001

яркий свет ослепительно-белых лабораторных лампочек нещадным напором ударил в отвыкшие от проявлений внешнего мира кристально-голубые глаза. Один невероятным усилием воли попытался приподнять гудящую от беспрестанно шныряющих в черепной коробке беспорядочных обрывков мыслей, воспоминаний и притуплённых чувств, раскалывающуюся голову — да только тщетно всё. вспышка — перед ним искажённое отчаянием лицо перепуганной матери, ещё секунда — образ обезображенного лезвием отца навязчиво вытесняет пускай и отмеченный неподдельным ужасом, но при этом всё-ещё, до непроизвольных слёз на щеках поражающий своей цветущей красотой, прекрасный материнский облик. юноша стонет бессильно, едва себя осознавая под гнётом столь безудержной карусели эмоциональных порывов собственного разума: на мученически сморщенном, мраморно-белом лбу обильно проступает испарина, глаза, всё ещё не привыкшие к беспощадному режущему свету, — то и дело норовят узреть содержимое головы, закатываясь против воли самого их обладателя, тонкие пальцы кистей рук сами-собой образуют до боли сжатые кулаки, а весь корпус будто бы независимым усилием превращается в дугообразную фигуру, возвышая грудную клетку над больничной кушеткой. задворками сознания Один ощущает, что его внешняя оболочка почти намертво прикована к надежнейшего образца медицинскому креслу — цепкие крепления на конечностях не оставляют ни единого шанса на побег. а, собственно, даже если бы у юноши и была хоть какая-нибудь возможность освободиться — он не воспользуется ею в любом случае. зачем спасаться, от кого сбегать? ради чего? Один устал прятаться. на сей раз он просто не позволит завладеть собой. даже доктору Бреннеру — не позволит. особенно — Мартину Бреннеру — не позволит. снова — неконтролируемый щелчок итогового формирования недавно ввалившихся в разум шокирующих своей обнаженной правдой воспоминаний — и взору юноши ясно предстают пронзительные глаза, напористый взор коих в одночасье стимулирует обретение мятежной душой доселе неведомого ей явления — сладостный сгусток энергии безудержно распирает внутренности, зарождаясь стремительно, наполняя юное тело целиком, в один миг. Генри машинально сглатывает накопившееся в ротовой полости обилие слюны, в это же время хрипло выстанывая нечленораздельные обрывки фраз почти бессознательно, беспомощно даже. голова безвольно мечется по гладкой поверхности ставшего таким до безобразия мешающим подголовника кожаного кресла, образуя в сочетании с конвульсивным тиком обессиленного тела невиданную, ужасающую своей извращенностью, кривизну привлекательности. невзирая на пугающие действия собственной внешней оболочки — Генри остаётся до одури манящим: его будто бы формируют заново, с приходом сознания наполняют извне неведомой доселе внутренней силой, делая юное тело ещё более совершенным. зубы стиснуты практически до треска, хаотично растрепавшиеся светлые волосы беспорядочно налипли на полностью влажный от обильного потовыделения лоб, обезображенный тонкими мученическими морщинками переживаемого страдания. из груди вырывается пронзительный вопль — вопреки наличию во рту юноши некоторого подобия кляпа, также встроенного в причудливую конструкцию обездвиживающего аппарата, что существенно приглушает звуковые частоты — вместе с осуществлением которого в голове Крила, как никогда ясно обретается осознание того, что глаза, вызвавшие в его теле столь необузданную реакцию — ничьи иные, как Мартина Бреннера. это тот самый взгляд, от которого никуда не деться, не спрятаться, не убежать. это — настоящее проклятье. он смотрит сквозь тело, в самое нутро, восхищенно и беззастенчиво. он горд. горд осознанием того, что способствует подобным метаморфозам своего уникального пациента. горд от осознания того, что прямым образом причастен к формированию такого великолепного творения. Генри отчетливо знает, знает наверняка, что Бреннер наблюдает за ним даже в теперешний миг, чрез «всевидящее око» видеокамеры, чрез затемнённые или внедрённые в стены непробиваемые стёкла-обманки, коих