Обаятельный инфантилизм

Пройдя в кабинет, Никки усмехнулась. Точно такая же, какой она её себе представляла. Маленькая, хрупкая девочка, заявившаяся к ней, подходила по всем критериям: простота, покладистость, какая-то детская наивность, отчётливо просматривающаяся в её лице. Такую ветреную особу можно будет запросто обмануть, обвести вокруг пальца — она даже не заметит, если ты вовремя отвлечёшь её каким-нибудь заманчивым мороженым в стеклянной вазочке. Можешь не доложить ей денег — она увидит это, только когда вернётся домой, а на следующий день сразу забудет. Никки это устраивало, хотя никаких обманов она в ближайшем будущем не планировала: таким человеком, как эта девочка, будет попросту легче управлять. Похоже, совсем скоро всё наладится: дом будет сверкать от чистоты, Никки наконец сможет полностью сконцентрироваться на работе, накопит побольше денег и вместе с мамой поможет погасить долг сестре, с которой днём ранее тепло и слезливо попрощалась, доведя её до самого вагона поезда; закончит научно-исследовательскую работу, связанную с новым видом растений, и заживёт себе спокойно. Большего для счастья и не нужно, верно? Будни шли непринуждённо и размеренно. Никки с удовольствием посвящала большую часть времени кропотливой работе, изредка проверяя письма от коллег, по вечерам читала стихи, тщательно отобранные и оставленные Рикки, поражаясь богатству её словарного запаса; Рурука (как выяснилось, так звали девочку) приходила утром и убиралась, с усердием вытирая влажной тряпкой запыленные поверхности, каждый раз появляясь в новой одёжке, которую Никки благополучно не замечала, ведь та отпечатывалась в её памяти мутным цветным пятном. За рабочий день они друг с другом, как правило, не разговаривали. Никки чётко обозначила, что болтовня не по делу её раздражает, и Рурука перестала задавать никчёмные, ничего не значащие вопросы, смиренно склоняя голову перед своей начальницей. Рурука мыла полы, стирала, гладила, порой задерживаясь на подработке до полудня, когда пустой желудок уже начинал недовольно урчать, а руки подрагивали от голода и утомлённости. Но ради денег она была готова пренебречь своим состоянием, мечтая о новых плюшевых зверятах и мигающих цветными огоньками часиках. Постепенно на Ро сваливалось всё больше работы (не без дополнительной платы, конечно): и мытьё окон, и вынос мусора, и однажды даже готовка обеда. С последним Рурука, кстати, не справилась: у неё попросту не хватило навыков и знаний на то, чтобы состряпать что-нибудь из того скудного содержания продуктов в холодильнике, по поводу которого Никки, похоже, совсем не беспокоилась. «Тогда сходи в магазин и купи чего-нибудь», — угрюмо отмахнулась она, не глядя отдав деньги, — «только не сливы, я их терпеть не могу». Ро рассеянно кивнула, совершенно не понимая, как ей распорядиться полученной суммой, однако возразить грозной хозяйке не посмела. Не имея представления о том, как люди ходят в магазин, Рурука набрала печенья, яблок, капусты и закусок, вернувшись с набитым доверху пакетом. Никки посмотрела на неё так изумлённо, так удивлённо и растерянно, что на мгновение Ро даже задумалась над тем, чтобы сдать все продукты обратно. Однако Никки ничего не сказала и забрала покупки. Девочка не знала, какой реакции ей ожидать: выражение лица Джонсон сменилось самым обыденным, спокойным и невозмутимым, словно никакой оплошности не произошло вовсе. «В следующий раз я пойду в магазин», — без малейшего упрёка произнесла Никки, выложив закуски на стол и бросив короткий взгляд на Руруку, — «ты проголодалась?» — девчонка активно закивала головой. — «Можешь перекусить, если хочешь». Удивлению Ро не было предела: такой щедростью мисс Джонсон редко могла похвастаться, поэтому Сатозука тотчас уселась за стол и захрустела печеньем. Если говорить в общих чертах, Рурука была довольна подработкой. Да, её начальница была строга и хладна, однако деньги она всегда выплачивала вовремя, поэтому девочка могла баловать себя желанными сладостями и безделушками в магазине. К тому же мало-помалу Ро начала понимать английский, исходя из бытовых фраз, употребляемых Никки. В них числились: «Не работает, собака такая» — когда что-нибудь ломалось, электрический чайник или