Бог нас любит, но мы должны страдать

Может, и правда, что слепые люди лучше слышат. Фаллен вот слепым пока не был, но чувствовал, что слух у него тренированный, лучше, чем у других. Скрип деревянной конструкции он слышал отчётливо даже среди фонового шума: шелеста голых веток на ветру, негромкой болтовни вокруг, выкриков где-то вдалеке. Туда-сюда с равными перерывами. Влево и на счёт "четыре" вправо. Ещё четыре секунды, и снова влево. Незатухающий маятник. Ему нужно было какое-то время, чтобы это просчитать. Ткань плотно прилегала к глазам, давая ложное ощущение уединения и покоя. Все звуки ушли на дальний план и растаяли — все, кроме едва слышного скрипа. Фаллен выделил его из всех других звуков, сосредоточился на нём, заставил звучать громче для себя. Ещё громче, оглушительно громко, пока чутье не подсказало: здесь. Он выстрелил четыре раза с промежутками в две секунды. Песок посыпался вниз с оглушающим шорохом, распался на тысячи рокочущих брызг на земле. После эти звуки были поглощены фоном так интенсивно, что он поморщился, поднёс свободную руку к голове, но вовремя очнулся и, вместо того чтобы впиться сведенными судорогой пальцами в висок, стащил с головы повязку, закрывающую глаза. С усилием улыбнулся, оглядываясь на смеющихся и бурно аплодирующих ему людей вокруг. На четырежды пробитую мишень он не смотрел, по звуку понял еще в темноте, что попал. Кто-то дружески хлопнул по плечу, другой выкрикнул что-то ободряющее. Отключили механизированный тренажёр для стрельбы по движущимся мишеням, чтобы поменять дырявый мешок, набитый песком, на целый для следующего стрелка. Правда, никто, кроме Фаллена, не завязывал глаза, оттого все вокруг и пришли в такой восторг. Но ему почему-то это не льстило. Фаллен сунул тренировочный пистолет и повязку в чьи-то руки и огляделся, почти сразу выхватив взглядом из толпы знакомую улыбку. — Ого, впечатляет. — Женя тоже искренне похлопала, направляясь к нему, ей почтительно и осторожно уступали дорогу — не дай бог случайно толкнуть — пока она не подхватила Фаллена под руку и не повела прочь со стрельбища. Конечно, он мог бы идти и сам. С бинтами давно успешно расстался, а с заживающей раны сняли швы. Его наконец-то перестало штормить при ходьбе, вот только подходящих очков не нашлось, а интерфейс его линз так перегружал нервную систему, что после единственного раза, когда Фаллен, надев их, сполз в обморок, Женя запретила торопиться и велела сначала выздоравливать. Правда, без них на незнакомой территории да с пробитой башкой Фаллен то и дело запинался и собирал углы. Поэтому Женя, заявив, что ей пора тренироваться нянчиться с дитём, всюду ходила с ним, поддерживая за локоть. Фаллену было бы неловко, если бы он не узнал уже, каким авторитетом на самом деле пользуется эта женщина в общине и что принимать её помощь вовсе не стыдно. Особенно когда ты полуслепой, путающийся в собственных ногах идиот с дырой в черепе. О том, что именно произошло с его головой, Фаллен не знал, ясно было одно: если бы Женечкины взрывники не наткнулись на него, его труп сейчас доедали бы дикие псы. — Спасибо. Понятия не имею, кто меня этому научил, но... Руки помнят. — Он не знал, что ещё добавить, но однозначно был доволен собой и удивлён тоже. Оказалось, он не бесполезный инвалид без памяти, он что-то может, что-то даже полезное для общины, которая приняла его и вылечила. Ещё одним пунктом в своём везении Фаллен считал, что встретил здесь её. Да, Женя сказала, что их пути давно разошлись, ещё в Унахи, и она понятия не имела, как Фаллен оказался в центре Павилона, чем жил всё это время и как ухитрился получить по башке до отказа памяти. Но она помогала ему, отвечала на вопросы, заботилась. Фаллен не всегда мог понять её, но был благодарен. Она не была мягким человеком. Фаллен замечал, как по-армейски строго Женя общалась с другими членами общины, а лишней парой слов ни о чем позволяла себе перекинуться только с ним. И даже её улыбки, адресованные Фаллену, никогда не были нежными — ими вены можно было резать. — Сколько тебя знаю, ты всегда отлично стрелял, — ответила Женя со смешком. — И каким я был? В смысле... Каким я был человеком? — Хорошим? — Женя пожала острыми плечами, прищурилась, когда ветер бросил горсть песка им в лицо. Закуталась поплотнее в широкий тканевый плащ красного цвета. Рядовые члены общины носили белое, и она, яркая, как цветок, выделялась издалека. Стрельбище осталось позади, нужно было только пересечь широкий двор и отправиться либо по аллее к огородам, либо внутрь Обители, другой дороги не было. Фаллен был бы не против прогуляться, он и так достаточно времени провёл в комнате, прежде чем Женя позволила ему надолго вставать с постели и ходить самостоятельно. — Хорошие люди обращаются так с оружием? — невесело усмехнулся Фаллен. Его волновал этот вопрос с тех пор, как он понял, что любое оружие дальнего боя ложится в его руки как родное. Женя мало ему рассказывала. На любое усилие, которое Фаллен применял, чтобы вспомнить хоть что-то или обдумать её слова, голова взрывалась острой болью, которая долго не проходила, поэтому они единогласно решили, что будет лучше дождаться выздоровления и последующего возвращения памяти. Или хотя бы отложить серьёзные разговоры на потом. — Да. Умение убивать не делает тебя плохим, — уверенно ответила Женя. — Есть враги, которых остановит только смерть. Что-то в её голосе подсказало, что у неё есть конкретные примеры, но спрашивать Фаллен не решился. Ясно было только, что она умеет себя защитить. Он не видел Женю в деле из-за её интересного положения, но небольшую тренировку