Последние секунды

      Я твой друг.       Отзвуки ответа терзали сейчас, насмехались над его педантичностью и ненавистью к лжи, безумно смеялись над его мнимой добротой. Он просто хотел спастись от выговора начальства, только и всего. Он много раз так делал, не было смысла таить грех, и всё же... эта ложь оказалась достаточно правдивой на какие-то доли секунды. Её большие голубые глаза смотрели с отчаянием и с любопытством одновременно. Маленькая пятилетняя девочка. Одинокая душа. Из семьи мать и отец, правда, по данным отдела по детям, у них должен появиться ещё ребёнок.       Тогда тем более странно выходит. Мать отсылает ребёнка в больницу и не навещает. Возможно, боится заразиться. Или же разочаровалась в девочке. Любой из вариантов заставлял его скалить зубы и громко вздыхать.       Адриан скривил губы в злой усмешке, занося косу над невидимой цепью часов. В этот раз это был граф пяти лет, умерший от малокровия. Руки делали своё жестокое дело, мысли витали далеко, находясь рядом с милой девочкой. Он друг умирающей девочки? Как вообще жнец может быть другом смертного? Он просто сошёл с ума, говоря эти обманчиво-сладкие слова. Мужчина преклонил голову, опускаясь медленно на колени. Тело жнецов было подвержено усталостью, голоду и жажде, хоть и не в той степени, как у людей. Нынче же он ощущал себя сгустком энергии, готовым взорваться подобно фейерверку. Дело было в девочке. Синие глаза покорили его подобие сердца, а разум бил тревогу, напоминая о обещании.       Ему пришлось сбежать после высказанного ответа, так как поступил новый заказ. Он успел бросить только самую добрую улыбку, на которую он вообще был способен. Но то, что было высказано лишь раз, не сможет уйти из его сердца. Возможно, ему придётся пожалеть, что он остался рядом с умирающей девочкой. И он пожалеет, ещё не раз.       А пока он смотрит на лицо юного графа. Ему же тоже было пять лет, ему бы жить да жить. Но он мёртв. Да, личико у него спокойное, как у спящего человека, и красивые золотые локоны, забавно кудрявые, были восхитительно уложены на бархатной подушке. И всё же он теперь не дышит. Юный граф не сможет больше вкушать сладости, бегать в саду за братьями и мечтать, как станет церемониймейстером. Смерть приходит за всеми неумолимо, только потому что ты есть в списке и часы над головой давно закончили свой бег.       Адриан вытащил из рукава рубашки карманные часы. Время было почти за полночь, впрочем, как и вчера. Обещания... надо выполнять. Мужчина отошёл от кровати мальчика и медленным шагом направился к выходу, пока на него не налетел белый вихрь энергии. Педантичный жнец презрительно фыркнул на эти объятия со спины. Его вынужденный коллега, мистер Боттом, не понимал слов касательно личного пространства и приличия. Белый жнец являлся настоящим адским сотрудником для жнецов. Много болтает, приходит за душой позже всех, уходит с работы раньше всех, и это были ещё цветочки. А его флирт как с женщинами, так и мужчинами? Ужас просто. И только на Адриана, видевшего в жизни всё, не действовали его чары. — Мистер Боттом, вы совсем расслабились. Вернитесь к своей работе и не мешайте мне.       Сисиний, кстати, из-за этого строил обиженные глазки и, в манере оскорбленной девушки, уходил в безудержный флирт (хорошо, что не безудержный запой, правда, алкоголь его вообще не брал). Да и сейчас со спины послышалось обиженное сопение и фырканье. Адриан заподозрил, вполне резонно, жнец мог от горя и расплакаться. Так что он быстро повернулся к нему, почти вымученно улыбнувшись и вытерев тонкие дорожки слёз на прекрасном лице. Это была загадка, как, будучи мужчиной, жнец мог выглядеть так вызывающе прекрасно, словно дева. Многие строили свои догадки, жнец-педант как-то раз видел, как тот красит глаза и губы косметикой.       