Имя твое - проклятие

Несмотря на то, что избили Зиновьева порядочно, проявлять к нему сочувствие никто и не думал. Каменев только удивленно покосился, Дитер был в полном восторге и постоянно отпускал ехидные замечания по поводу справедливости этого «мщения». Вдобавок у него появилась мерзкая привычка щелкать узника по затылку – оказывается, там сохранилась рана от пули, которая после сильных избиений начинала кровоточить. Даже дотронуться до нее было больно, но демон как будто специально старался щелкнуть посильнее, чтобы даже в ушах отдалось. Изверг… Размышляя о случившемся, Григорий не мог понять одного: за что эти люди напали на него? Кто они вообще были? Не обязан же он запоминать в лицо каждого расстрелянного! Может, это распоследние контрреволюционеры, с чего это он должен им сочувствовать? Да и вообще, четверо на одного… или пятеро… Зиновьев точно не помнил, сколько их было, но не мог ручаться, что остался бы жив после такой драки, случись она на Земле… А между тем мытарства его на этом и не думали заканчиваться. Однажды Дитер ни с того ни с сего привел его в камеру пыток и познакомил с палачом. Мартин Рюбенаккер, крайне общительный немец, долго тряс руку Григория и рассказывал о своей непростой, но крайне увлекательной работе. Не понимая, в чем дело, Зиновьев прямо спросил, чего от него хотят. Палач радостно отозвался: - Ваш демон сказал, что у вас большой опыт мучения людей. Я решил пригласить вас работать моим помощником! - Что? – ошарашенно пробормотал Григорий. - Все просто! Вот смотрите, есть у нас пленник… Восторженно бормоча, Рюбенаккер притащил какого-то узника, связал ему руки за спиной, а свободный конец веревки перебросил через балку на потолке. Затем, поплевав на руки, палач весело ухватился за веревку и потянул ее вниз. Пока вывернутые руки узника поднимались вверх, Рюбенаккер бормотал: - Тянем, тянем его… надо почувствовать, как у него ноют плечевые суставы… - Прекратите, - не выдержав, выкрикнул Зиновьев, - ему же больно! - Конечно, больно! А какая же пытка бывает без боли? - Это бесчеловечно! Немедленно отпустите его! - Вы с ума сошли? – удивился палач. – Держите веревку и не придуривайтесь! - Не буду. Я отказываюсь пытать человека. - Господин Рюбенаккер, - внезапно произнес Дитер, - вы слышали? Отпустите пленника. Займитесь Зиновьевым. Удивленный, но ничуть не расстроенный Рюбенаккер отпустил веревку, и пленник свалился на каменные плиты, рыча от боли. Палач, однако, совершенно не интересовался его судьбой: он отвязал веревку, взял еще одну и привязал ничего не понимающего Зиновьева к двум колоннам. Узник беспокойно вертел головой, пытаясь выяснить, что с ним сотворят. Внезапно он услышал свист кнута, и тут же страшная боль пронзила его спину… Григорий едва удержался от крика, да и то лишь потому, что за ним пристально наблюдал Дитер, и совсем опускаться в его присутствии было несолидно. Но за первым ударом последовал второй, за ним третий… дальше их было еще много, но Зиновьев уже не считал. Каждый удар оказывался больнее предыдущего. Узник думал, что ни единого клочка кожи на его спине уже не осталось, и палач отсекает куски мяса… С каждым ударом Григорий опускался все ниже и ниже, бессильно роняя голову на грудь, и уже начал терять сознание, но внезапно его отвязали, и Дитер грубо вытолкнул его наружу. - А вы все-таки подумайте над моим предложением! – крикнул вдогонку палач. Не в силах встать на ноги, Зиновьев медленно полз на четвереньках – впрочем, растянутые руки то и дело спотыкались, не слушались своего хозяина. К счастью, пыточная камера была недалеко от их барака (счастье, конечно, было весьма относительное). Кое-как добравшись до дома, узник судорожно потрогал свою спину. Кожа, кажется, еще кое-где была на месте, но прикоснувшаяся к ней рука оказалась обагрена кровью… Спрятавшись в душе, Григорий снял грязную и окровавленную рубашку, уткнулся в нее лицом и заплакал навзрыд.