Имя твое - проклятие

Зиновьев с самого начала догадывался, что добром все это не кончится. Немногословный шахтер-англичанин привел его в свои владения, которые с первого же взгляда дали узнику понять, что ему тут не понравится… За входом открывался своеобразный каменный «холл», тусклый и темный – фонари лишь отчасти рассеивали этот мрак. Из него выходили несколько коридоров-галерей, будто совсем не освещенных: они выглядели черными дырами в мрачных скалах… Туда-сюда сновали грязные, покрытые землей и пылью люди, каждый со своей ношей. Из-за своих черных лиц они казались обитателями гигантского муравейника. Не обращая на них никакого внимания, англичанин подвел Зиновьева к клети, сам отошел куда-то и вернулся с небольшой корзинкой и киркой, вручив все это недоумевающему узнику. Затем шахтер втолкнул его в клеть, качавшуюся над страшной бездной, вошел туда сам и начал разматывать спускную цепь. Железная конструкция начала медленно опускаться вниз с пугающим скрежетом. С каждой секундой становилось все темнее и труднее дышать. Англичанин был абсолютно спокоен, но Зиновьева чуть не трясло. Ему казалось, что эта темнота сейчас поглотит их… Внезапно клеть остановилась, и шахтер подтолкнул узника наружу. Григорий вышел, со страхом оглядывая каменные своды. Они были где-то очень глубоко под землей. Людей, кроме них, здесь не было, да это и неудивительно – никто бы не согласился работать в такой темноте и смраде. Зиновьеву почему-то вспомнились рассказы о мрачных подземельях замков на Луаре, но он был уверен, что здесь все равно страшнее. Подземелье небольшое, там никаких сюрпризов нет, а в этой темноте черт знает, что может случиться… Уверенно направившись в один из тускло освещенных коридоров, англичанин принялся объяснять Зиновьеву, что от него требуется, используя слова, мимику и жесты. Постепенно узник начал его понимать. Шахтер – его, кстати, звали Рэнди Макмиллан – сообщил, что они сейчас спустились на третий уровень шахты, самый низкий, и что узнику стоит хорошенько запомнить дорогу, потому что дальше он будет преодолевать этот путь в одиночку. Работать предстояло около пяти часов, на случай внезапного голода с собой имелась предусмотрительно заготовленная еда. Сама же работа казалась простой – долбить камень, пока не попадутся вожделенные алмазы. Хотя, как можно работать в таких условиях, Зиновьев себе не представлял… Из полутемного коридора выходили еще три. Макмиллан уверенно свернул в крайний справа, объяснив, что номер этой галереи – пятый и что его тоже надо запомнить – там узнику как раз предстояло работать. Коридор оказался небольшим и заканчивался пещерой, кое-как освещенной одним-единственным фонарем. Англичанин показал на углубление в стене пещеры, пару раз стукнул по нему киркой, вернул ее узнику и, пробормотав что-то неразборчивое, ушел. Скоро стихли его шаги вдали. Вот тогда Зиновьеву стало по-настоящему страшно. Он остался один в этих темных катакомбах, которые, казалось, вот-вот обвалятся и погребут его под обломками… Чтобы отвлечь себя от подобных мыслей, Григорий решил попробовать поработать. Макмиллан управлялся с киркой довольно легко – хотя, впрочем, у него наверняка и опыт солидный, и руки покрепче… Отставив корзинку с провизией в сторону, узник вооружился киркой и стукнул ею по каменному выступу. Тот не шелохнулся. Зиновьев ударил еще раз, посильнее – ничего не последовало. Разозлившись, он грохнул по выступу что было сил и тут же боязливо отскочил, почувствовав движение камня и испугавшись, что сейчас все рухнет. Однако ничего не рухнуло, а на выступе появилась крупная трещина. - Ничего себе, - удивленно пробормотал Григорий, - это сколько же раз я должен по ней ударить, чтобы хоть немного продвинуться вглубь… Впрочем, выбора у него не оставалось, и Зиновьев, сняв пиджак (неизвестно по какой причине они с Каменевым попали в ад, что называется, «при полном параде»), продолжил штурмовать выступ. После часа безрезультатных потуг узник почувствовал невыносимую боль в руках. А ведь это было лишь начало… Ему захотелось вдруг вырваться, убежать отсюда в более безопасное и гостеприимное место, но в то же время будто какая-то странная сила держала его здесь. Григорий даже поднял голову, чтобы проверить, нет ли кого сверху, над ним – нет, одни сталактиты. Но что-то будто заставляло узника двигаться и работать, угрожая в противном случае превратить его самого в камень… Машинально пытаясь чем-то себя занять, Зиновьев изучил содержимое корзинки. Хлеб и вода – что и говорить, прекрасный рацион для пленника. Отхлебнул пару глотков и сделав глубокий вдох, узник вернулся к работе. Может, его выпустят отсюда, если он быстро справится с работой, если вообще справится… Каменный выступ трескался, однако разрушаться не спешил, требуя все больше и больше сил для своей ликвидации. К концу третьего часа закончилась вода, еще через полчаса – хлеб, а минут через пятнадцать обессиленный Зиновьев прислонился к стене пещеры и медленно сполз по ней, безнадежно испачкав и даже кое-где порвав рубашку. Это был предел. Почти выронив кирку на пол, узник прижал колени к груди и опустил голову. За что, за что на него обрушилось все это?! Что за бесконечные муки? Сначала сидеть полтора года в одиночной камере, тщетно пытаясь разжалобить мерзкого усатого выродка, потом, будучи политически и морально убитым, окончательно втоптать себя в грязь на процессе в надежде на спасение хоть чьей-нибудь жизни и получить за это пулю в затылок… теперь еще и ад?! Неужели никто не понимает, что довелось испытать, неужели они считают, что этого мало?! Чего же им еще надо, этим тварям… Тут мимо прошел какой-то рабочий и грубо крикнул по-французски: - Чего расселся? Работай давай! - Я только на минуту присел отдохнуть… - О да, конечно! Вставай! Француз не уходил, и Зиновьеву пришлось встать, взять в руки кирку и снова начать долбить по выступу. Впрочем, силу он уже прикладывать не мог, стараясь теперь только не выронить кирку себе на ноги. Он давно потерял счет времени, когда за ним вернулся кто-то из рабочих. Видя, что узник не в состоянии двигаться, его буквально втащили в клеть, подняли наверх и вытолкнули наружу. От солнечного света Григорий даже зажмурился, но немного пришел в себя. По крайней мере, ему хватило сил вспомнить дорогу, вернуться в барак и уже там, рухнув на койку, забыться тяжелым и мрачным сном.