ступоре и вместе с тем ярости: ей уже семнадцать, а её всё ещё воспринимают, как ребёнка! Неужто она действительно слишком молодо для своих лет выглядит? — Восемнадцать. — не растерявшись, ответила Рикки в язвительном тоне. — Тогда попрошу предъявить ваш паспорт. Рикки готова была плеваться и разбрасываться ругательствами прямо перед кассой, однако её вовремя выручил подоспевший Майкл. — Она со мной, — натянуто улыбнулся он и добавил ещё пару купюр в ладонь дочери, стараясь как можно больше задеть её пальцы, — два билета, пожалуйста. Быть может, в любой другой ситуации Рикки разозлилась бы ещё пуще, однако стоять и разбираться с кассиром у неё не было ни малейшего желания, а потому помощь отца не была отклонена. Была только одна проблема: посадили их рядом, впритык, чему Рикки была совсем не рада, хотев было выразить своё недовольство, но её опередила какая-то нетерпеливая мамашка, всеми силами рвущаяся к заветному окошку и проталкивающая за собой детей. Майкла и Рикки вытиснули за пределы очереди, предварительно всучив чуть помятые глянцевые билеты. Дочь не стала отмалчиваться. — Пересядь на последний ряд, — шикнула она, пока они пробирались по забитому коридору, — я не хочу сидеть рядом с тобой. — А если там занято? — Майкл предпочитает пропустить мимо ушей колкость. — Не стану же я выгонять людей. — Да хоть в углу стой! — сердито прикрикнула Рикки. — Главное — подальше от меня! Майкл тяжко вздохнул, на дух не перенося капризы дочери, однако согласился пойти на уступки. — Знаешь, давай сделаем вот что: пока зал не заполнится, будем сидеть вместе, а когда начнётся фильм, я незаметно встану и отыщу оставшееся место. — Ладно, — нехотя кивнула Рикки, — пусть будет по-твоему. Ещё несколько долларов было потрачено на попкорн, негазированную, охлаждённую воду, маленькие конфетки из автомата с банановым и клубничным вкусом (какие достались), прежде чем они вошли в зал, заняли места и принялись ждать толпы. Рикки упрямо от него отвернулась, делая вид, что её очень интересует подсвеченная неоново-синим лестница, в то время как Майкл считал количество проходящих людей. Их было много. В основном здесь присутствовала молодёжь, среди которой жанр ужасов был довольно популярен, и с десяток взрослых, которым можно было дать не больше тридцати. Что ж, получается, Майкл здесь самый старший. Зал заполнялся быстро, и вскоре в нём почти не осталось свободных мест. Майкл честно пытался отыскать пустующее кресло на последнем ряду, однако всё было тщетно. «Втиснись хоть куда-нибудь!» — взволнованно шептала Рикки, боясь внезапно ощутить чужую ладонь на своей спине. К несчастью, незанятым оказалось кресло в соседнем, пятом ряду, которое находилось позади и немного справа от Рикки, однако Майкл решил, что это всё же лучше, чем ничего, и, когда на экране замелькали имена, а через колонки грянула музыка, он тихонько поднялся и последовал к этому месту. Рикки в одночасье облегчённо выдохнула, но её спокойствие не продлилось долго: когда она обернулась и увидела Майкла, всё ещё находящегося так близко, её лицо вмиг неестественно побледнело, тело покрылось мурашками, а на лбу выступила невидимая в темноте испарина. Девушка немедленно пододвинулась к самому краю сиденья, на котором кончалась мягкая обивка и начиналась пластмасса, отчего ноги неприятно заныли, Майкл, заметив это, схватил её за плечо и силой вернул в исходное положение. — Сядь нормально, — грубовато сказал он, — на тебя люди смотрят, как на чудачку. Рикки с кислейшей миной повиновалась и села, как положено, стараясь не облокачиваться на спинку кресла, дабы избежать маловероятных контактов с отцом, после чего полезла в расходящийся по швам карман кружевной рубашки за конфетками. Банановый вкус отвратителен. Интересно, его всегда делают таким? Клубничный лучше. Рикки размазывает сладкий привкус по языку, сосредоточенно разгрызая конфету и следя за происходящим на экране. Он, должно быть, даже сейчас смотрит на неё, изучает каждый сантиметр, каждый изгиб спины, каждый выбившийся из