компьютер, к примеру; «Тупая бестолочь» — когда та читала, кажется, письмо от кого-то на экране того же компьютера; «Сегодня выдался неплохой день» и «Ты уже закончила уборку?». Ещё, кстати, иногда появлялось особо выразительное «Грёбанная Маргарет», которое Никки выпаливала, когда миссис Харт, интереснейшая женщина, уходила из дома. Почему «грёбанная», Рурука не могла догадаться, с нетерпением дожидаясь её нового прихода, дабы послушать эмоциональные рассказы об очень развитом африканском племени, суть которых девочка, правда, не всегда улавливала. Ясно было одно: то и дело в них мелькала Африка. Однажды, во время очередной уборки, миссис Харт как раз заявилась, чтобы что-то спросить у Никки. Или одолжить, не в том дело. Джонсон, вздрогнув от одного появления женщины, отчаянно пыталась поскорее отвязаться от неё, а между тем Рурука с превеликим удовольствием вслушивалась в рассказы Маргарет. Ах, как она театрально вздыхала, широко раскрывая ярко накрашенные губы, как она увлечённо размахивала руками, что-то с лёгкой улыбкой припоминая! Никки оборвала её на полуслове, не дав закончить, выпроводила за дверь и нехотя поблагодарила за визит. Ро, понятное дело, расстроилась и рассердилась, вспоминая, как таким образом её затыкала родная мать, а потому не сдержалась и решила высказать своё недовольство. — Почему вы так относитесь к ней?! Она же с таким интересом рассказывает! Вам не нравятся африканские племена?! Почему вы постоянно выгоняете её?! — Рурука была похожа на разъярённого, нахохлившегося цыплёнка, ввиду разницы в росте взирая на Никки снизу вверх и хмуря толстые брови. — Африканские племена?.. — посчитав, что ей послышалось, переспросила Джонсон. — Да, именно они! — Рурука, ты что-то путаешь. Ни о каких африканских племенах не было речи, она говорила о предыдущем владельце этого дома, который привозил ей антиквариат из Африки и который, признаться, меня уже задолбал. Когда она без предупреждения врывается в мой дом, разговор идёт об одном и том же, поэтому я с нетерпением спешу его закончить. — Как это?.. — настал черёд Руруки изумлённо хлопать глазами. — А я думала, она говорила про племена… Как они очень быстро развивались в науке, искусстве… — Нет, — Никки, представив это, не сдержалась и усмехнулась, — это прошлый владелец этим занимался. Спроси у неё как-нибудь сама, если хочешь подробнее об этом узнать. — Ох… — Ро пристыженно отвела взгляд и покраснела, понимая, что она выставила себя полной дурой. — Извините… Я плохо понимаю английский… — Я догадывалась об этом. Твоё имя японское, ты, должно быть, оттуда? — Да. Мы с мамой недавно переехали… — Вот как, значит. — Джонсон торопливо взглянула на часы. — Если что-то непонятно будет, переспроси. А сейчас мне следует вернуться к работе. И Никки немедленно последовала наверх, после чего закрылась в своём кабинете как ни в чём не бывало. Руруку эта черта хозяйки, признаться, очень и очень бесила. Только у них какой-то не деловой, похожий на дружеский разговор завяжется, только Ро хоть немножко изменит своё мнение и захочет подойти поближе, дотронуться, может быть, только в самих зелёных глазах появляется живой блеск — Джонсон подрывает весь диалог на корню и невозмутимо уходит, запираясь в каменной башне навеки, а после ведёт себя так, будто ничего не произошло. И её слова вновь строги, и Рурука вновь считает её бесчеловечным тираном, и зелёные глаза пусты, холодны и не содержат в себе ни единой эмоции. Девочка не понимала, как можно быть такой переменчивой, а между тем сама становилась такой же: то обзывала тайком Никки в дневнике обидными прозвищами, то во время очередного перекуса присматривалась к ней и искала повод, чтобы спросить что-нибудь, пусть незначительное; то шёпотом ругалась, когда Никки уходила в кабинет, то робко шаркала ножкой, желая к ней подойти. Ро очень хотелось дружить с ней. Покинув Японию, она лишилась последнего общения, если его так можно назвать, — мимолётных переговоров с одноклассницами на перемене, и теперь чувствовала себя совсем-совсем одинокой: ни нейтрально настроенных знакомых (друзей у неё не было и подавно), ни людей, с которыми можно бы было поговорить, ни тех, кто иногда бросал на неё доброжелательные взгляды. Мама с