именно в этой лабораторной полно, или просто-напросто пребывая рядом, в непосредственной близости. Бреннер, кажется, повсюду: во всякой пылинке, в каждой щели, в каждом объекте на территории лаборатории Хоукинса. юноша не может обозреть комнату желаемым образом от переизбытка болезненных ощущений, правда — теперь безудержность недавнего воздействия энергии подсознания потихоньку сходит на «нет», уступая место тупой усталости вперемешку с бессилием. Один, будто во сне, ощущает отдалённо, как крепление, зажимавшее доселе его рот, исчезло. или это уже последствия обезображенного болью восприятия действительности? — Папа.. полушёпот осколками слабого голоса разлетается по облицованному плиткой помещению, оставляя после себя пронизывающе звенящую тишину. Один сглатывает шумно, делая судорожный вдох полной грудью. приторная нега разливается по венам вместе с кровью, будто бы в его сосуды подмешали нечто, до помутнения рассудка, сладостное. он непроизвольно погружается в пучину бессознательности, откидывая голову и расслабляя побледневшие от нечеловеческих усилий костяшки. далее — лишь миг — подопытный вдруг чувствует стремительное касание чужих тёплых ладоней к вискам: подушечки пальцев надавливают на вспотевшую кожу нежно, с едва уловимым усилием, заставляя вновь разлепить непослушные веки. но даже не сфокусировав взгляд, ещё не открыв глаза достаточно широко, юноша знает, чувствует — кто перед ним. перед ним он. Бреннер. — я рядом. от этой холодной фразы по коже молодого человека пробегают проклятые мурашки, а едва заметные волосы на руках становятся дыбом, заставляя всё внутри сжаться от неведомого прозрения. он рядом. действительно — всегда, повсюду. каждый чёртов миг жалкой «новой жизни» Крила — он, Бреннер, не спускал с беспомощного, податливого существа, лишенного возможности что-либо адекватно расценивать, своего изучающего взора. именно под его руководством в кровь Генри вводили тяжёлые препараты, заставляли день ото дня проходить нелепые тесты, изнуряющие испытания, принуждали сдавать анализы чуть ли не каждую неделю, насиловали его свободную волю; ломали-ломали-ломали. сейчас ломают — из-за Бреннера. Один нахмурил брови, сквозь чрезвычайные усилия фокусируя наконец-таки затуманенный взор на лице напротив. и вновь — этот успокаивающе-внушительный взгляд, заставляющий забыть даже собственное имя. Генри не удивится, если Мартин вот-вот снова начнет кормить его с ложки какой-то безвкусной ерундой. как банально — позаботиться ради иллюзии заботы, вернуть к жизни, чтобы эту же «новую жизнь» отобрать окончательно, без права на возврат свободной воли, без надежды на обретение собственной личности. Один — это лишь иллюзия, проекция его естества, тень. Мартин непременно должен познакомиться с настоящим Генри Крилом. и как можно скорее. — что ты помнишь? приказной тон в контрасте с полными нескрываемого восхищения глазами заставляет разум юноши окрепнуть. удивительным образом «папа» на него влияет, стоит заметить, однако. он практически неосознанно закусывает нижнюю губу с усилием, до крови, беглым взором окидывая ничего не выражающее, каменное лицо мужчины. на красивых губах постепенно образовывается кривая усмешка. — всё. отныне я помню всё, Папа. молниеносный проблеск поражения в глазах напротив тут же сменяется искренней улыбкой со стороны доктора: Мартин проводит шершавой ладонью по смертельно бледной щеке подопытного, непозволительно долго удерживая пальцы на впадине под скулой, будто пытаясь досконально изучить не только внутреннее наполнение тела, но и каким-то образом постигнуть тайну невероятной редкости красоты юного создания. ну разве возможна столь идеальная комбинация внешних данных и спрятанных в глубинах подсознания способностей? едва ли это явление вообще существует в природе. но нет ведь, существует, и — наверняка. вот оно — перед Мартином, во всей своей пугающей красоте, во всём своём ужасающем величии. доктор ещё раз неосознанно проводит ладонью от скулы ко лбу, аккуратно убирая за ухо пропитавшиеся