Имя твое - проклятие

Каменев, конечно, не ожидал наказания работой в шахте, однако претензий никаких Дитеру не высказал. Во-первых, наказание есть наказание, и нечего им возмущаться попусту. Во-вторых, узнику предоставлялась отличная возможность побыть наедине с собой и как следует все обдумать. Чем Лев Борисович и занимался, приучаясь к нелегкому труду шахтера. Происходящие ныне события Каменев никогда не смог бы предсказать, а если бы услышал подобное из чьих-либо уст, долго смеялся бы. Шутка ли – его расстреляли, после чего он тут же попал в ад, который, оказывается, существует, и оказался по тамошним меркам страшным грешником! В основном его ругали за политическую шаткость, которая дорого обошлась всей партии, и недвусмысленную помощь Сталину в его приходе к власти. Вкупе с забвением ленинского «завещания» этого оказалось достаточно для того, чтобы Каменева назвали мерзавцем и измучили в пыточной камере. Впрочем, до того их с Зиновьевым – который даже в ад за ним увязался! – встретил Ленин и так смачно обругал, что Лев Борисович впервые усомнился в его дворянском происхождении… Единственное, что хоть немного утешало – наказание Зиновьева, кажется, обещало быть более серьезным, поскольку он в плане грехов значительно превосходил своего соседа. Каменев, до крайности обиженный на него за постоянные малодушные выходки, разругался с Зиновьевым сразу по возвращении от палача. Дело дошло до драки – ну точно как в Верхнеуральском изоляторе! – за что их немедленно вернули в пыточную камеру и истерзали повторно. Зато это крайне напугало их демона, молоденького трусливого немца, и, видно, поэтому наутро его сменил его соотечественник, на редкость хорошо говорящий по-русски. Странно, что и говорить, но на фоне остальных событий даже загадочный Дитер казался чем-то само собой разумеющимся. Льва Борисовича, никогда не поддававшегося религиозной пропаганде, весьма удивил сам факт наличия ада. Неужели он выходит за рамки веры? Ведь Ленин, всячески ругавший религию, тоже оказался здесь… стало быть, человек действительно должен был серьезно нагрешить, чтобы попасть сюда. Свою вину Каменев, в общем-то, понимал и даже в некоторой степени с ней соглашался. По крайней мере, касательно приведения Сталина к власти ему возразить было нечего – впрочем, узник давно уже жалел об этом. А вот с остальными пунктами он был не вполне согласен. Предать имя Ленина забвению – на это не решится ни один уважающий себя большевик. Если же они ведут речь о публикации «Письма к съезду» - так тут претензии надо предъявлять не только ему и Зиновьеву, а всему тамошнему Политбюро, вопрос ведь обсуждался коллективно. Что же касается «политической шаткости», то она, на взгляд Каменева, была мало связана с личными проступками души. Сложно было представить себе эту шаткость как восьмой смертный грех. Загадочно было и то, что их «соучастники» по процессу, зиновьевцы, тоже весьма шаткие в политическом плане, почему-то в ад не попали. За них, видимо, предстояло отчитываться их «предводителю», который начал уже порядком раздражать Каменева. Чуть не трясясь от страха, Зиновьев совершенно не понимал, в чем его обвиняют, и только огрызался в ответ – если не с демонами, то с Каменевым точно. Льву Борисовичу он надоел хуже горькой редьки, и Каменев постоянно просил Дитера расселить их, но немец только усмехался. Видно, нормы ада соблюдались даже в таких вещах. Чтобы не раздражаться лишний раз, узник прекратил всякое общение с соседом и начал приспосабливаться к новому существованию – по словам Дитера, это состояние надлежало называть именно так. Работа в полутемной шахте была тяжелой, особенно для узника, не привыкшего к постоянному физическому труду, зато она располагала к размышлениям – извечным спутникам Каменева. Однако даже постоянный анализ нынешней ситуации не мог прогнать тревогу о судьбе его семьи. Лев Борисович понимал, что Сталин не сдержит своего обещания оставить семьи старых большевиков в покое, но что случится с его собственной, он мог только догадываться. За кого Каменеву было по-настоящему страшно, так это за Таню и за детей – вместе с ленинскими заветами самое дорогое, что у него было.