001

конечно — Мартин увеличивал вербальную пропасть между собой и субъектом исследований постепенно, размеренно. он не исчез в один миг, по щелчку пальцев, нет. просто их регулярные — в прошлом — встречи с Первым как-то сами-собой, враз переродились в приватные сеансы: по одному занятию, длинной около двух часов в месяц. первое время Один неумело скрывал восхищенный блеск в голубых, топазовых глазах при вожделенной преданным сознанием встрече с доктором: он едва заметно привскакивал на, холодящей сквозь тонкую ткань лабораторной рубашки длиннóй до колен, устойчивой металлической табуретке, заслышав скрипучий звук постепенно отворяющийся тонированной двери — стоит заметить, что по прошествии месяца с момента незапланированного эксцесса внутри разума молодого человека, сам факт свершения которого заставил Мартина перейти к чреде принятия достаточно решительных действий по отношению к безмерно дорогому его стальному сердцу, особенному подопытному — Один встречался с доктором в совершенно иного рода подземном помещении, оборудованном по типу надежнейшего бункерного строения: тёмно-зелёные стены, облицованные крепчайшей кварцевой плиткой, полы из цельного, бетонного монолита, а двери, как уже упоминалось ранее — тонированы непробиваемо; будто внутри содержалось какое-то опаснейшее существо, а не юный, образцово-спокойного нрава, субъект исследований. всё это в сумме могло значить лишь одно и только одно — в Генри признали угрозу, в его силе — почувствовали угрозу. но юноша был слишком возбуждён эмоционально в столь желанные чувственной душой моменты редких мгновений драгоценного морального единения с доктором, чтобы заметить столь вопиющие свидетельства о перемене отношения «папы» и прочих учёных к своей собственной, как ему казалось тогда — совершенно неприглядной персоне. естественно — парень прекрасно осознавал, что после инцидента, произошедшего так внезапно и нежеланно — ничто не будет, как прежде, да только его глубокая, всё ещё невинная привязанность к Бреннеру, заставляла хвататься за любую возможность продлить хоть каким-нибудь доступным образом чувство собственной важности в жизни другого человека, ощутить себя нужным, востребованным, незаменимым — наконец. почувствовать себя полноценной частью жизненной цепи, скованной из миллионов заполняющих бессмысленную пустоту вселенского пространства звеньев, надёжно обхватывающих друг друга. возможно, подобным образом сказывался, в определенном ракурсе, юный возраст молодого человека — подталкивающий происходящими с телом метаморфозами к чувственным, в некоторой мере, даже страстным, порывам — возможно. только вот: чем больше времени проходило с момента введения новой практики — одного-единственного свидания с доктором всего-только раз в месяц — тем более заметно уходил в глубины собственного разума юный Крил, с трудом оставаясь на ногах под натиском непосильной ноши в олицетворении воплощения образов участившихся видений, воспоминаний и бесконечных мигреней, которые, по прошествии некоторого промежутка времени, переросли уже в конечном счёте в самую настоящую необходимость, по силе сравнимой с наркотиком. юноша, на протяжении следующих двух лет нескончаемых практик и опытов, часто оставаясь наедине со своими мыслями в радужной комнате, ставал на колени у головоломки с шайбой и вертикальным лабиринтном, опираясь корпусом о собственные пятки, так, что в итоге больничное платье задиралось от натяжения ткани выше колен, обнажая розовые от трения о шершавый пол коленные чашечки, останавливался в удобном положении, выравнивая спину, помещая одну ладонь чуть ниже бедра и, сосредоточившись, другой рукой вбрасывал красную плоскую игрушку в отверстие развивающего моторику разума сооружения, после — опуская ладонь зеркально второй. в такие минуты — когда деревянная игрушка гулко трескалась о выступы препятствий — Один попадал в некоторого рода подобие прострации: вдыхал полной грудью шумно, как в последний раз, слегка запрокидывая голову и блаженно прикрывая глаза. со стороны казалось, будто юноша испытывает неподдельный экстаз, прислушиваясь к симфонии, создаваемой нехитрым приспособлением, да только именно в подобные жуткие секунды наступающей стремительно бессознательности он чувствовал себя хуже, чем когда либо. а конкретно в этот раз — привычное развлечение переросло в настоящий кошмар: перед глазами то и дело начали всплывать бесконечные образы — жизнерадостное, счастливое лицо старшей сестры — Элис, вечно смеющееся; улыбка качающей сочувственно головой Мамы в прекрасном наряде, и снисходительный, полный искренней любви, взор Отца — Виктора. затем — вспышка — все они лежат у его ног, изуродованные его же, Генри, усилиями. юноша в неподдельном испуге пятится назад беспомощно, лицо искривляется в немом ужасе от созерцания результатов содеянного им жесточайшего, уродского бесчинства. конвульсивно содрогаясь, он упирается спиной о пульсирующее сзади, склизкое «нечто» под душераздирающий бой куратнов старинных, винтажных часов над самым ухом.             