резинки волос. Рикки не может заставить себя обернуться, чтобы убедиться в этом, но она чувствует его взгляды на себе. В фильме очередной резкий, неожиданный звук, от которого зрители вздрагивают, но ей не страшно. Внезапно она поняла, что все эти ужасы, истории о призраках, жути, паранормальных явлениях, мертвецах, клоунах — чушь, что больше не могла её напугать. Были вещи гораздо страшнее. За сеанс Рикки ни разу не вздрогнула, не издала испуганного оханья и не прикрыла от страха глаза. Даже по его окончанию не воскликнула, не поделилась с воображаемым собеседником сильнейшими впечатлениями, даже когда Майкл прямо спросил, понравилось ли ей. — Скука. — коротко ответила Рикки, с неприятным, шуршащим и скрипящим звуком сминая картонное ведёрко из-под попкорна. Оставшиеся банановые и клубничные конфетки оказались в мусорном ведре. — В таком случае мы могли бы сходить ещё куда-нибудь. — она дёрнулась, как ошпаренная. — Нет! — Рикки, мне всё равно нужно купить новую рубашку. — А до завтра это подождать не может? — конечно, может. — Не может. Рикки раздражённо цокает и закатывает глаза, всем своим видом показывая, что она против, но Майкл опять пропускает все колкие ругательства и недовольства мимо ушей. Как же это выматывает! Он изо всех сил старается скрасить недавний инцидент, хоть как-то загладить вину, тратит значительную сумму денег на новую одежду для дочери, обеспечивает её карманными, выделяя ей аж шестнадцать с лишним долларов в неделю, а она только сильнее гнобит его, по нескольку раз на дню выкрикивая грубое «папаша» и показывая средний палец. Даже сейчас садится на заднее сиденье машины и легонько пинает его кресло, делая вид, что просто не замечает этого. — Я же просил тебя перестать. — тяжело вздыхает Майкл, и пинки тотчас прекращаются, а девушка издает наигранное «ой». Дальнейшие их похождения описывать нет смысла: всё то же самое, что и выше, только в разных локациях — Рикки втихую издевается над Майклом в кафе, наступая на его ботинки своими, он это терпит, покупает ей двойную порцию мороженого, книги и дешёвые комиксы; они заходят в какой-то магазин, и Майкл берёт рубашку, не глядя; они едут домой, Рикки, сонная и уставшая, сладко зевает сзади и проваливается в дремоту. Майкл позволяет себе облегчённо выдохнуть и полюбоваться спящей красоткой через зеркало. Как долго они ещё будут так жить? Периодично ругаясь, матерясь (только Рикки), рыдая ночами, страдая от безответной любви (только Майкл)? Как долго эти мучения, эта серая тоска и тягомотина ещё будут продолжаться? Каждый день — сплошной стресс, обкусанные в кровь губы и выдранные волосы. Майкл уже устал от всего этого. А ведь он живёт так, если вдуматься, с развода с женой. Что будет дальше? Ну, окончит Рикки школу, может, поступит куда-нибудь, найдёт работу, будет стремиться к своей цели (Майкл не знал, о чём та мечтала), а он-то что? Так и будет горячо и не взаимно желать её до самой смерти? У Майкла, конечно, ещё полным-полно времени, вон, кто-то до ста умудряется дотягивать, но, если рассуждать логически, пролетят эти года быстро. Майкл уже давно не стремится вверх по карьерной лестнице, да ему и не нужно, ни о каком фееричном новом доме не мечтает, ни с кем, кроме коллег, не общается. После всех тех душевных терзаний ему лишь хочется вернуться к прежней, размеренной и счастливой жизни. Но была ли та прежняя жизнь по-настоящему счастливой? Внезапно Майкл задумался. При каких бы обстоятельствах он бы стал счастливым? Безусловно, на ум пришло одно — Рикки. Но Майкл стал размышлять дальше. Предположим, она бы не была его дочерью, а, скажем, обычной школьницей, вот прям самой обыкновенной, такой же, как и все остальные. Он бы с ней познакомился, угостив чем-нибудь в кафе после уроков, они бы разговорились, и Майкл очаровал бы юную девушку так, что та сразу к нему привязалась. И они стали тайно встречаться под предлогом того, что Рикки ходит к репетитору (с учёбой у неё правда не очень); устраивать свидания, а дальше всё бы закрутилось-завертелось, и