испариной светлые пряди густых волос. Один неотрывно сопровождает взглядом каждое движение мужчины, чувствует всё то напряжение, что внезапно повисло в лабораторной очень остро, всем естеством. но требовательный голос вновь разрушает образовавшееся на катастрофически короткие секунды хрупкое подобие идиллии: — кто ты? — человек. — возраст? — двадцать лет. — год рождения? — тысяча девятьсот сорок седьмой. Мартин едва заметно отдаляет лицо от лика юноши, всё ещё держа руки опущенными на его бледную кожу. отчего-то доктору припоминаются первоначальные дни их с Генри непосредственного знакомства. точнее сказать — день — тот самый день, когда Бреннер в первый раз увидел это невероятное создание. чуть слышно прочистив горло, мужчина медленно перемещает руки на плечи подопытного, нависая над безвольным телом более требовательно, напористо. будто желая предотвратить очевидное, пытаясь отдалить неминуемое. — хорошо. назови своё имя. — Генри. Генри Крил. внезапно давление чужих рук исчезает — Мартин отстраняется резко, одним размеренным движением помещая ладони за собственную спину в тугом замкé из пальцев. Один усмехается теперь уже неприкрыто, с явным превосходством. — что ж — лучшие сыворотки для искоренения ненужных воспоминаний оказались бессильны в борьбе с твоим безупречным сознанием, мальчик мой. это не плохо, нет. просто теперь тебе предстоит научиться жить с этим, предстоит научиться контролировать собственный разум, достигший нынче самых высоких собственных пределов. слова разбились о стены лабораторной с поразительно гулким треском последовавшей паузы в гнетущем диалоге. — я не хочу. — что, прости? милый мой, я не расслышал. повтори. угрожающий щелчок электрического разряда прозвучал где-то сбоку, над правым ухом. краем глаза Генри уловил около собственного кресла некое подобие операционного стола с водруженном на нём металлическим прибором, что так многообещающе шипел, не предвещая ничего хорошего. — я не хочу его контролировать. — вот как. вспышка. молодое тело, в точности, будто несколько минут назад до появления Бреннера, выгибается в неестественную дугу. юноше на секунду мерещиться, что его позвоночник вот-вот, оглушительно хрустнув, переломится надвое, зальёт все внутренности спинномозговой жидкостью и на этом — всё. кровь течёт из прокушенной губы стремительно, оставляя ярко-алую дорожку от рта до основания шеи, что в изгибе тела также принимает неестественную позицию. тупая, пронизывающая боль с корнем вырывает всякую возможность мыслить да и вообще — существовать. сознание Генри будто на несколько секунд покидает тело, пока мучительные вспышки не начинают постепенно отступать. юноша жадно глотает воздух, широко раскрытыми глазами бесцельно просверливая потолок, пальцами бессознательно цепляется за подлокотники пресловутого кресла в непроизвольной судороге. — ещё раз: ты научишься контролировать порывы собственного сознания. повтори. Генри обреченно жмурится, напрягаясь всем телом в предвкушении наказания. — нет. чего и следовало ожидать — новая вспышка оглушающей боли. на этот раз Крил не в силах сдержать опустошающий крик. — доверься мне. отдайся всецело. подчинись окончательно, Один. делай то, что сказано. мы с тобой достигнем чрезвычайных высот. вместе, мой мальчик. голос Мартина слышится так, будто доносится до юноши под водой, на значительной глубине. — никакого «Один» не существует. моё имя — Генри. я не Ваш мальчик, доктор Мартин Бреннер. что-то в голосе молодого человека, кажется, треснуло во время столь неоспоримого озвучивания окончательного решения собственной воли. мужчина в ответ хмурится, автоматически совершая очередной, едва заметный, жест ладонью в сторону устрашающего аппарата. — сэр, мы ведь убьём его.. — слышится чуть различимый, возмущённый шёпот откуда-то из-за спинки кресла. — исключено. выполнять. за спиной Генри есть человек. возможно, несколько. прекрасно. мужчина даже не успевает вернуть руку в изначальное положение перед тем, как лабораторную в долю секунды заполняет