она ему всё же устроила, внезапно выхватив из рук пистолет и проведя несложный захват. От резкого движения у Фаллена потемнело перед глазами от боли, а Женя выпустила его с криком: "Бля, поясница! Быть беременной не круто!" — Ты права. Не знаю, что со мной стало бы, если б не ты. Спасибо. — Он тепло улыбнулся, но Женя, кажется, расстроилась или просто смутилась, хмуро глядя себе под ноги. Она уверенно прошла мимо дверей в Обитель, даже не взглянув в её сторону. Прогулка обещала затянуться, и настроение Фаллена определённо поползло вверх. — Не за что, — запоздало пробормотала Женя, не разделяя его радости. — Как ты себя чувствуешь? — Если не пытаюсь напрягать память, хорошо. — Ты участвуешь в вылазке завтра. Не могу сказать, что одобряю. Фаллена включили в этот рейд в обход Жени, и это здорово её разозлило. Насколько он знал, Женька даже к Отцу с этим ходила, вернулась злая, притащила какие-то витамины и приказала сожрать всё, а потом потащила на стрельбище, заявив, что Фаллен, оказывается, раньше знал, каким концом винтовку на врага направлять. Было приятно, что за него кто-то волнуется, но Фаллен не мог не замечать, как напряжённо Женя чувствует себя рядом с ним, словно всё время ждёт подвоха. И всё равно подрывается на любую просьбу, как будто это он беременная девица, ругается с другими членами обители, добиваясь для него комфортных условий, лучшей экипировки, чтобы никто подойти к нему не смел... И смотрит внимательно, едва сдерживая нервную улыбку. — Скорее всего, Отец хочет меня проверить. И это хорошо, мне кажется, раньше я никогда не сидел без дела. Надоело торчать взаперти. — Да, этого он и хочет. Но будет хреново, если произойдёт то же, что на Молении. Фаллен нахмурился, притворившись, что не услышал и что корявые деревья, высаженные вдоль аллеи, интересуют его больше, чем этот разговор. Больно кольнула в висок мысль, что кое-кто умер бы в корчах от такого бездарного ухода за зелёными насаждениями и вообще, этот вид не отвечает эстетике сада, можно было посадить что-то посимпатичнее, а руки не отвалятся подрезать иногда сраные ветки... — Фаллен? — осторожно позвала Женя, заметив его заминку. — Это больше не повторится, — ответил он негромко. — Нет, если тебя хоть немного заботит судьба людей из твоего отряда. Потому что если они недоглядят и с тобой что-то случится... — Я буду в порядке, не надо никого убивать. — Фаллен вымученно улыбнулся, чем, конечно же, Женьку не успокоил, и улыбку она не вернула. Женя была не в восторге от идеи пустить Фаллена на еженедельное Моление, но Отец был непреклонен. Сам Фаллен лично с ним ещё не встречался и решил, что тот хочет познакомиться с новым членом общины. Вообще-то Фаллен не был уверен, что религиозен. "Моление" не звучало как приглашение на классную вечеринку, но отказаться было нельзя: его лечили, кормили и ничем не утруждали, и, надо было полагать, в какой-то момент с Фаллена спросят за это. Ему и самому скучно было бездельничать. Даже Женя, которая страдала от сильнейшего токсикоза и часто запиралась в своих апартаментах, иногда занималась своими делами — выезжать за пределы Обители ей теперь запретили, но она все еще руководила изготовлением взрывчатки. Конечно, Фаллена занимал вопрос, зачем религиозной общине взрывчатка и столько оружия. Да и тренировались они едва ли не больше, чем молились. Женя со смехом ответила, что слабого любой может обидеть, но когда на твоей стороне не только Бог, но и собственная сила, дело принимает совсем другой оборот. Звучало логично, но Фаллен не был уверен, что получил ответ на все вопросы. В общем, Моление пропустить он никак не мог. Женя предупредила, что будет рядом с Отцом, и, прежде чем он вошёл в зал за двойными и тяжелыми металлическими дверями (на автоматике, открывающиеся магнитным ключом, которым владела сама Женя и разве что ещё Отец), больно схватила его за локоть и прошипела: — Не дыши глубоко. — Чего? — Делай короткие вдохи. Это тебя не спасёт, но немного отсрочит приход. Фаллен ничего не понял, но она уже отпустила его и подтолкнула за остальными. Кажется, вечер переставал быть томным. Зал для молитв был огромным. В нём не было потолка, его заменяла решётка из крупных прутьев, увитая лентами и цветами. Стены были завешаны неряшливыми гобеленами с вручную нарисованным на них знаком: круг, уходящий в петлю с причудливым хвостиком, поворачивающим влево. Этот знак был повсюду: на одеждах общинников (Фаллену тоже пришлось такую носить, она напоминала ему какую-то пижаму, но Женя сказала, что тут не модный показ и что свои шмотки он получит, когда отправится за ворота), на предметах интерьера, стенах зданий и на лицах, нарисованный чёрной краской. Что он означал, Фаллен не спрашивал, может, символизировал очень запутанный путь домой, хрен его знает. Фаллен очень мало понимал в религии общины. Их бог был абстрактным, а миссия — обрести некий дом. Если он и знал хоть одну молитву, то точно сейчас не смог бы откопать её в своей дырявой памяти, но, к счастью, от него требовалось только смотреть на других. В другом конце зала было свободное пространство, как будто раньше там была какая-то сцена, но теперь её разобрали. Слева тянулся балкон с металлическим заграждением, у самого входа была лестница, по которой туда можно было подняться. Очевидно, это было место Отца, взирающего сверху на свою паству, туда же должна была подняться и Женька. В тот день Фаллен увидел Отца Александра в первый раз. Он поднял взгляд и наткнулся на ответный, как будто плёткой хлестнули. Фаллен представлял его почтенным мужчиной лет за пятьдесят, но, хотя плохое