они бы сами не заметили того, как вступили в брак. День бы начинался с раннего пробуждения, завтрака, приготовленного Майклом, чтением каких-то научных статей (Элизабет это любила), далее — поездка на пляж или каньон, перекус где-нибудь и угощение в виде кусочка шоколадного торта, вечером — возвращение в отель, в котором они остановились на пару дней, джаз, мольбы и уговоры Рикки потанцевать с ней, согласие Майкла, нежный поцелуй. Ночью всё, как положено, Майкл крепко обнимает Рикки и шепчет в полуоткрытые губы, как сильно её любит. И он бы действительно её любил, да что там, на руках бы целыми днями носил! Если бы не был её отцом, а она бы не плевалась в его сторону ядом за бесстыдное поведение. Но ведь то, как они сейчас живут, продолжаться больше не может! Это — самая настоящая пытка! Поэтому Майкл решил во что бы то ни стало это изменить. Они посещали шумную, пестрящую яркими мультяшными вывесками Акихабару, причудливый Харадзюку с вычурно одетыми юными модниками (Майкл никогда не понимал, почему молодёжь считает это стильным), покупали огромное количество тоненьких книжечек в привлекательных обложках — комиксов, пастельных платьев, которые Рикки, разумеется, нравились, однако разглядывала она их не долго, через минуту после покупки откладывая в пакет и забывая об их существовании. Девушка плелась по кварталам нехотя, её взгляд был уставшим и незаинтересованным, ноги кое-как делали короткие шажки и держали тело, а выражение лица отражало самую настоящую тоску. Когда Майкл заглядывал в её пустые, будто стеклянные глаза, сердце обливалось кровью, хотелось поскорее чем-нибудь обрадовать Рикки, указать на один из рекламных плакатов, обратить внимание на разодевшихся подростков, купить любую вещь, пусть и бестолковую. Но ничто из этого не срабатывало, Рикки оставалась по-прежнему бледной, едва живой и еле моргающей. Тогда Майкл решился на отчаянный поступок. — Послушай, дорогая, у меня уже давно есть к тебе важный разговор. — Какой ещё может быть разговор? — жалобным тоном пробормотала Рикки, поднимая глаза к небу. — Очень важный. Касающийся нашей совместной жизни. Давай присядем. — Не хочу. — Что ж, хорошо, поговорим стоя. — Я не хочу вообще говорить. — Рикки, мы не можем избежать этого разговора. Просто выслушай. — она тяжело вздохнула и смиренно опустила голову, готовясь пропустить все слова мимо ушей. — То, как мы сейчас живём, продолжаться больше не может. Мы оба понимаем, что рано или поздно всё зайдёт в тупик. Послушай, я хочу для тебя только самого лучшего, хочу, чтобы ты была счастлива. Я признаю, что являлся ужасным отцом… Мой поступок той ночью непростителен… Но, если мы оба будем долго зацикливаться на этом, можем с ума сойти. — И что ты предлагаешь?.. — как никогда осторожно, словно проверяя под ногами почву на твёрдость, спросила Рикки. — Я хочу, чтобы ты перестала воспринимать меня, как отца, — сердце упало так низко, как только могло, — чтобы начала относиться ко мне иначе. Тогда и тебе, и мне станет легче. Если мы забудем про нашу родственную связь, тот поцелуй станет чем-то безобидным. — Рикки дышала прерывисто, остолбенев и приоткрыв рот, будто не до конца осознавая ситуацию. — Словом, я хочу, чтобы мы перестали сторониться друг друга и при любом удобном случае вспоминать тот эпизод. Чтобы случившееся было для нас не большим, чем простой неловкостью или даже шуткой. Знаешь, я ведь действительно стараюсь для тебя, как могу. Даю карманные деньги и вожу в кино. И я просто хочу, чтобы ты отплатила мне тем же. Прими мои знаки внимания и заботу. Взгляд Рикки задерживается на вершине небоскреба, в то время как пудовые, тяжёлые ноги тянут её куда-то вниз. Майкл обставлял всё хитро, витиеватыми путями, и в том ему помогала беспечная, доброжелательная интонация, но девушка понимала, что что-то не так. Она отчаянно цеплялась за его слова, пытаясь найти малейший изъян, мелочь, способную его выдать, но не могла. Однако интуиция её не подводила, шепча на ухо, что скоро тот проговорится, сболтнет лишнего, и