ней не разговаривала, не желая слушать её рассказы о школе, Рурука никого здесь не знала, целыми днями шляясь по полупустым улицам, а единственным человеком, с которым она больше всего контактировала, была Никки — на вид молодая, вполне себе привлекательная (но не как Николас, конечно), вечно занятая девушка, коллекционирующая прелестных бабочек в рамочках (Ро любила разглядывать их). Но даже она то и дело отталкивала от себя Руруку, когда ничто не предвещало беды, когда общение шло размеренно и спокойно и когда сама девочка думала, что у них всё налаживается. Ро совершенно её не понимала. «Ну почему, почему эта хмурая зануда вечно всё портит?!» — высказывалась своему дневнику Рурука долгими вечерами. — «Вот как возьму, и обижусь! И не подойду больше к ней! И пусть сама всё исправляет! Ещё и бедную миссис Харт обижает!» — на этих записях страницы больше всего проминались: Ро довольно сильно давила на ручку. — «Я уже устала от этого! Со мной и так никто не общается, я совсем одна здесь, а ещё это!» — девочка жалобно поджимала нижнюю губу и захлопывала дневничок, убегая к игрушкам. Единственный повод для радости — подступающий день рождения, который Рурука, несомненно, с трепетом ждёт из года в год. Ночами гадает, какой подарок ей преподнесёт мама, мысленно перебирает всевозможные места для прогулок и торжества, надеется на какой-нибудь громадный, приятный сюрприз (которого, увы, никогда не случается). Рурука родилась 30-ого июня — прекрасный день! Предвкушение жаркого месяца, песчаных пляжей и чудесного лета. Осталось подождать всего-то две-три недели — время быстро пролетит, уверяет себя Ро. Что же ей подарят? Может быть, новую одёжку? Или какую-нибудь нарядную куклу?

***

Ро валяется в саду, греясь на солнышке. Выпирающую косточку на лодыжке приятно щекочет мягкая трава, по икре ползёт какой-то заблудший муравей, которого девочка в ужасе торопливо смахивает, в нос бьёт запах глянца и фотобумаги — Рурука прикрыла глаза подростковым журналом, чтобы подремать, щебечут птички и летают бабочки — чудная погодка! Всё застыло в приглушённых, томных цветах, замерло, засыпая вместе с поработавшей на славу девочкой, отпросившейся отдохнуть в саду. Никки ей разрешила. Благородная тишь была прервана вознёй у крыльца и хлопнувшей входной дверью. Ро нехотя убрала журнал и, развернувшись на живот, приподнялась на локтях, бросив заинтересованный взгляд на вышедшую Никки. Та, вынув звякающие ключи из кармана, перебирала их, пытаясь отыскать подходящий, после чего заперла дверь на два оборота и повернулась к девочке. — Тебе пора идти. Я сейчас поеду по делам в город, не хочу оставлять тебя без присмотра. — обыкновенным, ровным тоном констатировала Никки, по привычке сунув руку в карман широких кремовых штанов, покрытых складками. — Мало ли, что случится. — В город? — глазки Руруки отчего-то радостно засверкали: она уже давно мечтала выбраться из этой забытой глуши. — А надолго? — Часа на два-три. Как получится. Ехать до туда не слишком долго. — мисс Джонсон последовала к калитке, жестом приглашая Ро встать с травы. — А можно… А можно… — девочка жадно глотала ртом воздух, подбегая и не решаясь сказать. — А можно мне с вами?! Мне очень-очень нужно туда! Тоже по делам! Никки удивлённо вскинула брови, однако не спешила отказывать. — Мне нужно пройтись по магазинам на одной улице. Ты правда хочешь со мной мотаться? — Да! — Ну, что ж… — девушка пожала плечами и тяжело вздохнула. — Честно-честно, я буду вести себя хорошо! Ну пожалуйста! — Ладно. Но за свои расходы будешь платить сама. И ещё: родителей предупреди, от меня далеко не отходи и будь тише. Рурука бодро закивала и, быстро переставляя ножками, посеменила за Никки. Сегодня мисс Джонсон, похоже, в хорошем расположении духа, раз так просто согласилась отвести её в город: обычно она хладнокровно обрывает любые попытки пойти с ней на контакт. — И последнее, Рурука, — вдруг добавила она, — мы едем вместе с тобой, потому что нам по пути, а не потому что я решила покатать тебя по городу. Только по этой причине, ясно? — последняя фраза прозвучала снисходительно. — Ясно, — покладисто кивнула Ро, улыбаясь и уже думая о городских магазинах, — только по этой причине. Никки, как уже было