зрение мешало ему рассмотреть черты лица, стало ясно, что Отец куда младше, чем думалось раньше. Фаллен сейчас убил бы за подходящие ему очки, чтобы рассмотреть лучше, потому что на мгновение ему показалось, что этого человека он уже знает. Он судорожно вздохнул, но кто-то подтолкнул в спину, и пришлось пройти дальше. Устроился у стены, противоположной балкону, потому что хотелось держать в поле зрения Женьку, но быстро пожалел — теперь ему всё время казалось, что Отец на него смотрит. На самом деле в этом не было ничего удивительного — насколько Фаллен понял, обычно Женя никого чужого из своих вылазок не привозила, а тут притащила раненого парня под свою ответственность... Осталось понять, что Отец потребует за гостеприимство и когда захочет встретиться лично. Все опустились на колени, и Фаллен тоже. Несмотря на отсутствие потолка, ему стало душно. Сладковатый запах окутал плотной вуалью: кто-то зажёг благовония, а Отец вкрадчиво, но громко заговорил, глядя вверх, как будто обращался то ли к небу, то ли к кому-то гораздо дальше: — Космос велик. Человек мал и ничтожен. Пространство космоса огромно. Человека обитель ограничена домом его. Но размер дома своего позволил Господь наш определять. По силам своим и силам семьи его. Ибо для господа сам космос дом его и семьи его. И сказано было нам: в доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: Я иду приготовить место вам. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете и путь знаете. Ибо путь этот тернист и связан с трудностями для тела и для духа. Потому как наказание нести должно тем, кто веру отрекает нашу. И семьёю нашей быть не может. Тех должно в муках очищающих к отцу нашему отправлять. Ибо тем, кто забыл путь, помощь нужна. Жилища же жечь их потребно, дабы очистить дом Его от скверны. Такова воля Его. А воля Его наше желание. У Фаллена ныли колени на неудобном бетонном полу, ещё и холодном вдобавок, его мутило от запаха и от духоты, а перед глазами все плыло в сиреневой дымке. Тупая боль в затылке все усиливалась, люди вокруг забормотали молитвы, воздевая руки к небу, и он со смешком подумал, что понимает, о каком Доме они молятся. Вот только далекая-далекая Земля вряд ли ждёт их и вряд ли о них помнит. В какой-то момент Фаллен осознал, что сиреневая дымка ему не мерещится: зал окутывал тяжёлый туман, неохотно поднимающийся вверх и уносимый ветром в дыры между прутьев решетки. Он скапливался в основном внизу, где на коленях стояли общинники. Помня Женькины слова, Фаллен старался не делать глубоких вдохов, но не надышаться этим было нельзя. "Это не благовония. Отрава, что ли?" — тупо подумал он. Страха не было, как будто подсознательно Фаллен был в курсе, что это такое, знал когда-то в прошлом, хоть и не представлял, откуда ему в такой херне разбираться. Но он чувствовал, что этот туман не причинит реального вреда. А может, просто доверял Женьке, которая стояла наверху, дыша свежим воздухом, и — он верил, что так и было, — с тревогой поглядывала на Фаллена. Он только понадеялся, что сейчас им всем не снесёт крышу и не начнётся какая-нибудь оргия. Не то чтобы он был очень против оргий, но битые жизнью общинники мало привлекали, а сам он был ещё слишком слаб, чтобы участвовать в такой заварушке. А потом его действительно накрыло. Ещё секунду назад он прижимался спиной к стене, чтобы почувствовать какую-то надёжную опору, а через мгновение стоял в длинном коридоре, а навстречу в слезах бежала девчонка. Худенькая и бледная, спотыкающаяся на ровном месте, ей было не больше шестнадцати. Тёмная коса хлестала её по спине, сквозь пальцы ладони, которую она прижимала к правому боку, сочилась кровь, капая на пол и оставляя заметные лужицы. — Фаллен! — её отчаянный крик взорвал голову, и он пошатнулся, откинул винтовку на ремне за спину, поймал её в свои руки. — Анька! — голос позорно сорвался, от ледяного страха сводило горло. Кто её так? Крови-то сколько, она столько не выдержит, где Сашка, где какая-нибудь аптечка?! — Где Порчи, я же сказал, от него ни на шаг! — Не-ет! — рыдала она в голос, переходя на визг. — Не-ет! Фаллен! Откуда в ней силы только остались так его толкнуть? Винтовка больно врезалась в бок, и он лишь на секунду выпустил девочку из рук, чтобы она, закрыв его собой, приняла в спину три пули от не замеченного ранее противника. Худое тело швырнуло на него, Фаллен, кажется, голос сорвал, кажется, стрелял, он ни черта не помнил, как оказался на полу, прижимая к себе мёртвую Аньку, из его пробитого плеча кровь сочилась, пуля навылет прошла, но он даже боли не чувствовал. Шаги услышал снова поздно, да и какая теперь разница? Аня смотрела в потолок остановившимся взглядом, ох и влипли они на этот раз. Фаллен медленно поднял в голову. Воняло паленым синим дурманом, кто его жечь надумал-то, придурок же этот обещал тихо сидеть в начальском кабинете под столом, пока не услышит условный стук. А от этой херни можно нехилый приход словить, она ж не разбирает, где свои, а где чужие. Вот и Фаллена накрыло — потому что иначе он никак не мог объяснить чудовище в конце коридора. Чудовище из его кошмаров, которые никак не оставляли его с тех пор, как по голове получил, чёрный монстр из самых страшных снов, похожий на человека. Две руки с длинными когтями, в одной автомат, в другой нож. С него кровь капала медленно-медленно. Так это он Аню?.. Монстр подбирался неторопливо, скалясь в зубастой ухмылке, Фаллену даже примерещилось какое-то задушенное хихиканье. Кровь оглушительно капала на пол с лезвия ножа, шаги звучали неотвратимо — всё ближе и ближе, а Фаллен даже пошевелиться не