вот тогда-то Рикки наконец поймёт, что ей делать. Ведь по началу она действительно хотела слепо с ним согласиться: сделать вид, будто ничего не было, — гораздо лучше, чем убиваться и страдать до сих пор. Если бы перед ней был не Майкл. Интуиция не подвела. — Знаешь, Рикки, а ведь мы могли бы быть друзьями, — дрогнувший от томления голос безжалостно раскрыл все его карты, — я бы мог играть с тобой в бейсбол, помогать с домашними заданиями… У тебя, кажется, с учёбой в школе всё совсем плохо… «А там уж не далеко до близости», — хотел было подумать Майкл, как вдруг понял, что Рикки больше перед ним не стояла. Как?! Испарилась?! Он увидел её мелькнувшую спинку, пытающуюся протиснуться сквозь толпу, где-то вдалеке и немедленно ринулся за ней. Эта девчонка надумала от него сбежать! Майкл сосредоточенно следил за её стремительно удаляющимся силуэтом (бегала она довольно быстро), дабы не упустить из виду; перешёл на отчаянные возгласы и ругательства, поняв, что начинает выдыхаться. Давненько он не давал себе таких физических нагрузок. Пятки шумно ударялись об асфальт, Рикки мчалась, не разбирая дороги, намереваясь скрыться в толпе и юркнуть в ближайший магазинчик, затаиться и сидеть там до вечера. По её щекам ручьями текли слёзы, затуманивающие обзор, сердце громко отстукивало свой ритм в груди, а в голове был один-единственный вопрос: «Почему именно я?» Почему именно она живёт такой паршивой жизнью, почему именно она должна всё это терпеть? Почему на её плечи свалилась непосильная ноша? Тошнит. Хочется громко-громко вскрикнуть, разом выпустив весь воздух в лёгких. Хочется, чтобы её хоть кто-нибудь услышал, чтобы Господ смиловался над ней и избавил от мучений. Чтобы явился благородный спаситель, эдакий ангел-хранитель, который возьмёт её под своё крыло и накажет отца грешного. «Помогите! Помогите, пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!» — кричала Рикки, но никто не отзывался. Она хотела сказать что-то ещё, объяснить, что её преследует маньяк, но сил хватило только на просьбы о помощи. Из головы будто исчезли все остальные слова, язык отказывался вспоминать, как их произносить, и девушка только отчаянно вопила, всхлипывая, душераздирающее «помогите». Забежала в какое-то кафе. Стеклянная дверь тяжёлая, закрывалась за ней долго (что её и выдало). Рикки, спотыкаясь и едва не падая, быстро миновала ряды столов и проследовала на кухню. — Стой! Подожди! Он уже здесь. Бежать поздно. Разворачиваться нельзя. Он схватит её под локоть и сдавит руку до боли, так, что потом синяк останется. Ударит головой об стол и наорёт на неё прилюдно. Отведёт домой и всё повторится вновь, изнасилует в двадцатый, тридцатый, сороковой раз, и это будет повторяться до скончания веков. Волна отчаяния и безысходности накатывает с новой силой, слёзы окончательно всё затмевают. Мутнеет перед глазами. У неё не было светлого будущего изначально. И никогда не будет. Она — бездарная, никчёмная, беспомощная. Совсем одна в совсем чуждой ей стране. Картинка более-менее проясняется, и Рикки видит перед собой дверную ручку. Дёргает со всей силы и забегает на кухню. Снова нечёткость и расплывчатость. Ей с самого детства дали понять, что она неудачница, прорезав на лбу кожу в виде оскорбительной надписи, которую она видит каждый день, причёсываясь. Над ней безжалостно издевались и издеваются до сих пор. И она бежит, бежит от обидчиков, от отца, от самой себя. Последнее прояснение. — Пожалуйста, я не хочу! Есть только один выход из этого положения. Только один. Лезвие кухонного ножа заманчиво блеснуло при холодном свете лампы, а его рукоять словно зашептала: «Сделай это. Покончи со всем этим». Зрительный обзор будто сжался до одной маленькой точки, позволяющей смотреть только на неодушевлённого спасителя. Она ведь думала об этом ещё так давно. В свои пятнадцать лет. Она и без отца уродовала свои руки, забиваясь в угол комнаты после тяжёлого дня в школе, но ему было всё равно. Он никогда не интересовался, почему у неё снова заплаканное лицо, почему