многократно сказано ранее, действительно старалась поменьше контактировать с людьми: так было и с миссис Харт, и с Рурукой; однако со временем ситуация с Ро начала меняться: холодность и строгость превратились в спокойствие и, как написано выше, снисходительность, ведь девчонка была всего-навсего нуждающимся в деньгах подростком (коим в своё время был каждый второй взрослый), а не каким-то деспотом и капризной задирой. Она вполне устраивала своей послушностью, трудолюбием, усердием и какой-никакой молчаливостью. Рурука без всяких возражений делала всё, что ей скажут, даже то, что поначалу в её обязанности не входило, убиралась в комнатах, как мышка, боясь лишний раз греметь предметами, раскладывая и складывая всё так аккуратно, как только могла, никак не желая мешать начальнице работать. Понятное дело, Никки была этим довольна, порой ей даже хотелось как-то отблагодарить девочку помимо денег, и она угощала её вареньем от миссис Харт, позволяла греться в лучах солнышка в саду, давала разглядывать так интересующие Ро безделушки предыдущего владельца, которых, к слову, осталось совсем мало. Хочу чётко обозначить: взаимодействие с людьми привлекало внимание Никки в последнюю очередь, но она не была злодейкой, намеренно делавшей какие-либо пакости всем вокруг, нет, она пожелала отдалиться от людей, но тем не менее не поставила крест на всех существующих людях (взять в пример хотя бы Рикки, с которой та обращалась нежнейшим образом). Поэтому такую милую и прилежную девочку, как Рурука, Джонсон перестала терроризировать, отбросив в сторону те мысли об обмане и разводе на деньги: та попросту не заслуживала к себе такого обращения. Никки же видит, как она старается и делает это не только ради денег, но и ради того, чтобы угодить ей. Так что в наметившейся поездке в город Джонсон не видела ничего ужасающего, наоборот, представился отличный повод как-то разбавить работу девочки. Рурука, кстати, в чём-то была похожа на Рикки. Те же искрящиеся заинтересованные глазки, та же странноватая неуклюжесть, проявляющаяся в случайном спотыкании о собственную ногу, то же изящное телосложение и умилительные детские черты лица. Прямо-таки один и тот же типаж, но в разных проявлениях. Поэтому, иногда бросая взгляд на трудящуюся Ро, Никки с теплотой вспоминала свою сестру. Честно говоря, она уже по ней безумно скучает. Рурука кое-как взгромоздилась на заднее сидение подоспевшего автобуса. Никки заняла место рядом с ней, с интересом вслушиваясь в беспокойное бормотание. «Эх-х, поскорее бы день рождения», — Ро уже довольно неплохо говорит на английском, частенько употребляя его даже в полном одиночестве, чтобы лучше запомнить, — «надеюсь, мама подарит к… К, к…» — девочка несколько раз отчаянно повторяет эту букву. — «Как это слово?..» — забывчиво потирает затылок, не замечая, что слова, слетающие с её уст, стали чуть громче. — Канарейку? — вдруг вмешивается Никки, не без усмешки наблюдая за попытками Руруки вспомнить нужное слово. Та вздрагивает, поняв, что разговаривает сама с собой вслух, и поспешно извиняется. — Извините, пожалуйста, мне следовало тихо… Молчать. — брови девочки жалобно прогибаются, но Джонсон совсем не злится. — Всё в порядке, Рурука, тебе не стоит так сильно беспокоиться по этому поводу. Так что за слово ты забыла? Я могу помочь чем-нибудь в освоении языка. — Не канарейку, слово маленькое, вот такое, — Ро изображает что-то, активно жестикулируя, Никки не понимает, что именно, — такое милое, маленькое… — и вдруг вспоминает. — Кукла! — Хочешь, чтобы тебе подарили куклу? — переспрашивает Джонсон, несколько недоумевая: девочка по внешнему виду уже выросла из игр в куклы. «Коллекционирует, может быть», — следом бросилось в голову. — Да! — с радостной улыбкой закивала Рурука. — Хочу! День рождение тридцатого июня! Уже совсем скоро, не могу дождаться! Никки слабо приподняла уголки своих губ. В последний раз она радовалась своему дню рождения, когда была беззаботным подростком примерно такого же возраста. Позже этот праздник перестал иметь для неё какое-либо значение. — Отпразднуй его так, как тебе хочется. — с тёплыми нотками в голосе пожелала ей Джонсон и перевела взгляд в окно, за которым быстро-быстро мелькали деревья.