мог, не то что драться с ним. Когтистая рука выпустила нож, монстр наклонился ближе, из его глотки вырвался хриплый смех, Фаллен дёрнулся назад и чуть было не ударил Женьку по лицу. Она отшатнулась, но тут же склонилась над ним снова, перехватывая запястья. Фаллен узнал серый потолок, дверцу шкафа перекошенную. Его спальня. — Тихо, тихо, Фаллен, всё. Всё закончилось. Не надо было тебя так рано туда пускать. Сумрачное сознание отступало неохотно. Он тяжело дышал и моргал непонимающе, в панике оглядываясь, но монстра в комнате не было, только Женя, которая всё ещё сжимала в стальной хватке его руки. Он уставился на свои чистые ладони, удивляясь, куда делась кровь, потом только сообразил, что этого не было. Точнее, было, но давно. — Она умерла. — Свистящим шёпотом выдохнул Фаллен, испуганно глядя на Женю. — У меня на руках умерла. Девочка, черненькая, глаза голубые, там бойня такая была. — Вспомнил что-то? — Женя нахмурилась и сжала пальцы сильнее, немного ещё — и, казалось, сломает ему запястья. — Аня. Кем была эта девочка, Фаллен не мог сказать, сейчас он даже никаких чувств по её поводу не испытывал: страх медленно таял, поддаваясь безопасной спокойной реальности. Зато Женя медленно выпустила его, взгляд застыл, брови сошлись на переносице. — Анечка мертва? Как Миро это допустил? — почти беззвучно пробормотала она и вдруг снова вцепилась в него так больно, что он дёрнулся, пытаясь уйти от неприятного прикосновения. — Что... Что с Башней? Что там случилось, Фаллен?! — Я не... Я не помню. Я не знаю! Женя закрыла глаза, опустила голову. Волосы упали вниз, закрыв лицо. — Мирон жив, — прошептала она. — По крайней мере, Мирон жив. Хорошо. Он тоже здесь. Мирон без него никуда. — Кто такой Мирон? Без кого он никуда? — Надо было сразу тебе отдать. Подожди. Женя умчалась, оставив Фаллена в полном непонимании. Он откинулся на подушки, прикрыл глаза. Голова снова разболелась, а сердце до сих пор сильно колотилось после пережитого кошмара. Было ли это правдой? Умерла ли девчонка на его руках, закрыв собой от пуль? Думать об этом было физически больно, голова категорически сопротивлялась воспоминаниям, пульсируя от боли. Фаллен не сразу сообразил, что обычные общинники живут в общежитии типа казарм, набиваются в комнаты по несколько человек, а вот у него своя отдельная спальня. За это тоже нужно было благодарить Женю, и он пытался спросить, не нужно ли ему переехать, когда сняли швы, но она только огрызнулась, что в этом нет необходимости. Теперь он испытывал облегчение и огромную благодарность. С такими головными болями терпеть чью-то ещё компанию было бы невыносимо. Женя долго не возвращалась. Когда она пришла, Фаллен почти задремал. Но когда села у него в ногах и расправила на коленях чёрную ткань, сонливость как рукой сняло. — Помнишь это? — резко спросила Женька. Фаллен недоверчиво, не отводя распахнутых глаз, уставился на обычный квадратный платок, на котором белой краской была нарисована зубастая улыбка. Монстр из кошмаров издевательски смеялся над ним. — Что это? — спросил Фаллен, едва шевеля пересохшими губами. — Твоё. У тебя было. Он отпрянул, насколько позволяло полулежачее положение. Пробормотал потерянно: — Это не моё. Это не моё. Вся Женькина забота куда-то испарилась, Фаллен буквально кожей почувствовал ту же ярость, которой она фонила в момент их первой встречи здесь, в этой же комнате. — Помнишь человека, который такое носил? — процедила сквозь зубы Женя. Он не понимал, чего она хочет, почему злится. Прядь волос упала на её лицо, отбрасывая тень, и Фаллену показалось, что, если он ответит неправильно, Женька его этим платком просто придушит. — Мне снится. Монстр, — торопливо и отрывисто заговорил он. Раньше не признавался почему-то, думал, последствия от удара по голове, но теперь был уверен: в его забытом прошлом был кто-то, кто эту тьму в себе носил. — Выходит из огня, рычит на меня и улыбается. Улыбается. Всегда улыбается. А мне так страшно... Он же не существует, Жень. Монстров не бывает. Сам себя этими словами не убедил, они так жалобно прозвучали, как будто Женин ответ мог как-то изменить реальность. Но она только подтвердила его догадки. — Интересно, почему твоё сознание замещает реального человека образом монстра. Фаллен вскинул на неё недоверчивый взгляд. — Ты знаешь его? Уголок её губ дёрнулся в улыбке. "Да", — говорил весь её вид. — Я не дам тебя в обиду, — произнесла она вслух. Фаллен был за это даже благодарен. Удушающего страха перед неизвестным собственным прошлым было так много, что он не мог сегодня вынести ещё больше. Женя была достаточно милосердна, чтобы соврать ему. — Убери это, — потребовал Фаллен, отбросив платок со своих колен. — Уверен? — Убери, больно! — Чем больше смотрел на нарисованную улыбку, тем сильнее пульсировала боль в голове, намеренно отгоняя от него обрывки памяти: Фаллен этот рисунок совершенно точно видел где-то ещё. — Не оставляй меня с этим. — Ты носил этот платок на шее. — Женя аккуратно свернула ткань и поднялась с кровати, как обычно, положив ладонь на живот. Неприятно кольнула мысль, что ей сейчас нужен покой, а не носиться с его паранойей и кошмарами. Но эти слова было слишком трудно проигнорировать и отбросить. — Он был на тебе, когда я тебя нашла. — Я бы не стал! — Мне тоже интересно знать, как вышло, что платок был у тебя. — Женя отошла к шкафу и убрала платок на верхнюю полку. Фаллен посмотрел на него с опаской, подумав, не странно ли будет сжечь шкаф целиком? Нужно было перевести тему, но получить хоть какие-то ответы, не спрашивая её напрямую. — Зачем вы нас накурили? — О, это для