душераздирающий, нечеловеческий крик. Мартина безжалостно сносит неописуемо мощная волна ультразвука, откинувшая его за несколько секунд метров на десять — так точно. глухим ударом о стену тело образовывает паутину из трещин на помявшейся, будто лист бумаги в руках человека, прочнейшей плитке — в следующую секунду доктор бесчувственно приземляется на пол, подобно брошенной небрежно марионетке. ремни на руках, под всё ещё холодящий кровь крик юноши, ослабевают постепенно, пока, наконец, не расходятся окончательно, предоставляя пленному полную свободу дальнейших действий. сзади слышаться бессвязные звуки, похожие на приступ панической атаки — лаборанты явно не были готовы к подобному повороту событий. вопль прерывается так же внезапно, как и начался — Генри судорожно втягивает ноздрями воздух, будто первый раз в жизни совершая подобное действие, обнажая белоснежные зубы в животном оскале. неспешно принимает сидячее положение, в следующую секунду опуская ступни, облачённые в больничные чешки, на холодный пол. он всё ещё одет в это нелепое лабораторное платье, а зачёсанные недавней прихотью Мартина волосы — оказываются уложены назад в совершенно нехарактерную для него прическу, но Генри отныне глубоко плевать на все сопровождающие факторы. он видит перед собой только цель. Бреннер даже шевелится ещё, безрезультатно пытаясь встать на ноги после нескольких секунд явной потери сознания. вот нелепость. Крил не обращает никакого внимания на возню за спиной, боковым зрением замечая, как оставшиеся сотрудники лаборатории в панике покидают помещение: наверняка звуковая волна отбросила большее количество нежелательных свидетелей, превратив их в живых кукол. и правда — пару тел оказываются лежащими лицами вниз в лужах собственной крови. но это не важно. ничто не важно. кроме все ещё живого Бреннера, что сейчас всё-таки поднялся на четвереньки, утирая рукавом белоснежной рубашки окровавленный рот. Один соскакивает с кресла на удивление легко, без особенных усилий, ещё секунду тратя на то, чтобы сохранить равновесие на ногах после стольких часов, что он провёл лёжа. да и часов ли? сколько он пробыл в таком положении? день? месяц, год, два? не важно. важен только Бреннер. источник всех его, криловых, страданий — вот что важно. нечитаемый взгляд исподлобья впивается в растерянные очи доктора моментально — молодой человек движется к последнему неожиданно уверенными шагами, постепенно выставляя правую руку вперёд, поднимая её в воздух в ранее совершенно несвойственном ему жесте. под носом виднеется едва заметный кровоподтёк, постепенно становящийся всё более внушительным, по мере приближения сверхсущества к Бреннеру, пока тот, всё ещё с явным напряжением, не теряет надежды подняться на ноги в безрезультатных, жалких попытках. между ними остаётся несколько метров. длинные, тонкие пальцы правой руки юноши корёжит от неестественного напряжения и Мартин вдруг с ужасом чувствует, как всё его тело полностью оказывается неподвластным ему, в одночасье воспаряя в сантиметрах восьмидесяти над окровавленным полом. Один глядит на мужчину снизу вверх собственнически, всё так же — исподлобья, глазами, кажется, совершенно бесцветными и, одновременно, до рези, до слёз — неописуемо яркими, кристальными. пальцы правой руки напряжены до предела, а согнутые неестественно костяшки отдалённо напоминают когти хищника или смертоносные клéщи. Мартин всхлипывает неосознанно, но взгляд не отрывает: глядит в бесконечность внутри собственного подопечного, находясь буквально в шаге от смерти. глядит смело, без тени страха, без раскаяния. гордо. заботливо..? сознание Генри вдруг вновь оглушает воспоминанием в образах Мартина с ложкой куриного бульона, и его, Крила, бессильного тела на больничной кушетке, податливо принимающего вожделенную пищу. он — сторонний наблюдатель — смотрит завороженно, примечая доселе неприглядную, но такую явную искру в, благодарно окидывающих его-тогдашнего, глазах Бреннера. «спасибо за то, что выжил» — невольно считывает он во взгляде мужчины, будучи не в силах что-либо содеять со столь неуместным нынче чувственным видением. а может, просто не желая его прогонять. нельзя, нет. предательство — что-либо чувствовать к этому человеку. Крил должен убить эти воспоминания, вычеркнуть, как ошибку собственного сознания. но отчего тогда именно они, воспоминания о Мартине — ни о маме, ни об отце, ни о сестре — именно о Мартине, заставляют его мысли путаться даже сейчас? в столь ответственный по своим масштабам, судьбоносный миг. — Генри.. хороший мой, одумайся..