всё громче-громче-громче. он вдруг невообразимо хочет закричать, хочет выцарапать себе глаза ногтями, чтобы прервать пытку зачарованного созерцания всей жути под собственными ногами, да только тело будто бы парализовало смертельно неведомой, потусторонней силой. он чувствует, как по щекам непроизвольно растекаются потоки слёз, всхлипывает глухо, окидывая тела перед собой затуманенным взором. затем — какая-то необъяснимая энергия разворачивает его спиной к ужасной картине и в следующий миг он оказывается стоящим перед теми самыми часами, звон которых, подобно колокольному, сотрясает усыплённое сознание в его голове. старинная вещь, как оказалось при более внимательном взгляде — покрыта некой жуткой, тёмной субстанцией, отдаленно напоминающей слизь, но Генри этим внезапным открытием совсем не смущён — он смотрит уже теперь бесстрастно, глазами сопровождая каждое мельчайшее качание золотистого маятника. лёгкая усмешка заползает на его бледные губы: он вспоминает собственные детские рассуждения о времени, о том, что быть человеком — до ужаса скучно, примитивно и неправильно — противоречит всем законам сверхразума, создавшего мир с его удивительными возможностями и невероятными, феноменальными явлениями. Генри пронзает мысль, что он не хочет притворяться, жить так же, как миллиарды остальных никчёмных людей только потому, что так — правильно, так нужно, так принято. он чувствует расползающееся внутри сладкой истомой давно забытое, тягучее презрение к слабостям человека, к его низости, к мерзкому бессилию. часы вдруг начинают бить громче, сила звука нарастает равноценно тому, как губы Крила растягиваются в бесцветном оскале: слёзы всё ещё текут по впалым щекам — ему вдруг снова на долю секунды хочется убежать, хочется проснуться и вновь спуститься к семейному завтраку вместе со всеми близкими, за обеденным столом, в гостиной, но чрез мгновение монотонный гул часов чарует, ласкает слух, притягивает к себе, будто гипнотический маятник и Генри снова наполняется давно забытыми рассуждениями себя из прошлого — себя настоящего, не собственной проекции, тени с именем из чисел, а истинной, самодостаточной сущности.                               тик-так. вдруг — Один распахивает глаза резко, тут же сгибаясь пополам под давлением сотрясающей всё тело волны опалившей внутренности энергии, втягивает жадно бесцветными губами воздух, едва ли не теряя сознание уже по-настоящему от переполняющих его различного рода противоречивых переживаний. яркий свет лабораторных лампочек бьет в лицо безжалостно, отрезвляя не хуже крепкой оплеухи, от чего глаза начинают сами собой слезиться. юноша автоматически растирает тонкими пальцами выступающую из них влагу по измученному лицу, наконец-таки находя в себе силы принять сидячее положение вновь. он случайно цепляется взглядом за ярко-красный диск шайбы, обнаруживая её в ячейке под номером «один». как и планировалось перед началом «игры» — объект достиг цели, попав точно по предварительному назначению разума юноши. иного и ожидать не стоило, по правде говоря — Генри никогда не проявлял себя посредственно, ни в одном из испытаний, тем самым только лишь закрепляя за собой звание лучшего и единственного безупречного властелина способностей сверхразума. на секунду забывшись, он улыбается собственному прозрению как-то даже неестественно счастливо, по-настоящему, отчего-то поворачивая голову в сторону наблюдательного окна: всё это время, пока юноша путешествовал в руинах собственного сознания, за ним беззастенчиво, с высокой концентрацией внимания, пристально наблюдал, никуда не ускользающий при нынешнем внезапном столкновении взглядами, доктор Мартин Бреннер. мужчина слегка дёргается в неконтролируемом порыве эффекта неожиданности, но уходить не думает даже — смотрит изучающе-пристально, с явным превосходством, одним только взором своим заявляя без слов полное право на безоговорочное присвоение и, более того, владение уникальными способностями юного, гениального тела и не менее выдающегося сознания, право на Генри, на всё его естество. молодой человек же, в свою очередь, глядит так же пристально, боковым зрением окидывая гордо