расширения сознания. Открывает для тебя космос. — Женя обернулась и невесело рассмеялась. Очевидно было, что она в это не верит. Не верит ни в какой Дом, который община стремится обрести, но всё равно остаётся с ними, помогает им, делает их сильнее. — Облегчает путь познания себя и Бога в себе. — Ну, Бога я определённо нашёл. "Бога смерти и хреновых снов". Перед глазами отчётливо возник коридор из его глючного видения. Мёртвая девочка на руках. Улыбающийся монстр, наклонившийся ближе и смахнувший чёрными пальцами слезу с его щеки. Фаллен твёрдо посмотрел Женьке в глаза: — Мне нужно ещё. Она удивлённо выгнула бровь. — Совсем дурачок? Вознесение молитв не чаще раза в неделю, иначе слишком быстро деградируешь. — Это помогает мне вспоминать. — Это сделает тебя тупым и послушным. — Вздохнула, подошла ближе. Откинула волосы с лица и стала снова прежней Женей, заботливой и терпеливой. Как с ребёнком с ним заговорила: — Фаллен. Прямо сейчас я хочу, чтобы ты был тупым и послушным и отдохнул. Но потом — нет. Не дури. Вспомнишь как-нибудь сам. Пока ты только топливо для своих кошмаров получил. — Фаллен. Они остановились в конце аллеи. Прохладный ветер трепал распущенные волосы Жени, полы её плаща. Бледное лицо оставалось серьёзным, ей нездоровилось с утра, и Фаллену стало неловко. Его заботило только прошлое, которое он не мог вспомнить, в то время как Женя беспокоилась о его ближайшем будущем. Место, где он получил травму и потерял память, было уничтожено. Где искать того, кто подскажет, что он делал там, с кем пришел, Фаллен тоже не знал. Но, по крайней мере, он мог отплатить Женечке за ту заботу и доброту, которые она проявила к нему. Она, её будущий ребёнок, дело, которым Женя занимается, — вот что должно было быть важным. А со своими монстрами Фаллен как-нибудь разберется. — Завтра ты идешь с отрядом. И вернешься на своих ногах, невредимый. Не забудь про таблетки. Он закатил глаза, позволив себе саркастическую улыбку: — Хорошо, мам. Женя не ответила, пригвоздив его к месту убийственным взглядом, и двум девчонкам, возвращающимся с огородов, пришлось обойти их, на ходу коротко, но почтительно поклонившись. — Мама. — Доброго дня, Мама. Фаллен хмыкнул, уж больно символическое у Женьки тут было прозвище. Видимо, обзавелась она им недавно и сама была особо не в восторге. Фаллен не спрашивал, но догадаться, чей это был ребёнок, было проще простого. Впрочем, в остальном Женя и Отец Александр не вели себя как парочка, готовящаяся стать родителями, но Женя не была человеком, готовым охотно рассказывать о личной жизни. — Как твои кошмары? — внезапно спросила она, когда Фаллен, раздумывая об этом, засмотрелся вслед девчонкам. Симпатичные они были, хоть и изможденные ежедневным трудом, совсем ещё юные. Странно, что он отмечал их привлекательность, только ни в сердце, ни в штанах отклика не было. Это даже как-то немного напрягало. — Со мной, — с трудом переключился с дурацких мыслей на неприятную тему Фаллен. Его задолбали головные боли, вызванные потугами что-то осмыслить. — Не вспомнил, что могли бы означать эти сны? — Я бы тебе сказал. — Ну спасибо за доверие. — Женя хмыкнула как-то обидно и двинулась в обратную сторону, а Фаллен замер на месте. Он впервые, наверное, почувствовал злость в ответ на её слова. — А я не должен доверять? — Пришлось повысить голос, потому что Женя успела отойти на несколько метров, прежде чем он проглотил свою обиду и внезапным приступом накатившее чувство космического одиночества. — Кому тогда мне верить? Женька резко обернулась, и сердце неприятно сжалось — её хмурый вид мог означать только ссору и очень неприятный разговор, который грозил закончиться чем угодно. Но она вдруг изменилась в лице и оперлась рукой о ближайшее дерево, сгибаясь пополам. А потом её вырвало. — Жень! — Фаллен так ловко, как будто не единожды это делал, обхватил её за плечи, второй рукой откидывая длинные пряди от лица. Поддержал, не дав подкоситься коленям, но тут же получил локтем в живот. Не сильно, но эта женщина могла бы и вырубить его, если бы захотела. — Отъебись, Фаллен. — Глухо произнесла она, не поднимая головы. — Тише-тише, не ругайся, и этим ртом ты будешь петь малышу колыбельные? — Он ободряюще сжал её плечо и легонько погладил. — Всё хорошо, Женька, всё хорошо. — Ничего хорошего! Ебаная беременность делает меня уязвимой. Мне запретили покидать территорию. Мне! Я ни хрена не могу, я не владею своим телом, бесполезна как боец. Ты бы в восторге был, если бы соображал своей тупой дырявой башкой... — Да перестань, это гормоны за тебя говорят... — перебил Фаллен злое шипение, и вдруг его будто ледяной водой окатило. "Ебаная беременность". — А ты вообще... Вообще хоть не против была? Женя повернула голову, одарив его злой усталой усмешкой, дрожащей ладонью вытерла губы. — Не будь наивным глупеньким мальчиком. И давай уйдем отсюда. Не хочу, чтобы меня видели такой. Фаллен мог бы поклясться, что Женя сейчас и ему бы шею с удовольствием свернула за то, что стал свидетелем её слабости. Она бы и жаловаться не стала, если бы не перепады настроения, наверное. Потом ему это точно припомнят. — Мы никому не скажем, — пообещал Фаллен. Подставил локоть, за который она с фальшивым пренебрежением, но все-таки благодарно ухватилась. — А твои способности суперженщины никуда не исчезнут. Родишь и снова будешь избивать беспомощных мужиков. — Фаллен, ты... Ты понятия не имеешь... Он действительно не имел понятия, что она имеет в виду и почему бы просто не принять саму собой разумеющуюся помощь от друга, но довольно улыбнулся, когда поток ядовитой брани иссяк и он