Зарисовки

– Эй, Барнс, а чего в балет не пошел? Дружный гогот и грохот раздался с трибун. Баки сделал вид, что не слышит, и повторил сложную подвязку. Он ненавидел среды, потому что по средам лёд был занят хоккеистами, а они никогда не упускали шанса остаться после тренировки, чтобы лишний раз поглумиться над ним. Баки нравилось фигурное катание, кто бы что не говорил. Его привлекал лёд, ровный и холодный, ему хотелось самому стать таким же – изящным, безупречным и иногда даже острым. Брутальное толкание плечами и махание клюшками казались ему слишком грубыми и простыми. Хоккеисты не любили лёд, они любили азарт, игру, славу, победу... Но не лёд. Даже коньки у них были какие-то несуразные – огромные, пластиковые, с десятком застёжек и клапанов, а лезвие, наоборот, было прямым и скучным. Внешние навороты только скрывали истинную бесполезность. То ли дело коньки фигурные. Привлекательный подъем, изысканная простота. Ничего лишнего. Но вот лезвие, острое, с зазубринами, удлиненное... Таким можно было убить, и убить красиво. Баки был близок к тому, чтобы сделать это, когда один из хоккеистов кинул на каток прямо перед Баки смятую упаковку из-под чипсов. Чтобы не упасть, пришлось применить все навыки – закрутиться и перепрыгнуть. Баки вышел из поворота красиво, вытянувшись на одной ноге и двигаясь назад, но смех на трибунах не утих. – Подними, красавица! Такие жеманные клуши, как ты, наверняка должны быть хорошими хозяюшками. Знаешь, что ещё они умеют делать? Гогот усилился. Баки стиснул зубы и попытался сосредоточиться на тренировке. Соревнования через месяц. Он должен откатать программу идеально... – Да чего ты паришься, отсоси там кому надо и всё, победа! Баки споткнулся о собственную ногу, едва не растянувшись на льду, но выровнялся. Не доставит он им такого удовольствия. Он кинул злой взгляд в сторону обидчиков и заметил, что их капитан, Роджерс, сидит отдельно и не смеётся. Остальная же ватага идиотов едва не падает с кресел. – Хватит. Роджерс был по-ледяному спокоен и холоден. Баки это понравилось. Положа руку на сердце, он мог сказать, что Роджерс в принципе был ему симпатичен. Он не знал его имени, фамилию читал на форме. Он никогда не видел на его лице ярких эмоций – тот всегда был сдержан и будто бы чуточку заморожен. Лишь однажды Баки видел, каков он на льду. Чистый ураган. Роджерс играл чисто, гладко, без лишнего позерства. Он был огромным и тяжёлым, от него, наверняка, противники разъезжались сами, чтобы не попасть под натиск. Роджерс никогда не задирал его. Более того, он всегда пытался остановить других. Что удивительно, другие слушались. Напоследок Баки досталось ещё несколько ядовитых обидных выкриков, и под конец он едва не сорвался. Нельзя было отвечать, он знал. Если он огрызнется, они поймут, что задевают его. Поймут, что победили. Дверь в раздевалки снова хлопнула, и Баки, кипящий изнутри негодованием, даже не соизволил обернуться. – Если пришли снова оскорблять меня, советую засунуть себе свои остроумные мысли в... – Не за этим. Роджерс стоял у бортика в полной экипировке. Баки даже смотреть на это было тяжело, плечи тут же ныли от фантомного веса защиты. – И зачем тогда? Извинения мне не нужны. – Ну, я их все равно принес, – криво улыбнулся Роджерс и, к удивлению Баки, продолжил, – Научишь меня? – Чему? Не обращать внимания на идиотов? – Нет, – хоккеист засмеялся и Баки почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в желудок. Смех был красив. – Кататься. Я, конечно, умею двигаться на льду, но не так красиво. Баки стало жарко в районе шеи. Он, наверное, даже покраснел. Этот здоровяк считает, что он красиво катается? – Зачем тебе это? – Мне нравится. Я... Я хотел бы так же. Просто так. – Ладно. Ты будешь... Прямо так? – Баки обвел рукой хоккейное снаряжение, надетое на Роджерса. Тот пожал объемными плечами. Он был полностью экипирован, разве что шлем отсутствовал – вместо него острыми пиками во все стороны торчали светлые волосы. – Покажи мне, как надо, а я попробую повторить. Баки кивнул, скрывая изумление. Он не понимал мотивов этого парня, но угрозы в нем не видел. Баки развернулся и заскользил. Он начал с простых упражнений, постепенно усложняя движения. Удивительно, но Роджерс повторял за ним без ошибок – более грузно, менее плавно, скорее технически, чем артистично, но было видно, что он действительно старался. Баки был приятно удивлен. Должно быть, без всех этих накладок Роджерс выглядел потрясающе – таскать на себе всю эту тяжесть и при этом ещё прыгать, гнуться и выделывать пируэты! Для этого надо было быть достаточно выносливым и сильным. Не боровом, в котором кроме мышц ничего нет, но атлетом, способным пользоваться своим телом с умом. Он повторял за Баки почти всё. И ласточки, и батманы, и выпады. Баки перестал фильтровать программу, он просто отпустил себя, увлекся... Когда после сложного акселя за спиной послышался грохот, он резко обернулся, вспомнив, что не один на льду. – Я в норме, в норме, – воскликнул Роджерс, когда Баки кинулся к нему, встревоженный падением. Он сидел на льду, потирая колено. Защита спасла его от серьезных повреждений, но во всей этой броне хоккеист походил на черепашку, которая перевернулась на панцирь. Встать самостоятельно ему было не то, чтобы легко. Баки подъехал ближе и протянул руку. Роджерс с готовностью ухватился за неё и встал на коньки. Баки, почему-то, не спешил отъезжать. Он так и держал ладонь Роджерса, казавшуюся огромной в этой толстой перчатке, а Роджерс даже не пытался её вырвать. – Ты очень красивый, – просто сказал он, и Баки показалось, что весь лёд вокруг сейчас расплавится и закипит. Ему было очень душно, но прекращать происходящее не хотелось. – Может, как-нибудь сходим в кино? – Моя тренировка заканчивается в восемь. – Баки гордился собой. Голос не дрогнул, несмотря на то, что внутри всё дрожало. У Роджерса на лице отразилось облегчение, и Баки вдруг понял, что он тоже волновался. Что ж, храбрости хоккеисту оказалось не занимать. Когда он вежливо попрощался со словами "Встретимся в следующую среду, в восемь пятнадцать", Баки все ещё пребывал в прострации. Он был словно в вату укутан в мягкий и добрый взгляд голубых глаз. – Как тебя зовут? – окликнул он Роджерса, когда тот уже сошел со льда на дорожку, ведущую к раздевалкам. Роджерс обернулся и снова улыбнулся половинкой рта. – Стив. Меня зовут Стив, – проговорил он и ушел, оставив Баки одного посреди огромного катка.