Не везёт ему с напарниками. Особенно с напарником, у которого коса смерти белая-белая и украшена розами. Вот только выговор за косу не сделаешь, ведь коса приобретает облик, подобный своему владельцу. Именно поэтому его коса смерти была идеально отточенной, блестящей, что любо-догоро, и без изысков, если не считать его регистрационного номера. — Мистер Боттом, вам не к лицу слёзы. Я лишь сказал это, дабы вам снова не перепало от начальства.       Этих слов хватило сполна. Сисиний широко-широко улыбнулся, вовремя вспомнив про косметику, и покрутился около коллеги, щеголяя в кружевной рубашке и в облегающих чёрных штанах. Вполне мужской образ, если бы не косметика и длинные серебристые волосы. Но к этому просто стоило привыкнуть. Адриан вздохнул, подобно страдальцу, когда услышал мольбу. И вот тогда он понял, что это были слёзы манипулятора и мошенника. — Милый мой Адриан, пожалуйста, возьми меня с собой! Я буду молчать, когда скажешь! Просто интересно, уж больно, что за девочка эта...       Сисиний слишком сильно любил детей и слишком сильно горевал по ним, поэтому ему не давали дел, хоть как-то касающихся людей младше пятнадцати лет. Но... как отказать ангельским глазкам? Адриан поклялся (снова) прибить его. И каждый раз понимал, что не поднимется рука на это личико.       ... Маленькая девочка широко распахнула и без того большие глаза. Вчера к ней приходил странный мужчина, на вид граф, а то и маркиз, ушёл так неожиданно, но сказал самые приятные слова в мире. А теперь он пришёл с ещё одним не то графом, не то маркизом, причем с видом, будто начнётся конец света. Первое время они вместе молчали, не зная, как начать разговор. Но малышка не растерялась. У неё не было друзей среди сверстников, ведь кому захочется связываться с дочерью гробовщика? А взрослые люди обычно смотрели на неё снисходительно, словно она была глупа ровно настолько, чтобы не понимать их слов. Да, она многого ещё не понимала, но знала: в её лёгких поселился зверёк, который разъедает ей дыхание и заставляет дышать словно в последний раз.       Ей было всего пять лет, мало, но... она хотела радоваться. — Мистер, вы привели ещё одного. Он тоже мой друг?       Элизабет непонимающе склонила голову, когда увидела и почувствовала, как её обнимает в танце странный мужчина с красивыми белыми волосами. Но, как ни странно, он понравился ей, особенно исходящий от него запах. Она вдохнула его поглубже, устав от столь простого действия. От джентльмена пахло лилиями, косметикой и формалином. Примерно так пахла её родная мама и также крепко обнимала её. Крошка уткнулась носом в рубашку гостя, хлюпая грязным носиком. Мама часто рассказывала ей сказки, пела на ночь и говорила, что она будет отличной продолжителем дела похоронных услуг, несмотря на то, что она всего лишь милая девочка. Но потом... потом что-то изменилось. Сначала в груди становилось больнее день от дня, мучил кашель, иногда кашель переходил на кровь. Мама была рядом, конечно. Становилось плохо, и как-то раз девочка поняла, посмотрев на маму в последний раз, когда та привела её в больницу — у неё будет братик или сестричка.       И от одной только мысли, что она не увидит его (или её) она плакала в подушку. Этот запах резко напомнил обо всём. Так что её тихий всхлип перешёл в громкий рёв.       Адриан был готов выполнить не выполненное доныне обещание. Сисиний же, видя, что дело принимает плохой оборот, начал успокаивать её поглаживанием по спине и ласковыми словами. Он всегда мечтал о своём ребенке, да только он жнец, тем более мужчина. — Не плачь, юная леди, не плачь. Я тебе красивый медальон подарю, он с жемчугом, хочешь? Ты только не плачь, ты же моя крошка.       Девочка радостно пробурчала: — Хочу!