услышал полузадушенное: — Спасибо. *** — Всё, всё, стой! — Мирон махнул рукой, и грузовик затормозил, едва не наехав задними колёсами на... препятствие. Андрей с, кажется, позеленевшим лицом, старался смотреть только в затылок Мирона, но запах всё равно напоминал. Ему уже нечем было блевать, если честно. Из кабины грузовика высунулся Славка. — Так нормально? — Сойдёт! Забирайся в кузов, мы подавать будем! "Токо не снова", — безразлично подумал Андрей, хотя прекрасно понимал, что его ждёт. Это была уже третья с утра спираль из мертвецов. Он стоял в её центре, изо всех сил стараясь не глядеть на лежащие послушно в нужных позициях тела с правильно подогнутыми конечностями и ужасом на застывших навсегда лицах. Как будто в кошмар попал и снова... Как год назад. Славка выпрыгнул из кабины, почесал живот под задравшейся клетчатой рубашкой. Поморщился от удушливого запаха крови и потрохов. — Щас, перекурить надо. — Слав, ну ебаный в рот. — Мирон, переступая через тела мёртвых в белых сектантских одеждах, двинулся к нему, и Андрей шагнул за ним как привязанный, стараясь ни на что не наступить. — Вас это вообще не парит, да? — слабым голосом спросил он. Третья спираль. За ебаное утро. Охра свалил на рассвете. При полном параде усвистал: маска, плащ с капюшоном, перчатки и платок. Мирон, как раз вышедший готовить завтрак, проводил его взглядом, рявкнул "Подъем!" на Андрея, ещё досыпающего на диване в общей комнате, и кинулся будить Славку. Андрей был уверен, что тот не отреагирует, но через пять минут Слава в неправильно застегнутой рубашке обувался у дверей с зубной щёткой во рту. В первый раз нагнали быстро, Охра наткнулся на сектантский грузовик с конвоем на трассе. Вмешиваться Мирон запретил, и Славка, отчаянно зевая, боролся с пуговицами, а Андрей грыз ноготь большого пальца, не успевая следить взглядом за фигурой в плаще и вздрагивая каждый раз, когда раздавались выстрелы. Когда всё стихло и Охра потащил куда-то первого мертвеца, Андрей спросил: — Че он делат? — Ищет душевное равновесие, — мрачно произнёс Мирон, постукивая пальцами по рулю, а Славка с заднего сидения микроавтобуса попросил толкнуть его, когда Охра закончит, и, высунув длинные ноги в открытую дверцу, бессовестно задрых. Охра долго возился со своей инсталяцией, а Андрей вышагивал позади микроавтобуса туда-сюда и думал, что надо было верить слухам. Специально такое не придумаешь. Закончив, Охра запрыгнул на мотоцикл и умотал дальше, а Мирон вместо того чтобы его догонять, растолкал Славку и велел разбирать Ванькины художества. — Сектантов хоронить собирашься? — психанул Андрей. Нервы ни к чёрту стали. — Не хоронить. Следы замести. Не надо им пока знать, кто это делает. — И почему нам не похуй? — Потому что. Работаем по плану. Я грузовик подгоню ближе, а вы волоките их сюда. Он справится с этим. Ради дела и не на такое пойдёт, и уж не первый раз мертвецов таскать. Привык уже. Да, точно справится, решил Андрей и первым делом блеванул на Славкины ботинки. Но, похоже, к обеду начал действительно привыкать. — Дай человеку пар выпустить, — буркнул Славка, выдыхая в сторону сигаретный дым. Его глаза были совершенно пустыми, но этому Андрей как раз не удивлялся. — Пар выпустить, — тупо повторил он и жалобно добавил: — Так каждый раз, чо ли? — Не, обычно ему одной хватает. Сколько он продержался с прошлого раза? Месяцев шесть? — Пять с половиной, — отозвался Мирон. — Говорит, Ванечка на него хорошо влияет. Он осёкся и замолчал, Слава молчал тоже. Его пустой взгляд, направленный в одну точку, потемнел, как грозовое небо. Андрей прочистил горло, ему было неловко нарушать повисшее молчание, но они должны были знать. — Там дальше по дороге деревня. Большая. Его можно как-то остановить? — Че сразу-то не сказал? — Славка отбросил почти докуренную мятую папиросу и ловко запрыгнул в кузов. Мирон тоже оживился, явно довольный возможностью отбросить пока тяжёлые мысли о Ванечке. — Давайте по-быстрому. Пиро, не спи. Андрей, тяжело вздохнул и, сжав зубы, потащил за ноги первого мертвеца. В конце концов, это была его вина. Всё началось с того, что Андрей разозлился и попытался вправить Охре мозги. Ну, перестарался чуток. Но что-то предпринять нужно было срочно, потому что идеальный Андреев план разваливался на глазах. — Он не жрёт! — возмутился Андрей в тот день, как следует хлопнув дверью в спальню Охры. Этот детский сад порядком заебал. — Как его накормить, насильно, чо ли? — Ясно.— Мирон наскоро вытер руки полотенцем, не глядя бросил его на столешницу. Кажется, он снова пытался что-то приготовить, на печи стояла кастрюлька. Её содержимое недолго оставалось для Андрея загадкой. — Я разберусь. Бульон Славе согрей. Андрей был уверен, что получит за это по морде, но всё равно глухо произнёс: — Чо ты с ими, как с детьми... Похоже, единственная причина, по которой его не выставили вон, когда они с Охрой вернулись из своей неудачной поездки за Ваней, — то, что в этой ебанутой компании с новостью, что Ваня мёртв, всё разом пошло по пизде. На присутствие Андрея всем стало настолько плевать, что никто даже не заметил, что он остался. Сначала Охра заперся в своей спальне, отвернулся к стене и, похоже, собрался так и издохнуть, не реагируя на просьбы Мирона если не поесть, то хотя бы дать обработать порез, который кровоточить вроде бы перестал, но не обещал не перерастать в какую-нибудь гангрену. Потом Слава, о котором в суете между Охрой подраненным и Охрой некормленным все как-то забыли, едва не передознулся каким-то порошком. Пережив совершенно ебанутую бессонную ночь, полную беготни по деревне в поисках