стоящую позади фигуру доктора через собственное плечо, спиной буквально ощущая всю ту жадность вперемешку с восхищением, с которыми Бреннер осматривает его тело — жажда доктора проникнуть в разум юноши и узнать, что только что испытал его уникальный мозг до того осязаема, что, кажется, её можно пальцами нащупать в воздухе при сильном желании. встряхнув головой, таким образом откинув ненужные бессвязные мысли, двадцатилетний юноша, облачённый в лабораторную сорочку, неспешно поднялся на ноги, разворачиваясь в следующую секунду лицом к наблюдателю, любезно являя доктору прекрасное обозрение на собственные физические данные. сложно было не заметить, насколько окреп, как вырос этот удивительный индивидуум за всё то время, что они провели по разные стороны баррикад: Бреннер — у мониторов с записями с камер наблюдения, Генри — в свободном плавании среди безграничности собственного разума. пусть они и встречались двенадцать раз в году, в общем — двадцать четыре раза за два прошедших года — сейчас Бреннера будто бы током прошибло с головы до пят: светлые волосы юноши, вопреки порядкам лаборатории, изрядно отросли, так как датчик, коим он пользовался ранее, стал совершенно не нужен в ходе последующих экспериментов, поскольку просто-напросто перестал справляться с силой потока психологического напора в голове подопытного. черты лица, некогда совсем детские, обрели уже довольно зрелую форму, до умопомрачения выгодно подчёркивая всю, стоит наконец-таки признать, неземную красоту объекта наблюдений лаборатории Хоукинса: острые скулы, казалось, дотронешься — порез обеспечен, большие, бездонные, небесно-голубые глаза, насыщенный цвет которых пронзал душу насквозь, принуждая, нет, прямо-таки — насильно заставляя доктора испытывать доселе непозволительные, запретные чувства к этому совершенному творению. Мартин стиснул челюсти практически до хруста, ощущая какой-то необъяснимый жар во всём теле под напором обжигающего взгляда своего, совсем недавно ещё такого по-детски наивного, нынче же — до помутнения рассудка самодостаточного в своём нынешнем, развитом, казалось бы, до пределов возможного, состоянии подопечного, что сейчас не отрывал от него своих неземных глаз, ответно излучая какое-то невообразимое влечение. хотелось взять этот идеал, хотелось прикоснуться, завладеть, как собственностью, без обязательств и рассуждений, просто потому, что это — моё. Один между тем постепенно, медленными шагами начал приближаться к стеклу, ступая осторожно, с грацией, несвойственной людям, будто бы даже невесомо. очарованный Мартин завороженно ловил жаждущим взглядом каждое его движение, казалось, что он присутствует при каком-то удивительном в своих масштабах событии, созерцая что-то почти сакральное, неземное. сказать откровенно, так оно и было — отныне пред ним во всей своей красе предстоял полноценно сформированный, настоящий сверхчеловек, обладающий безграничным разумом, невероятными возможностями и удивительным по своей гениальности умом — вершина творения. его, Мартина, прекрасный трофей. и лишь тогда, когда юноша подошёл практически вплотную к стеклу зоны наблюдения — Бреннер позволил восхищению сникнуть, заметив вдруг, как-то совсем уж неожиданно для нынешнего возбужденного состояния своего, обильные кровоподтёки вокруг глаз подопытного, что кричаще напоминали кровавые слёзы. этот фактор поверг его в недры окончательного непонимания происходящего нынче хаоса. — мальчик мой.. воззвание вышло настолько заботливым и, в одночасье, увещевательным, что Генри вмиг вспомнил, с кем имеет дело: этот человек посмел посягать на свободу его самовыражения столь продолжительный период времени, посмел взять его под безграничный контроль, посмел даже помыслить о присвоении уникальности Генри исключительно своим заслугам. вместе с этим — внутри, где-то глубоко в сердце — кольнули оглушающей болью воспоминания о чайной ложке со сладкой кашей, о бережных касаниях рук Мартина, о глазах, в которых хотелось утонуть, в коих хотелось забыться навек. взору Крила отчего-то опять представилась счастливая мать и заступник-отец. он ведь любил их. действительно любил, пока не пришёл к осознанию себя и мироустройства в целом, пока не вырвался из замкнутого круга, пока не стал умнее остальных, не узнал больше, не познал чистоту прозрения. он ни в коем случае не может позволить себе чувствовать что-то, подобное столь крепкой привязанности, к Мартину, не может чувствовать к нему совершенно ничего, кроме ненависти. не должен, не смеет позволять себе любить его. не имеет права. Генри улыбается очаровательно, замечая что-то