— тихий, сдавленный шёпот подвешенного в воздухе Бреннера оглушает невыносимо. Один на секунду хмурится, прислушиваясь неосмотрительно, ослабляет бдительность, теряя связь с реальностью на какой-то жалкий миг при очередном взгляде в глаза окровавленного мужчины, чья жизнь сейчас полностью в его безграничной власти. — не делай этого.. — с трудом добавляет жертва едва различимо, в следующий момент болезненно хмурясь от усиливающихся спазмов, током прошедшихся по всему телу. либо сейчас, либо никогда. Один решается. однако, секундного помутнения, едва заметной эмоциональной слабости, оказывается вполне достаточно, чтобы выбить его из состояния предельной концентрации разрядом электрошокера, изошедшим от браслета мгновенного контроля, так некстати обвивающего руку. Один качнулся в сторону, ухватившись за пронзительно пульсирующее запястье, что послужило прекрасной возможностью для бесчисленного количества надзирателей — ударом в голову со спины юношу оглушили жесточайшим образом, без шансов на попытку сопротивления. и прежде чем Крил успел хоть как-нибудь сориентироваться — под его кожу ввели вмиг атрофирующий любую попытку применения сверхъестественных сил, несказанной мощи воздействия препарат, доселе хранившейся в секретном сейфе лаборатории, куда имелся доступ лишь у Бреннера и главного лаборанта — профессора Хиллари, который, собственно, и ввёл сыворотку в кровь подопытного. действие сверхъестественных способностей оборвалось внезапно — Мартин, едва заметно поддавшись грудью вперёд, на несколько секунд завис под потолком, после чего тяжелым грузом устремился к полу в соответсвии со всеми законами гравитации. если бы не цепкие руки вовремя подоспевших охранников — он бы, наверняка, разбил себе голову впоследствии. в итоге — для доктора всё обошлось сравнительно безболезненно, чего не скажешь о Генри: молодого человека жестоко скрутили, грубо вывернув руки за спину и насильно опустив ударом тяжёлого форменного сапога в ногу, на колени. струйка крови всё ещё стекала от ноздри к бледным, искусанным губам, что придавало поверженному мятежнику ещё более жалкий вид в собственной нынешней беспомощности. Хиллари неспешно приблизился к Мартину, стоявшему несколько поодаль, уже собственными усилиями державшемуся на ногах довольно крепко — протянул Бреннеру небольших размеров металлический саквояж в результате того, как мужчина отрицательно качнул головой, что явно обозначало ненадобность в вопросе оказания медицинской помощи: Один не успел нанести серьезных увечий, если не считать невероятной силы удар спиной о плитку, который Бреннер перенёс на удивление стойко, без видимых последствий. перед глазами вдруг всё начало плыть от явного переизбытка ощущений — ослабшее тело, пребывающее в подчинении специально обученного конвоя, сильно подводило. Генри, согнувшись пополам, всё ещё стоя на коленях, со скрученными за спиной руками, сплюнул вмиг наполнившую ротовую полость кровь, причём, замечая тут же перед собственным носом блестящие лакированные туфли. ощущение пустоты наполнило вмиг обмякшее сознание. что будет дальше — лишь жалкое подобие существования, самообман, голограмма. Крил отныне готов принять любой расклад. он ненавидел конвойных, ненавидел Мартина за его пронзительные глаза, но более всех — ненавидел себя за секундную слабость, стоившую ему самого ценного — свободы. к правой стороне шеи, практически возле сонной артерии, прижалось нечто холодное, металлическое. юноша поднял опустошенный взгляд. — ты сделал свой выбор, мой мальчик. я бы мог устранить тебя, как особо опасный экземпляр после всего, что ты только что натворил… пауза. Крил шумно сглотнул, ощущая крепнущее давление металлической штуки на нежную кожу шеи, не отрывая взор от глаз доктора. ныне очищенное от крови, с уродливым шрамом вдоль щеки, лицо Бреннера было искренне омрачено глубочайшим сожалением, состраданием даже. Один непроизвольно сжался, ожидая худшего, будучи готовым ко всему. по крайней мере — он не предал себя, своё сознание. — ..