врача, применения угроз, абсолютно бескомпромиссных приказов и поручений, которые раздавал Мирон командным голосом, под утро Андрей просто упал лицом вниз на диван в общей комнате и вырубился, а, проснувшись к обеду, нашел командира задремавшим сидя у полудохлого Славки в ногах. Он попытался разбудить его и уложить нормально поспать, но Слава, едва ворочая языком и растягивая слова, произнес: — Не трогай лихо, пока… тихо. Ты че Ваньку оставил? Он же того… — Да я сам токо… Крупно вздрогнув, Мирон, разбуженный их голосами, рефлекторно выхватил пистолет и едва не всадил Андрею пулю промеж глаз. Не успел тот перевести дух, как на него наорали за то, что бросил Охру без присмотра (хорошо, никто не сообразил, что Андрей спокойно продрых полдня, забив на всех), и оставили дежурить со Славкой, который на перепалку вообще не отреагировал, закрыл глаза и, кажется, помер. Если описать происходящее коротко, по скромному мнению Андрея это был пиздец. Мирон бить не стал, но, видимо, только потому, что и сам порядком заебался. Посмотрел тяжёлым взглядом и, когда Андрей почти готов был извиниться, лишь бы не выгоняли, своим приказным тоном произнёс: — Согрей бульон и заставь Славу его сожрать. — А дальше чо? Пожрут и снова будут радоваться жизни? Мирон! Больше с ним разговаривать никто не стал, Мирон явно привык, что его приказы исполняются быстро и без вопросов. Отодвинул Андрея с дороги и толкнул дверь в спальню. Кем он вообще себя возомнил? Андрей не кухарка, а за своими торчками пусть сам присматривает! Он ворвался в комнату, прошёл мимо опешившего Мирона и дёрнул Охру за плечо, пытаясь развернуть к себе. — Вставай! — Орать пришлось всё равно ему в спину, но стаскивать даже депрессивного Охру с кровати за ногу Андрей бы побоялся. — Харэ валяться, как мешок картохи, подымайся! Думаешь, ты тут один близкого человека потерял?! — Близкого человека, — неожиданно и впервые за два дня упорного молчания прохрипел Охра без всякого выражения, и его плечо вздрогнуло несколько раз. Андрей непонимающе замер, не сразу догадавшись, что скрипучий шорох — это на самом деле такой смех. Невеселый и с трудом способный вырваться из сдавленной грудной клетки. Наверняка больно царапающий пересохшее горло. Андрей дураком не был, быстро прикинул, что к чему. Комнат в доме было четыре. Две из них занимали Слава и Мирон, одна — проходная общая гостиная, она же столовая, в которой теперь спал Андрей. И та, где лежал Охра, с неплохой, явно самодельной двуспальной кроватью, самой большой в доме. На столе стояли две кружки, лежали очки в чёрной оправе, в которых Охра вроде бы не нуждался. На обувной подставке стояли две пары обуток разного размера. Те, что поменьше, явно не Охре принадлежали, его лыжи, забрызганные чужой кровью, валялись у кровати — там, где он их и бросил. Эту комнату он делил с почившим Ванечкой, и, очевидно, они были не просто лучшими друзьями. И не родственниками, как, видимо, Славка. Этот факт… радовал. И если бы Охру можно было расшевелить и заставить делать то, что он делал до того, как его пришибло осознанием и он начал разваливаться на части… Андрею однозначно повезло, что эта неубиваемая оторва была полностью и абсолютно влюблена в сдохшего паренька. — Выйди, — сквозь зубы процедил Мирон. Он так разозлился, что Андрей всерьёз начал опасаться за свою жизнь, но решил играть на последнее. — Лежать и страдать приятно, но прямо сейчас ты должен запихать свою скорбь поглубже в жопу и думать, что станешь делать с теми, кто в его смерти виноват. Отец — вот кто. И пока ты плачешь в подушку, он живёт и продолжат делать то, что ему хочется. А хочется ему… — Пиро. — Мирон больно сжал его плечо, Андрей дёрнулся в сторону, выворачиваясь из хватки. У него не было никакого другого плана, он должен был достучаться до этих людей, иначе… — А хочется ему всех под себя подмять! А вы все просто сидите и смотрите, как он забирает всё! Он пришёл… Сам пришёл в Заводской посёлок год назад. Это был посёлок при заводе микроэлектроники, там уже давно ничо не производили, но у нас… У нас осталось оборудование, видеоуроки, электронные книги, вроде бы ненужное уже никому барахло, но… У Андрея закончилось дыхание. Он не знал, зачем это говорит. Охра даже не повернулся, но Мирон отпустил его, слушал молча и как будто даже заинтересованно. — У нас детей учили сразу читать, писать и компьютеры собирать. Какой-то цели не было, просто знания не утратить, мы верили, что это может ещё пригодиться. Связь наладили между поселениями малость, она ненадёжна была, но мы над этим работали. То есть люди, которые там жили. Мне было девятнадцать, я под руководством своей мамы учился роботов делать. Ну, чтоб по хозяйству помогали и… Отцу понадобились наши технологии. Связь, компьютеры, карты космические. Это тупо звучит, но он как будто в космос собрался. Андрей замолчал и посмотрел на Мирона, ожидая, что он прервёт рассказ, вопросы начнет задавать, но он только глухо обронил: — Продолжай. — В тот день я в Сианчик уехал, к девчонке одной… Я никого не предупредил. — Ещё одна пауза, чтобы показать, что это важно. Что именно поэтому Андрей стоял сейчас здесь, живой. Он смотрел то на Мирона, который присел на край кровати, то на напрягшуюся спину Охры и говорил, впервые за целый год кому-то рассказывал то, что никак не мог забыть, никогда. То, что снилось в выматывающих кошмарах в первые месяцы и превратилось в болезненные, как гниющая рана, воспоминания. Как вернулся в родной Заводской, который уже полыхал. Как прятался за стеной со следами пулевых отверстий, которых не было, когда Андрей уходил. В панике