Имя твое - проклятие

Зиновьев быстро осознал, что в такой обстановке он долго не протянет. К работе, в конце концов, можно было привыкнуть – он уже почти спокойно входил в свою темную пещеру. Побои все-таки случались не каждый день, а без них тело никаких проблем не создавало: к счастью, болезни внутренних органов на существование не распространялись. Но вот гнетущее одиночество снести было невозможно. Дитер обращал на узника внимание только с целью унизить, а Каменев вообще перестал с ним разговаривать. Отходчивый Григорий давно забыл, что в первый день своего существования дрался с другом насмерть, обозленный его оскорблениями, и теперь был почти готов идти на попятную. Стерпеть можно было многое, но только не отвратительное ощущение брошенности. Зиновьев продумал варианты извинительной речи и уже собрался было поговорить с Каменевым, но в дело вмешался случай. Точнее говоря, в его мысли вмешался Дитер и заявил своим хрипловатым голосом: - На выход. Оба. - Почему? – удивленно поинтересовался Каменев, мирно сидевший на кровати. - Потому что господин Рюбенаккер тренирует новичка, которому нужна практика. - Именно на нас? – пробормотал Зиновьев. - Да. Особенно на тебе. Вперед. Не дожидаясь дополнительных расспросов, немец довольно вежливо выпроводил Каменева, менее вежливо вытолкнул его соседа и повел в пыточную камеру. Действительно, Рюбенаккер о чем-то переговаривался с дюжим парнем лет тридцати, фигурой неуловимо напоминающим Дыбенко. С мрачной иронией Зиновьев подумал, до чего подошла бы палачу подобная фамилия. - О! – воскликнул палач, радостно подбежав к узникам и тряся им руки. – Рад вас видеть! Устраивайтесь поудобнее и знакомьтесь с господином Сомовым! «Новичок» развернулся к узникам лицом, больше напоминающим морду разъяренного вепря. - А, жиды! – плотоядно воскликнул он с чисто пролетарской интонацией. – Попили вы у нас кровушки, теперь пора поквитаться… Если бы Рюбенаккер понял хотя бы часть его слов, он не болтал бы так весело, привязывая пленников к дыбе. Не удержавшись, друзья обменялись испуганными взглядами – впервые за все время пребывания здесь. Сомов яростно потянул за рычаг. - Что, - громовым голосом воскликнул он, - нравится, сукины дети? Не услышав в ответ ожидаемого одобрения, он продолжал дергать за рычаг. Каменев мужественно терпел. Зиновьеву мужества не хватало, и с каждым разом он все истошнее кричал, почти срывая голос. Это помогало хоть немного смягчить страшную боль и, возможно (как надеялся пленник), оглушить мерзкого подонка, на месте которого мог бы быть он сам… Впрочем, это привело к обратному результату. - Что ты орешь, как резаный! – крикнул Сомов, не сообразив, что попал в точку: веревки на самом деле впивались в кожу до крови. – Или ты за двоих стараешься? Шутка его реакции не вызвала, а вот за следующим нажатием на рычаг последовал очередной крик. - Ну все, хватит! – Бугай подошел к Зиновьеву и внимательным тяжелым взглядом посмотрел ему в глаза. У узника начала кружиться голова, по спине пробежал холодок. Каким-то не своим голосом Сомов произнес: - Заткнись! Григорий невольно сглотнул. Мерзкий недоносок снова подошел к дыбе и дернул за рычаг. Вновь страшная боль пронзила тело узника, и он по привычке хотел закричать, но… из открытого рта не вырвалось ни единого звука. Зиновьев попробовал было громко матернуться, но вновь ничего не услышал. Каменев с ужасом посмотрел на него. - Что? – нагло захохотал Сомов. – Не нравится? А по мне так самое то! Он продолжал пытку, но Григорий был настолько поражен и охвачен ужасом, что не чувствовал и половины боли. Что с ним сделал этот выродок?! Почему пропал дар речи? Зиновьеву никогда не приходила в голову перспектива разучиться говорить… Он даже не заметил, как Рюбенаккер отвязал их и что-то заботливо пробубнил на прощание. Каменев осторожно вывел друга на воздух, хотя сам от боли еле держался на ногах. - Что с тобой? – участливо поинтересовался он, будто забыв о ссоре. Зиновьев хотел было ответить: «Что со мной сделал этот чертов педераст?!», но со стороны казалось, что он только энергично шевелит губами – из горла по-прежнему не вырвалось ни единого звука. Даже дыхание стало каким-то бесшумным. Поняв, что это все ему не приснилось, Григорий с ужасом схватился за горло. - Ты… ты, что, правда не можешь говорить? – В голосе Каменева слышался неподдельный испуг. Его друг только покачал головой. - Вот это да… Что же он такого с тобой сделал? Не вырвал же язык? Зиновьев вновь отрицательно замотал головой. Такой способ общаться жутко его раздражал, но замены ему пока не находилось. - Неужели гипноз? Григорий пожал плечами. Он никогда не доверял гипнотизерам и предпочитал особенно с ними не контактировать, поэтому слабо представлял себе их методы работы. - Н-да… И что же ты теперь будешь делать? Скорчив презрительную гримасу, Зиновьев опять пожал плечами. Не требовать же у этого бугая вернуть все, как было! Еще в морду даст, чего доброго… Тут у Каменева подкосились ноги, и Григорий осторожно подхватил его. - Спасибо, - пробормотал тот. – Н-да уж… теперь нам точно придется держаться вместе, а? Зиновьев попытался улыбнуться. Его, конечно, радовало то, что примирение прошло так скоро и просто, но… но, ей-богу, лучше бы сегодняшнего дня вовсе не было.