изолировать, убить, отрядить на бесконечные, мучительные опыты. — бесцветно продолжал Бреннер. юноша вдруг почувствовал жгучую боль там, куда упиралось что-то, напоминающее отдалённо, если верить ощущениям, дуло пистолета. — ты мне нравишься, Генри. и я не отказываюсь от идеи подчинить тебя, ведь ты — моё лучшее творение, совершенное во всём. только вот эгоистичное. непростительно.. вскрикнув отрывисто, Один резко опустил голову, не в силах более отвечать на подчиняющий, властный взгляд Бреннера. он повержен, уничтожен окончательно. теперь ничто не имеет значения. совершенно ничего. холод металла исчез, оставляя после себя саднящее покалывание. что-то инородное проникло под кожу. — на меня смотри. собственническое прикосновение чужих шершавых пальцев грубо вздёргивает острый, юношеский подбородок и Генри с призрением к себе чувствует, как по щекам от внезапного движения головы начинают неконтролируемо течь слёзы унижения. ладонь доктора сжимает челюсть до боли, без церемоний, заставляя загнанно дышащего подопытного завороженно глядеть в такие адски-пленительные глаза «папы». — в твоей шее — самоустраняющийся чип, исключающий телекинез и любое другое проявление сверхъестественных сил. попытаешься его изъять — разорвёт на куски в считанные секунды. а если вздумаешь покинуть лабораторию — мы выследим тебя по встроенному вовнутрь этого малыша сигналу GPS. понимаешь это? отвечай. — да. напор давления чужой ладони, сжимающей челюсть, становится ощутимее. Бреннер снисходительно качает головой. — правильно отвечай. — да, Папа. — вот так, милый. гораздо лучше. горячие пальцы плавно перемещаются к тому месту, в которое минуту назад был вживлён ограничитель свободы: маленькое электрическое устройство размером с таблетку завораживающе выделяется под нежной, молочно-белой кожей юноши. Бреннер чувствует его, нащупывает бережно, почти осторожно, до щекочущих ощущений, самими только подушечками пальцев передвигая чип едва ощутимо без особенных усилий, слегка надавливая. Генри отчего-то стонет загнанно, почти отчаянно, затравленно, как дикий зверь, будучи не в силах разорвать зрительный контакт с подчинившим его человеком. — деваться некуда, мой хороший. с этого момента прошлого — для тебя — не существует. забудь всё. научись контролировать собственное бунтарское сознание. теперь ты — один из нас, сотрудник лаборатории Хоукинса. проект расширяется и нам просто необходимы подготовленные специалисты. — хорошо, Папа. Один чувствует, как пальцы мужчины вновь перемещаются к подбородку, теперь уже властно поддевая самый край челюсти, не позволяя никоим образом спрятать взор. вот он каков, сверхчеловек Генри Крил — разбитый, прямо сейчас в унизительной позе, в окружении десятка охранников, стоит на коленях перед обычным человеком. перед Мартином Бреннером, человеком, который вернул его к жизни и эту жизнь самонадеянно присвоил. — отныне твоё имя — Питер Баллард. контрольный выстрел в голову не терпящим возражений тоном. — да, Папа. звучит совершенно жалобно, сипло. юноша готов поклясться, что замечает в последний момент лёгкую, торжествующую усмешку на губах мужчины, прежде чем полностью потерять сознание. осколками восприятия чувствует, как оказывается в чужих, сильных руках. и почти не сомневается, что несёт его безвольное тело именно Мартин. собственноручно, как заслуженный трофей. тьма поглощает его беспощадно. и на сей раз пронзительный взгляд Бреннера вместо тёплого воспоминания, возвращающего к жизни, служит предательски-острым уколом где-то глубоко под рёбрами.