и беспомощности смотрел, как его знакомых, соседей, друзей, его родителей поставили на колени под дулами автоматов и дали им выбор. Очень простой, в общем-то: присоединиться и доказать свою верность секте или умереть. И как Андрей, не веря, что это не сон, видел своими глазами, как некоторые из них вставали с колен и принимали предложенное оружие. Но не для того, чтобы воспользоваться шансом и успеть захватить с собой хоть кого-то. Беспомощно, забыв о том, что имеет преимущество, что его никто не видит и, может, ещё можно что-то сделать, остановить, Андрей просто наблюдал, как его собственный отец, который ещё утром дал ему шутливый подзатыльник и обозвал великовозрастным болваном, а потом тепло улыбнулся, приставил к маминой голове пистолет. Как она гневно выкрикнула ему что-то перед тем, как её голова откинулась назад от выстрела в упор. Андрей видел даже из своего укрытия, как дрожала батина рука, но не мог найти ему ни единого оправдания. Те, кого он знал, кого он недолюбливал, с кем рос, в кого был влюблён раньше. Они все исчезли в один миг. Место одних заняли чужие неправильные монстры, другие лежали на земле безжизненными телами. Больше всего Андрею хотелось схватить первое, что под руку попадётся, да хоть камень, и кинуться на собственного отца. Причинить боль, убить. Но даже в тот момент он понимал, что от него в драке нет пользы, он не успеет пройти и нескольких шагов, как получит пулю. И одновременно он замирающим от страха разумом чувствовал, что он может сделать. Поселок Андрей знал как свои пять пальцев, ничуть не хуже, чем системы вентиляции и канализации, где они с Майей и Яреком практически выросли. Подгоняемый холодным расчётом и страхом, Андрей пробежался по цехам, лабораториям, школьным классам, мастерским, собирая то, что имело наибольшую ценность. Стирая информацию, которая могла послужить врагу. — Как будто кто-то нас всё время опережает, — задумчиво произнёс Отец, когда Андрей, сидя за тонкой стеной технического коридора, напряжённо глядел, как ползёт полоска загрузки на экране его планшета и вслушивался в разговор. Ему ответил знакомый голос, и Андрей прокусил большой палец до крови, едва не отхватив от него кусок. — Может, мой сын. Его не было среди нас. И у него есть пароли. Конечно, местные знали о коридорах ничуть не хуже, чем Андрей, но не у всех была запутанная карта местности в голове и ледяная ненависть. Он грохнул очередную базу данных, которую успел скопировать себе, и двинулся дальше быстрее, чем они соображали. Никто его не поймал. Сектанты ушли, и Андрей остался в посёлке один, растерянный и напуганный мальчишка, понятия не имеющий, что ему делать дальше. Он хотел похоронить маму и так яростно копал там же, на площади, где всех положили, что провозился весь день, не заметив, как выкопал огромную яму. Дрожащими от усталости руками перетаскал в нее тела. Сил, чтобы как-то пометить общую могилу, не осталось, он просто упал рядом и пролежал так, кажется, несколько часов, не чувствуя ничего, кроме физической усталости. Маму так и не похоронил, решил выкопать для неё отдельную могилу, но пальцы даже толком держать лопату отказывались, непривычные к труду мышцы ломило от боли, и Андрей только накрыл тело простыней, оставив на завтра, а сам забился в глухой тупиковый коридор, где с Яреком первый раз целовался три года назад, уснул тревожным сном. Ночью в посёлок на запах крови пришли дикие псы. Этого Андрей рассказывать уже не стал. Может, было уже слишком, и так много наговорил. Может, заставил опомниться всё ещё бледно-зеленый Славка, который тоже приковылял и слушал, тяжело опираясь на дверной косяк. Андрей умолчал о том, как наутро в голос рыдал над тем, что псы оставили от тела мамы, и как обещал сам себе и тем, чьи конечности торчали из разрытой псами общей могилы, что обязательно. Обязательно. — Я бы убил их всех, но понимаю, что мне не хватит сил. Я не боец, не лидер, я так мало могу сделать, чтобы внести свой вклад, но я готов на что угодно, чтобы эти жертвы не остались забыты, а на их костях не устроили пир ебаные сектанты. Мне нужна ваша помощь, потому что здесь никто не имет достаточно смелости, чтобы противостоять Отцу. И если вы, потеряв друга, брата, любимого, просто ляжете и умрёте, то ну… Наверное, он и не стоил того, чтобы за него мстили. Андрей замолчал, сдавленно вздохнув. Он мог попытаться их купить, но его самого подкупала та забота, которую эти парни проявляли по отношению друг к другу. Может, он и ошибался. Андрей вздрогнул, когда Мирон вдруг нарушил молчание: — Если мы убьём не всех сектантов, тебя это устроит? — Важно избавиться от Отца. Он центр всей этой движухи. Без него всё развалится. Но я бы хотел захватить как можно больше. — Допустим. — От этого голоса дернулся даже Слава, вскинул голову. Охра обернулся через плечо и хмуро смотрел на Андрея больными покрасневшими глазами. Андрей за эти дни и забыл, какие у него огромные голодные зрачки. — Допустим, я в деле. — Только без фанатизма, Ваня, — произнёс Мирон, не поднимая взгляда, как будто обращался не к нему, а к его грязным ботинкам у кровати. — Пожалуйста. — Никакого фанатизма. Я пожру, помоюсь, покурю и буду готов выслушать твой план. Андрей широко улыбнулся ему, чувствуя, как в груди разрастается всепоглощающее сияние надежды. Это война, сектантские уебки! …Этот разговор произошёл несколько дней назад, а сегодня Андрей подал Славке последнюю отсеченную здоровенным мачете человеческую руку, чтобы тот забросил её в кузов к остальным, и устало привалился плечом к грязному грузовику. Возможно, его план стоило пересмотреть.