вроде недоумения в глазах доктора, когда оказывается уже буквально в паре миллиметров от лица человека, который смешал внутри него все возможные тёмные переживания с ярчайшим проявлением света искренних, чувственных порывов. если бы не стекло — их губы, скорее всего, были бы в недопустимо опасной близости друг от друга. юноша неспешно прикладывает изящную ладонь к стеклу, каким-то неведомым образом сподвигая Бреннера сделать то же самое, дабы создать иллюзию интимного контакта. Мартин поклясться готов, что на несколько мгновений смог почувствовать тепло чужого дыхания сквозь эту пресловутую прозрачную ограду. что это? невербальная связь настолько крепка, или этот очаровательный сорванец просто-напросто манипулирует его чувствами? последняя мысль прошибает сознание доктора осколком трезвости, отчего он тут же, в мгновение ока, отскакивает от стекла, выравнивая сбившееся от переизбытка нахлынувшего помутнения дыхание, сумбурным движением поправляет пиджак, затем — прячет руки за спину, придавая лицу привычное, гордое, вечно анализирующее всех и вся, выражение. Один на этот внезапный порыв «перевести стрелки» смеётся восхитительно мягко, до мурашек на теле Бреннера, отчего последнего пробирает холодный пот. — я не твой мальчик, Папа. с расстановкой, чуть ли не с томным придыханием, заискивающе шепчет глядящий из-под полуопущенных, длинных ресниц прекрасный юноша, всё ещё покоя ладонь на пуленепробиваемом стекле. именно на слове «папа» он делает особенный риторический акцент, как-то даже выдыхая его рвано, едва слышно, протяжно, с ощутимым наслаждением от произведённого эффекта, после чего — закусывает губу играючи, будто бы зная, какое влияние всё это бесстыдное издевательство способно произвести на доктора Бреннера. и он не ошибается — внутри Мартина бушует стихия невероятных масштабов — мужчина не в силах противостоять её напору, глазами жадно глотая каждый сантиметр кожи Генри, ловя каждую запретную интонацию мелодичного голоса собственным слухом. но лицо его, вопреки всему, становится невозмутимее прежнего. более того — он даже находит в себе ответную решимость — хмыкает снисходительно, усмехаясь уголком тонких губ, глядит теперь уже немного даже насмешливо в ответ: он не растерян, не повергнут в шок догадкой о том, что его мальчик смог вспомнить всё собственное прошлое до мельчайших деталей, вопреки регулярным уколам мощнейшей сыворотки для коррекции воспоминаний, о нет. он горд. обескуражен возможностями безграничного сознания, способного противостоять разного типа инородным воздействиям. Бреннер, напротив, ощущает, что выиграл золотую медаль, вместо обещанного, допустим, серебряного кубка. он невыразимо доволен своим подопытным, его бесконечными способностями, доволен собой. мужчина впервые за длительное время испытывает что-то вроде настоящего экстаза, напоследок ещё раз окидывая затуманенным взглядом своего неповторимого, удивительного мальчика. подходит вновь к стеклу, практически упираясь лбом в прохладную поверхность, отчего теперь уже приходит очередь Генри — дёрнуться немного загнанно, недоуменно сдвинув аккуратные брови в немом вопросе. — невероятный. Один, мой самый лучший, самый особенный.. — полушёпотом — приведите его в лабораторную под номером шесть. теперь уже уверенно, самозабвенно командует доктор в пустоту коридора, после чего, едва заметно подмигнув сраженному такой напористой решительностью подопечному, оставляет того в недоумении прижавшимся к прозрачной ограде лбом, исчезая во мраке бесконечных хоукинских, переходящих друг в друга, дорожных ветвей между помещениями. ещё секунда — и глаза юноши непроизвольно теряют фокусировку, отчего объекты перед лицом становятся размытыми, ватными, после — устойчивость покидает ноги. так срабатывает браслет регулярного контроля, действие которого Генри довелось ощутить лишь один раз за время достаточно длительного пребывания в стенах лаборатории — сейчас. последнее, что он может различить некоторым отдалённым образом — две крепкие фигуры — мужчины — в белых халатах, нависшие над его бессильным телом. Генри чувствует, как его рук, кожи на запястьях, груди, касаются грубо, совершая хаотичные движения, кажется, в попытках транспортировать тело в иную комнату, но юноше уже, откровенно говоря, глубоко всё равно, что произойдёт дальше — с Бреннером они ещё успеют свести счёты за все эти издевательства, но всё это будет потом, после — ведь сегодня Крилу удалось обрести самое важное в своей новой жизни — себя настоящего. теперь уже — остаточно — игра началась. а победителем, как известно — может стать только один.