тетрадь по алгебре разорвана в клочья, почему Рикки спит на полу, а не на кровати, так поздно просыпается, не находя в себе сил отыскать смысл текущего дня. Майкл будто не замечал её проблем. Будем откровенны, ему было плевать на её эмоциональное состояние. Он думал только о себе. Рикки уверенно сжимает рукоять. У неё нет другого выбора. Остаётся только смириться с предстоящей телесной болью и несколько раз насадиться грудью на остриё ножа, пока не потемнеет в глазах. Девушка почти готова, её руки уже замахиваются для удара, а с дрожащих уст срывается последний выдох. Её настигает Майкл. Этот круг никогда не разомкнётся. Никогда. Это было одно сплошное несчастье. Рикки жила, словно застряв в кошмаре. Всё вокруг казалось каким-то нереальным, будто не она проживает это, а какая-то актриса, снимающаяся в фильме. Рикки думала, что ей суждено подохнуть в этой омерзительной Японии, где её гнобили за плохое знание языка, что это — её конец, и дальше уже ничего не будет. Но случилось чудо. Когда ей исполнилось двадцать четыре, Майкл умер. У Рикки открылось второе дыхание, она с надеждой начала смотреть вдаль, в своё будущее, однако вновь на неё свалилась одна неприятность — непогашенные отцом долги. Деньги, на которые были куплены те платья, комиксы и безделушки в дни злосчастных прогулок, имитирующих свидание. И тогда Рикки испытала новую волну отчаяния.

***

Во время рассказа брови внимательно слушающей Никки всё больше и больше ползли на лоб, лицо неестественно бледнело, глаза расширялись до неузнаваемости. На душе было не то, что паршиво, — нет, не то слово, — было омерзительно настолько, что всё тело пропитывалось отвращением и ужасом и его постоянно передёргивало, будто кто-то бил его током. Никки и представить не могла, что, пока она жила относительно беззаботной жизнью, училась в университете, копила деньги и коллекционировала засушенных бабочек, её сестра переживала сущий кошмар, будучи заточённой в четырёх стенах с таким, оказывается, пугающим человеком, как её отец; да ещё и умудрялась с широченной улыбкой на лице утверждать, что всё в порядке. Потрясённая Никки с минуту молчала, предпринимая отчаянные попытки переварить всё, что услышала. Её отец, родной отец, которого она действительно любила, по которому сильно скучала, оказался извращенцем-педофилом, возводившим в культ собственную дочь. Он пробирался ночью к ней в комнату, бесстыдно целовал, трогал её тело, а на следующий день говорил «доброе утро» как ни в чём не бывало, прикидываясь обыкновенным человеком. Никки запомнила его совсем другим: улыбчивым, весёлым, заботливым папой. Но теперь, зная всю правду, девушка начала доставать из памяти другие эпизоды, анализируя их по-новому: вот, они втроем гуляют по детской площадке, девочкам по семь лет, Майкл катает на своих руках Рикки, та смеётся, он шутливо целует её в тыльную сторону ладони, в то время как Никки остаётся на земле. Или вот ещё: Майкл всегда, независимо от ситуации, подавал Рикки руку, помогая выбраться из машины; постоянно, если представится случай, пытался приобнять её за плечи. Казалось бы, такая мелочь! Но именно в таких мелочах и проявляются извращённые пристрастия. Потому такие люди, как Майкл, довольно часто остаются безнаказанными, прячась под маской порядочного гражданина. Никки помнит его облик до сих пор: высокий, нехилого телосложения мужчина, обладающий прелестными светло-голубыми глазами, с бледноватой (будто аристократической) кожей и не то чёрными, не то тёмно-коричневыми коротко подстриженными волосами, всегда уложенными так, как полагается; чаще всего носивший синий деловой пиджак и брюки. И вот он, казалось бы, такой располагающий к себе человек, влюблён в собственную дочь! Никки вновь передёрнуло. Она бросила взгляд на сжавшуюся от волнения и страха сестру. Та горько плакала, и по её нижним векам одна за другой скатывались поблёскивающие на свету слезинки, оставляя за собой длинные мокрые дорожки. Не выдержав, Никки резко сократила расстояние между ними и крепко её обняла.